Помоги проекту - поделись книгой:
— Простите его, Владимир Васильевич!
— Коваленко — лучший следопыт отряда!
— Боря бывал в пещерах и знает, как их изучать...
Пошептавшись с провинившимся, из шеренги выступает капитан отряда Костя Снежков, серьезный и подтянутый, как сам Владимир Васильевич, которому он во всем подражает.
— Товарищ руководитель! Коваленко дал мне честное комсомольское слово исправиться. В общем, ручаюсь за его поведение. Ну, а спать мы будем под моим одеялом, оно у меня большое...
По шеренге прокатывается веселое оживление. Коренастый девятиклассник Борис Коваленко, тот, что сбивал шляпы и забыл одеяло, поднимает голову. В его умных, с хитринкой глазах появляется надежда. Смутившись, он пытается пригладить на голове хохолок непокорных волос.
— Владимир Васильевич, я просто… ну...
Руководитель улыбается:
— Хорошо, беру под честное слово... Мне нравится, как вы стоите за товарища. Так нужно поступать и в походе: все за одного и один за всех... Итак, юные следопыты, напра-во! К вокзалу, ша-а-гом марш!
Колонна двинулась, но руководитель медлит с отходом. Он смотрит вслед ребятам, вспоминая дни своего детства, окрашенные последним заревом гражданской войны, когда сабля бандита и обрез кулака, голод, холера, зимняя стужа пытались сокрушить то, что не удалось всем армиям интервентов и белопогонников. Тогда четырнадцатилетним подростком он долго разъезжал беспризорником по всей Украине.
И, странное дело, не холод буферов, не вечное недоедание и грязные, едва прикрывавшие тело лохмотья приходят на ум. Нет, он видит бесчисленные пути-дороги, по которым двигался где пешком, где товарным составом, где прицепившись к кузову автомашины. И пусть его юность совсем непохожа на светлое время ребят послеоктябрьско-го поколения, но она кажется ему такой бесконечно милой и безвозвратно утерянной, что он глубоко вздыхает и тщательно вытирает ладонью увлажнившиеся уголки глаз.
Юность — весна человеческой жизни! Ничто не в силах тебя вернуть. Но ты не уходишь бесследно. Ты остаешься в душе, как первая радость познанья, как первая оттепель чувств, когда так по-весеннему сверху чарует небо, снизу манит земля и зовут, увлекают дороги!
Край неожиданностей и контрастов
Разные есть земли на наших родных просторах, и различны идущие по ним дороги. Есть края, облик которых определяется с первого взгляда. Их скромная красота трогает сердце, а бесхитростные пути, протянувшись стрелой к горизонту, лучше всего подчеркивают ровный характер. И нужны перемещения в сотни километров, чтобы заметить в примелькавшемся ландшафте какие-либо другие черты.
Есть земли в голубых покрывалах рек и озер, в зеленых накидках лесов и трав, окутанные фатою туманов. Они кажутся таинственными и необычными. Не сразу убеждаешься, что под этой нарядной одеждой скрыта все та же знакомая с детства краса.
И есть, наконец, страны-загадки и дороги-змейки, где не перестаешь изумляться контрастам, которые подстерегают тебя на каждом шагу; есть края, где и зимой греет щедрое солнце, а горы, равнины и море, столкнувшись друг с другом, соревнуются не только в рельефе и красках, но и во всех проявлениях жизни.
К таким немногим краям относится Крым.
Удивительна даже форма крымской земли: она похожа на ромб, вписанный в разноцветную синеву трех совершенно различных морей — Черного, Азовского и Гнилого (как часто именуют Сиваш). Ромб ориентирован почти точно на север, его диагонали равны двумстам километрам. Правильная геометрическая форма заметно искажается лишь впадиной Евпаторийского залива, причудливым наростом Керченского полуострова да пристроившимся несколько сбоку мостом Перекопского перешейка, связывающим «почти-остров» с великой русской равниной.
Степь, пробравшись с севера мостом перешейка, разлеглась и в Крыму, вдоль Сиваша. По всем другим направлениям она постепенно принимает холмистый характер, особенно — в затупленном клине Тарханкутского полуострова и в противолежащем ему керченском придатке. Еще заметнее скатерть степей сморщивается к югу, где встают три высоких вала параллельно друг другу и с нарастающей силой, как настоящие волны прибоя! Круто обрываясь к Черному морю, они готовы были уже перехлестнуть через гребень, да так и застыли в виде дугообразно изогнутых гряд.
