Помоги проекту - поделись книгой:
В его сердце прибавилась новая тревога, новая боль — человек не уходит бесследно.
Недавно здесь жил Саша. Они вместе возвращались из госпиталя, вместе учили уроки и, засыпая, делились друг с другом всеми своими горестями. Чтобы не мешать им, тётя Дуня переселилась в маленькую комнатку, где раньше жила Таня. И мальчики допоздна засиживались вдвоём, в дружеской откровенности облегчая свою тревогу, утешая друг друга и мечтая вместе о возвращении родных. Теперь Саша ушёл… Маленькая квартирка опустела… Милый, заботливый Саша как будто унёс с собой тёплый уют их дома. Он так умело и хлопотливо прибирал комнату, заставлял Васька мыть посуду; они вместе варили суп и к приходу тёти Дуни подогревали чайник. Саша всегда знал, что кому нужно, и трогательно заботился обо всех. Когда они оба вечером возвращались домой, он не ложился спать, поджидая тётю Дуню.
— Ты знаешь, она за день так натопчется, что по ночам стонет, — озабоченно говорил он. — У неё болят ноги. Надо ставить их в таз с горячей водой, это очень помогает.
И, убедив тётю Дуню опустить ноги в таз с водой, он радовался, когда она, вздыхая, говорила:
— А ведь и правда помогает, Сашенька. Спасибо тебе, деточка моя!
У Саши набралось здесь столько дел, что, торопясь к своим, он никак не мог уйти и всё поучал Васька:
— Ты комнату утром прибирай. И посуду мой, как только поешь. А придёшь вечером — и сразу ставь воду. Тёте Дуне трудно, она уже старенькая… И вот ещё что, Васёк, — Саша понижал голос: — ты заглядывай в её комнатку перед сном. Она всё шьёт что-то и засыпает сидя. Надо тихонько разбудить её и свет погасить, а то, знаешь, мало ли что…
Васёк удивлялся:
— Да откуда ты знаешь, что она засыпает?
— Да я её будил не раз. Ты не забывай этого, Васёк!
В последний вечер перед приездом Сашиных родных мальчики долго не ложились. Тётя Дуня тоже сидела с ними и часто вздыхала.
— Заскучает теперь мой-то, — сказала она, поглядывая на Васька, и тихо, не желая обидеть племянника, добавила: — И мне, старухе, без тебя, Сашенька, скучно будет.
— Я буду приходить к вам. Мы с Васьком никогда не разлучимся, — утешал её Саша.
— Жизнь большая — ан и разлучитесь. Кончите школу, разбредётесь кто куда… А кем же ты будешь, Сашенька? Какую профессию себе мечтаешь, сердечный такой?
— Я? — Саша густо покраснел, смутился. — Я учителем буду. Если, конечно, смогу… если примут меня!
— Учителем?
— Конечно! Я бы хотел… А если не примут меня, тогда уж… — Чёрные глаза Саши сделались грустными, он легонько пожал плечами. — Тогда уж хоть на учёного какого-нибудь выйду…
— На учёного? — Васёк громко расхохотался. — Чудак! «Хоть на учёного»… Так ведь учёным потруднее стать, чем учителем!
Тётя Дуня тоже улыбнулась:
— Что это ты, Сашенька, учёного к учителю приравнял?
— Я и не приравнял! Вовсе не приравнял! Учёным каждый может быть. Для этого только книги и голова нужна. Учись, учись — и будешь! А вот учителем — это не каждый. Ведь учитель живых людей растит. Ему надо быть таким, чтобы всё понимать, надо быть справедливым — и наказывать зря нельзя, и прощать нельзя зря… Ну, мало ли чего надо, чтоб быть учителем! Разве это легко из какого-нибудь плохого человека сделать хорошего? А у него сколько в классе людей сидит — не все ведь хорошие бывают. Нет, я знаю, что говорю! Я об этом часто думаю! — горячо сказал Саша. — Ну что ты смеёшься, Васёк?
— Ха-ха-ха! «Хоть на учёного»… Вот так Сашка! — хохотал Васёк.
Но тётя Дуня уже не смеялась.
— Не знаю, кем будешь, — серьёзно сказала она Саше, — но где бы ты ни был, Сашенька, люди тебя оценят.
— А меня? — ревниво спросил Васёк.
Тётя Дуня любовно оглядела племянника, потом, как бы сравнивая его с товарищем, перевела глаза на Сашу:
— На том свет стоит, чтоб люди были разные. Ты, Васёк, своё возьмёшь, но Сашей тебе не быть.
— Не быть, тётя, — согласился Васёк. — Саша сам по себе, а я сам по себе.
Теперь Саша ушёл к своим родным. Васёк и тётя Дуня остались одни.
Васёк взглянул на часы и вскочил:
«Поздно уже! Что это мне нужно сделать? Чайник подогреть? Да тётя Дуня легла уже, наверно!»
Он на цыпочках вышел в кухню, заглянул в маленькую комнату. Тётя Дуня крепко спала, низко склонив голову над столом.
«Без чая заснула… устала, видно, очень». Он посмотрел на седую голову с ровным, как ниточка, пробором. Какое-то давнее, детское воспоминание сжало ему сердце. Неужели это он, Васёк, назвал когда-то тётю Дуню ведьмой?
Васёк поглядел на мозолистые худые руки с тёмными пятнами на кистях, на ноги, обутые в старые башмаки с растоптанными подошвами.
«Не сняла даже…» — подумал он и, бросившись в кухню, схватил таз. Но таз вырвался из его рук и с грохотом упал на плиту.
Тётя Дуня вздрогнула, проснулась:
— Васёк!
Васёк бросился к ней, припал к её плечу:
— Ничего-то я не умею… Тётя, не спи, я тебе воду согрею!
— Что ты, что ты! — смутилась тётя Дуня. — Я сама согрею воду. Ложись спать, голубчик.
Но Васёк всё-таки побежал на кухню, нагрел воду и заставил тётку опустить в таз ноги.
— Это ты вместо Саши, что ли, меня балуешь? — спросила тётя Дуня.
— Он велел, — сознался Васёк.
— Ишь ты… — тихо сказала тётя Дуня и, глядя куда-то вдаль, задумалась.
Васёк не знал, о чём она думает, но он видел, как постепенно светлели её глаза, как на рыжих, словно выцветших от солнца ресницах оседала влага скупых, непролившихся слёз.
Васёк вдруг представил себе её одну, в этой комнате, дни и ночи ожидавшую известий о любимом брате, о племяннике. Кроме них, у неё никого не было на свете.
— Ишь ты! — снова повторила тётя Дуня, и далёкий, ушедший в себя взгляд её остановился на племяннике. — Вот ведь как… Пожил с нами Саша и ушёл. А от доброго сердца своего и нам с тобой что-то оставил, чем-то хорошим с нами поделился. Вроде как посеял добрые семена твой Саша, а мы глядим… Словно бы взошли они у нас, принялись…
Васёк взволновался. Что-то в тётке вдруг напомнило ему отца в минуты их задушевных вечерних бесед. Бывало Васёк сердитым шопотом жаловался ему на эту самую тётку, а отец, мягко улыбаясь, говорил:
«Конечно, Рыжик, человек она старой закалки, привыкла в своей коробочке замыкаться, а вот поживёт с нами, новых людей повидает — и помаленьку от старого начнёт отходить. Не понимает ещё новой жизни, что с ней сделаешь… — И, притянув к себе Васька, лукаво улыбаясь, шептал ему на ухо: — Она всё нас с тобой переучивает вроде, а мы её помаленьку в нашу сторону гнём… Душа-то у неё советская, ну и откликается. Только помаленьку надо, Рыжик… К старым людям молодые всегда должны быть снисходительны, ты это запомни…»
Васёк старался быть снисходительным. Но теперь этого больше не требовалось. Всё, что говорила и делала тётя Дуня, вызывало в Ваське чувство гордости и уважения. По-новому встретила она его товарищей, по-новому относилась к людям, и даже в их дворе Васёк часто слышал, проходя мимо женщин:
«Надо Евдокию Васильевну спросить. Это человек безотказный, всегда найдёт, чем помочь…»
— Тётя Дуня, — серьёзно сказал Васёк, — ты нам с отцом самая родная. Побереги себя… Я тебе всё делать буду, только скажи, если не догадаюсь чего…
НА ДЕЖУРСТВЕ
В бывшем четвёртом классе «Б» стояли рядами больничные койки. Раненые, прикрытые тонкими байковыми одеялами, полулежали, полусидели, облокотись на подушки. На белых тумбочках, придвинутых к кроватям, стояли стаканы, покрытые марлей, лежали стопками газеты, журналы и письма от родных. Ветер, залетающий в открытое окно, наполнял комнату свежим запахом молодой зелени.
Был тихий послеобеденный час, но никто не спал. Сегодня комсомольцу Васе сделали тяжёлую операцию. В палату время от времени входила старшая сестра и тихонько трогала Васину руку, быстрыми, умелыми пальцами нащупывая пульс.
Раненые поднимали головы с подушек и с сочувствием глядели на бледное лицо с большим пухлым ртом и тёмными кругами вокруг плотно прикрытых глаз.
Вася был самым юным в палате, и старшие бойцы питали к нему отцовскую нежность.
— Операция прошла благополучно, да крови много потерял, — шептал, перегнувшись к соседу, боец с забинтованной рукой.
— Ну ведь тут врачи, уж они знают… А если в палату принесли, значит ничего, — тихо откликнулся кто-то со своей койки.
Нина Игнатьевна строго посмотрела на говоривших и покачала головой.
Нюра Синицына сидела около постели пожилого раненого сержанта и, положив на книгу листок бумаги, писала под его диктовку письмо.