Главная из них вздыбилась у самого моря. Географически она прослеживается на ста пятидесяти с небольшим километрах: от светлых обрывов мыса Айя, близ Балаклавы, до темных, но столь же крутых стремнин Карадага между Феодосией и Судаком. Наибольших высот (до 1543 метров) гряда достигает против Гурзуфа, постепенно снижаясь к мысу Айя и к Карадагской вулканической группе. Только в Восточном Крыму этот каменный вал, как бы столкнувшись с какой-то преградой, теряет всю свою стройность и разливается кипенью мелких, неправильных волн. В центре горного Крыма совсем одиноко высится шатер Чатырдага (1525 метров).
Приморские скаты главной гряды образуют узкую по-лоску земли. Это и есть Южное побережье — жемчужина крымской природы. С севера его охраняют горы, с юга — незамерзающее море, а доступ к флангам оберегают два стража — белокурый великан Айя и темно-русый гигант Карадаг. Расширенные площадки на гребнях гряды получили название яйл. Северные, лесистые, склоны ее вместе с третьей грядой, а также срединной, или второй, разрезанной речками на мелкие части, составляют область предгорий.
Такова рельефная карта Крыма, географический облик его настоящего.
Можно прочесть и прошлое крымской земли, записанное в обнажениях горных пород. Ученые давно доказали, что море в прошлом не только окружало Крым, но и при-нимало участие в его созидании: везде преобладают напластования бывших осадков. Внедряющиеся в них вулканические породы редко выходят на поверхность земли, главным образом между Гурзуфом и Алуштой.
Интересно строение главной гряды: ее светлые мраморовидные известняки подстилают преимущественно темные, почти непроницаемые сланцы. Между пластами главных пород зажаты, как закладки среди книжных страниц, песчаники и напоминающие бетон конгломераты; впрочем, известняки часто налегают на сланцы и прямо, без промежуточных включений.
Не всегда удается даже ученым прочесть первозданную книгу. Пласты спрессованных и сильно помятых давлением сланцев, к примеру, — это немые скрижали, на каменных страницах которых осталось немного записей. Другие осадочные породы богаче иероглифами древней истории — отпечатками бывших растений и окаменелостями бывших животных. Читая такие замысловатые знаки, геологи выяснили, что главная гряда не только высочайшая, но и старейшая среди трех. Есть кряж еще древнее. Поднялся он из зыбкой колыбели средиземного океана Тетис раньше гигантской дуги Карпат и многих хребтов Кавказа и долгое время был небольшим островком в венце из коралловых рифов, затерявшимся в водных просторах.
Предполагаемые кратковременные связи маленького островка с расположенной к югу и затем погрузившейся в воду Понтидой придали ему средиземноморский характер, особенно в облике южного побережья. Тарханкут, этот обломок древней Добруджи, дает представление о Северном Причерноморье Балкан, а Керченский полуостров, отделенный от праотца устьем древнего Дона, позднее расширившимся в морской пролив, стал местом биологических и иных связей с предгорьями Северного Кавказа и Черноморским побережьем его. Наконец, вынырнувшая из моря присивашская степь окончательно связала одним узлом эти разнородные обломки; она же присоединила их к Русской равнине, как драгоценный брелок-подвесок, впитавший изумительное богатство форм. Образно это сумел показать, вопреки лермонтовским строкам («На севере диком...»), безвестный садовник Кореизского парка; им посажены рядом, в необычном соседстве, и стройная южная пальма и могучая северная сосна.
Ландшафтное богатство Крыма не укладывается в рамки Причерноморья, оно выходит далеко за его пределы. Недаром при съемке приключенческого фильма «Дети капитана Гранта» постановщики сумели осуществить кругосветное путешествие, почти не выезжая из Крыма: степи Австралии снимались на Никитской яйле, патагонское побережье Америки — в окрестностях Судака, хаос каменных глыб на склонах Анд — под горой Демерджи, близ Алушты. И специалисты-географы, просмотрев заснятые кадры, вполне одобрили их.
В Крыму все недалеко и все неожиданно. Небольшой переход по кустарниковым зарослям приводит к вековым заповедным лесам, величию которых поражается даже тот, кто бывал на Кавказе. Восхождение на отколовшийся от Ай-Петринской яйлы массив Бойко завершается открытием бездны каньона, который и на Карпатах звали бы только Большим. Изумительная сама по себе долина Красного Мака раскрывает в своем окончании грозные, четырехпалые бастионы горы Мангуп; подобной природной крепости, усиленной стенами, башнями и другими сооружениями человеческих рук, не сыщешь во всей Европе.
Становление крымской земли еще не закончено. Родная мать ее — море — не очень-то жалует свое детище: оно стремится отнять многие прибрежные участки. Особенно заметно наступление моря в районе знаменитых Севастопольских бухт; доказано, что последние — это бывшие устья оврагов и Черной речки. Наступление идет и под Перекопом. Может быть, в отдаленном будущем «почти-остров» станет настоящим островом, каким он и был когда-то. Единственной четкой границей между черноморским заливом Каркинит и Сивашом станет тогда высоченная дамба Северо-Крымского канала с бережно подправляемым из столетия в столетия лотком для пресной воды.
Опускание Крыма заметно не всюду; древнейшая часть полуострова в пределах современного Судакского района слегка приподнимается под напором тех же подземных сил, которые вызывают непрекращающиеся судороги крымских землетрясений, к счастью редко достигающих разрушительной силы. Свидетельством продолжающегося становления Южного Крыма являются мощные обвалы крутостенных гор, оползни, с трудом сдерживаемые человеком, и стремительный размыв оврагов, еще не выработавших необходимого профиля. Идет уже не коренная перестройка рельефа, а кропотливая отделка его. Так скульптор, закончив обтесывание мраморной глыбы фигуры, приступает затем к тщательной обработке.
Гораздо заметнее во времени преображает Крым сознательная деятельность человека. Советские люди умеют влиять даже на микроклиматы, создавая озера пресной воды, меняя течение рек или отражая набег суховеев щитом зеленого заслона. Они обогащают флору и фауну, продвигают южные культуры на север, меняют почву и сам рельеф: здесь — копая большие карьеры, там — срезая бугры.
Крым — не только богатейший ботанический сад с его двумя тысячами акклиматизированных и почти таким же количеством диких растений, не только уникальный геолого-географический музей под открытым небом, или, по выражению академика Б. Д. Грекова, «исторический заповедник Советского Союза». Это край высокоразвитой разнообразной промышленности, цветущая область виноградников и садов, всесоюзная здравница и верный страж юго-западных рубежей нашей великой Родины. В довершение всего — это рабочее место писателей, Парнас поэтов, палитра художников и нотный стан музыкантов; это край вдохновения и мечты.
В слове Крым слышится многое: шум высокогорных лесов и журчание водных каскадов, шелест ветра и грохот прибоя, звон невидимок цикад и рев красавцев оленей. Неописуемы медвяные нектары яйл и сказочные свечения моря, крупнозвездные крымские ночи и алые полыхания зорь, безумное цветение весен и гобелены цветных осеней, где основой — лучи полуденного солнца, а вышивкой — золото листьев, серебро паутин и алмазы утренних рос!
Карстовые[2] ландшафты Крыма
Хорошо, если тот или иной край можно рассматривать сверху с каких-либо обзорных точек. В Крыму их много, но нет в нем лучшего пункта, чем верхнее плато Чатырдага. И хотя туристы, забравшись сюда, спешат лишь на высшую точку, право же, стоит пройти и в другой конец — к обрывам Ангарского мыса (Ангар-бурун — 1453 метра). Он выше известной вершины Ай-Петри и также украшен скалистым гребнем с пиками торчащих зубцов.
Стоя здесь, невольно любуешься не только панорамой далеких гор и крымской степи, но и долиной Салгира, которую в самом верховье принято именовать Ангарской. Являясь пониженным сбросами участком суши (грабеном), она врезается в самое сердце главной гряды. Ее форма и цвет напоминают зеленый листок, зазубренный по краям. Десятки мелких и крупных оврагов устремляются к ручью Ангара, как жилки листа к своему черешку.
Есть в этой долине-листке еще один важный нерв — шоссе, связывающее Симферополь с Алуштой. Движение на нем не затихает никогда, разве при снежных заносах. С высоты скалистого мыса постоянно видны десятки машин, крошечных сверху и похожих на деловито снующих жуков. По просеке, проложенной в лесах напрямик, шагают мачты высоковольтной линии; связавшись в единую связку, крепко расставив железные ноги, они похожи на альпинистов, идущих на штурм вершины. Кукольный дом лесника и нарядные зданьица буфетов хорошо дополняют весь этот пейзаж, проникнутый движением и жизнью.
Но стоит обернуться на той же вершине к западу, как сразу перенесешься в какой-то другой, непохожий мир, застывший на грани весны и зимы. Это мир каменной неподвижности и скудного прозябания жизни. Скалистое, изрытое ямами плато напоминает лицо пораженного оспой. Камни усеивают всю поверхность. Они либо валяются грудами, как обглоданные кости, либо торчат наподобие надолб или свалившихся набок надгробий. Но, встает ли перед тобой стена или щель раскрывается где-то у ног, выпирает ли досадный бугор или местность понижается котлованом, видишь только одно: камень, камень и камень...
Несмотря на кажущееся однообразие, камни неодинаковы: встречаются гладкие и шероховатые, цельные и в дырках, в крупных глыбах и в мельчайших осколках; белые и серые, розоватые и почти черные, с прожилками известкового шпата и в пятнах других минералов; порой они теплые от солнца, иногда холодные, как тот снег, с которым они соседствуют в щелях. Есть близ Ангарского мыса и одинокий «колодец»[3], где на едва различаемом дне лежит крепко смерзшийся снег, выпавший кто его знает в каком году. Есть и небольшие пещерки.
Так выглядит голый и развитый карст, таков его типичный ландшафт. Он безотраден для новичка. Если бы не тощая травка, пробивающаяся пучками, да не ярко-голубое небо, не на чем бы остановиться непривычному взору. Попав в это заколдованное царство, турист обычно мечтает лишь об одном: скорее покинуть проклятые ямы и разделяющие их скалистые гребни, уйти от ощутимых да-же через подметки выступов, избежать многочисленных трещин, где, кажется, если не сломаешь, то обязательно вывихнешь ногу.
Осторожно спустившись к центру плато, попадаешь в удивительную долину, слепую с обоих концов. Она образовалась от слияния ряда воронок, расположенных у круто наклонных и выходящих везде на поверхность известняковых пластов. Днища этих воронок уже задернованы, в них изредка встречаются лужи застоявшейся мутной воды.
Здесь настоящее царство травы, — она так и стелется мягким ковром. Дерн покрывает и скаты воронок и снизившиеся валы перемычек. Вокруг — ни глубоких щелей, ни отвесных скалистых стен. Там, где последние были, лежат лишь груды обломков, словно руины какой-то крепости, взятой в ожесточенном штурме. Руководило их долгой осадой время, участвовали в ней неутомимые воины: солнце, вода и ветер.
Переберемся теперь на другую, восточную, сторону Ангарской долины, где возвышается «Столик» (Тырке — 1200 метров), во многом родственный столовой горе Чатырдага. Что за картина открывается там! На восток, сколько охватишь глазом, тянется холмистая степь, совсем без камней и без скал, покрытая буйно цветущими травами. Скучившись в большие отары, бродят по ней флегматичные овцы под присмотром собаки да одинокого пастуха, задумчиво опирающегося на длинный посох — гырлыгу. Без всякого переводчика становится ясно, что яйла — значит летнее горное пастбище.
Невольно вспоминается время, когда весь юг Украины был только Диким Полем, а скотоводство — главным занятием его обитателей. Одни лишь жилища мертвых — курганы обладали устойчивостью в этом краю; все живое перемещалось. На бескрайних лугах выпасались табуны лошадей и отары овец. Как вольный ветер, мчались из конца в конец дикие лошади и антилопы-сайгаки. Стаями пролетали птицы и бежали проворные зайцы. Кочевали и люди.
Кто только не бывал в этом Диком Поле! Племена и народы сменялись не раз по одному лишь звериному праву — по праву сильного. Крытые двухколесные повозки скифов сменялись кибитками печенегов, за ними следовали половецкие шатры. Человеческое половодье, хлынувшее из глубин Азии, не уместилось в рамках Северного Причерноморья, оно затопило и Крым и лесистую часть Приднепровья. Орды кочевников стали главной угрозой восточных славян, и не смогла задержать их на речке Каяле русская рать...
Иллюзию расстраивает пустяк — маленькое облачко, проносящееся над головой. И притом удивительно близко — рукой подать! Сразу вспоминаешь, что перед тобой не обычная степь, а приподнятая на высоту километра. Чтобы убедиться в этом, достаточно повернуться лицом на север. И опять новые виды, иной ландшафт.
По крутому откосу яйлы дружно сбегают буки, словно стадо зеленорунных овец, сбившихся в плотную кучу. Гонит их золотыми бичами солнце, загоняет ретивый помощник — ветер. А какое приволье их ждет впереди! На три километра вширь и на добрый десяток в длину протянулась самая низкая и, казалось бы, самая пригодная для леса яйла — Долгоруковская! Постепенно понижаясь к югу, она льнет к подножью Тырке, как Нижнее плато Чатырдага к Верхнему (это остатки одной и той же предгорной равнины, некогда окаймлявшей главную гряду). Великолепные леса, овеянные романтикой партизанских боев, — Зуйские и Бурульчинские, сплошь поросшие лесом Яман-таш, Дедов курень и Колан-баир свидетельствуют, что здесь для леса — раздолье.
Отчего же так пустынна и эта яйла? Почему буки придерживаются склонов, а немногочисленные разведчики их, выбежавшие на плато, остановились в раздумье? Робкие кустики, отмечающие главную ложбину яйлы, еще меньше привлекут взоры туристов. А между тем здесь-то и скрыто одно из чудес удивительной крымской природы.
На первый взгляд, «чудо» не столь велико: это ручей Соботкань, лениво извивающийся в крутостенном ложе своем. Чтобы понять необычность незатейливого ручейка, нужно не год и не два побродить по пустыням яйл. И лишь тогда станет ясно: «высокогорные крыши Крыма», принимающие на себя наибольшее количество осадков, сами... совершенно безводны. Влага не может здесь течь в замкнутых, ваннообразных формах рельефа. Она попросту проваливается вглубь по мелким, обычно задернованным щелям. Влаги на яйлах так мало, а почвы настолько тонки, что лес — не жилец и этих местах.
Если проследить за течением ручья Соботкань, «висящего» в непроницаемом глинистом русле над тысячами всяких пустот, то на третьем километре пути от леса приходишь к запруде, прозванной пастухами «Провалье». Когда арык, подводящий к ней воду, закрыт, влага идет естественным ложем и исчезает в поноре (поглотителе) глубокой воронки, среди хаоса известняковых глыб. Спустившись меж ними, попадешь под эффектный навес, образованный толстым, круто наклонным на запад пластом, а пробираясь все глубже в прохладную мглу, приходишь в тупик: путь преграждает мелкое, уходящее под свод озерко, не пересыхающее и жаркие годы.
В засушливую пору лета ручей не доносит влаги к коронке провала и исчезает значительно выше в маленьких трещинах, чтобы километра через три (напрямик) мелькнуть перед изумленным туристом в Нижнем коридоре Красных пещер и вскоре выйти наружу речкой Кизилкобинкой. Долго не догадывались люди, что лабиринт Красных пещер начинается от озерка «Провалье», что Соботкань и Кизил-коба — части одной и той же карстовой речки, связанные подземным потоком, из которого известна лишь самая малая часть...
Таковы карстовые ландшафты Крыма, полного неожиданностей не только в наземной, но и в подземной, невидимой части. Таков тот край, куда едут сейчас следопыты.
В краеведческом музее
Поезд медленно приближается к Симферополю. Ребята не отходят от окна, вглядываясь в неясные очертания Крымских гор. Все холмистее становится степь с ее мозаикой виноградников и садов. Все уже наибольшая из долин Крыма, созданная Салгиром. Еще немного — и впереди вырисовывается высокая башня с часами.
Симферопольский вокзал.
Он встречает юных путешественников, поблескивая огромными окнами, услужливо распахивает массивные двери. В просторных залах его красуются перистые пальмы и усеянные плодами лимонные деревья. Есть и совсем странные растения, незнакомые даже Владимиру Васильевичу. У многих замирает сердце: начинается что-то невиданное, необычное