— Ну вот! Это всё мы с тобой описали, — говорил ей раненый. — А теперь ты от себя приписочку сделай. Ведь моя дочка тоже пионерка. Вот и напиши ей, как подружке. Есть ли у них там госпиталь? Напиши, пусть пойдёт поухаживает за ранеными. Радуются, мол, нам бойцы, любят детей. У каждого своя семья далеко, скучают они, дорога им наша ласка. От себя напиши…
Нюра взяла чистый листок:
«Здравствуй, дорогая подружка…»
Раненый сержант взглянул на первые, нерешительные строчки и закивал головой:
— Вот-вот… А как же тебе её назвать? Ясно, подружка…
За окном тихо качнулась тоненькая берёзка и, положив на подоконник ветки с лёгкими весенними листиками, заглянула в комнату.
Вася глубоко вздохнул и зашевелился. На чистом лбу его выступили мелкие капельки пота. Старшая сестра нагнулась к больному, вытерла марлей его лоб и тихонько позвала:
— Вася…
Нюра быстро оглянулась; раненые, морщась от боли, приподнялись на койках. Вася открыл светлые глаза, жадно глотнул воздух запёкшимися губами.
— Пить хочет, — сказал тихо кто-то с дальней койки.
Нюра схватила стакан, звякнула графином.
— Тсс… нельзя ему после наркоза… — зашумели на неё со всех сторон раненые.
Нина Игнатьевна сделала строгое лицо:
— Тише!
Вася снова открыл глаза. Большой рот его дрогнул слабой улыбкой:
— Я знаю… нельзя мне…
Все заулыбались.
— Ну вот, теперь всё в порядке. Вечерком, пожалуй, в шахматы сразимся! — весело пошутил молодой красноармеец, поправляя съехавшую на лоб повязку.
Вася вытянул руку, провёл по одеялу, поднял тревожный, вопросительный взгляд на сестру.
— Всё хорошо, Вася! Теперь на поправку пойдёшь! — заверила его Нина Игнатьевна. — Лежи спокойно.
Она встала, взяла со стола графин с водой и, прикрывая его полотенцем, вынесла в коридор. Вася увидел озабоченное лицо Нюры, подозвал её глазами. Нюра поспешно бросилась к нему.
— Ног не чувствую… — прошептал Вася, с усилием приподнимая голову.
Молодой красноармеец с повязкой на лбу подошёл к его кровати, откинул одеяло. Вася поглядел на свои забинтованные ноги и, облегчённо вздохнув, опустился на подушку-
— Ну, убедился, что ноги целы, теперь лежи спокойно! — пробасил пожилой, бородатый сержант Егор Иванович, под диктовку которого Нюра писала письмо. — Отойди, дочка, от него! А куда вы собрались, хлопцы? Дайте ему покой. Успеете наговориться! — урезонивал он раненых, подошедших к постели товарища.
Но несколько молодых бойцов уже уселись около Васи и, запахивая длинные халаты, ласково заглядывали ему в лицо:
— Теперь здоров будешь, Вася! Ещё и повоюешь!
— Уйдите, пожалуйста, не разговаривайте, — попросила Нюра. — Вот наши ребята обрадуются! — шепнула она Васе. — Они ведь ещё не знают, что операция хорошо кончилась.
Прошло уже много времени с тех пор, как Вася прибыл в госпиталь. Первая операция не дала желаемых результатов. Вася долго был в тяжёлом состоянии, а когда наконец пришёл в себя, оказался разговорчивым и общительным. Однажды, увидев на дежурстве ребят, обрадовался:
— Здорово, пионеры! Я — комсомолец, до войны вожатым был.
И, выпростав из-под одеяла худую руку, протянул её мальчикам. Мальчики по очереди подержали эту руку, потом присели на его койку и разговорились. Они рассказали ему, как жили на Украине, как приехали, как начали учиться.
Вася живо интересовался всем, расспрашивал, просил почаще навещать его.
С тех пор о Васе ребята не говорили иначе, как «наш Вася».
Нина Игнатьевна положила комсомольца в палате «4 Б». Эта наклейка на двери бывшего класса так и оставалась нетронутой, поэтому скоро и палату стали называть «палата 4 Б»-Ребята больше всего любили дежурить в этой палате. Вася постепенно рассказал им, где и как он был ранен, вспомнил 4-ю батарею и долго, с любовью говорил о своём командире.
Этого командира теперь звали в палате просто «Васин герой». Молодой комсомолец любил говорить о нём в вечерние часы, когда, перегнувшись друг к другу через спинку кровати, красноармейцы вели задушевные беседы о доме, о родных, о далёких и близких. Родные были и у Васи, но ни о ком не вспоминал он с таким жаром, как о своём командире, который, по всем вероятиям, остался лежать далеко-далеко в снежном поле, где на 4-й батарее вместе с Васей, плечом к плечу, они уничтожали танки врага.
Поделиться книгой: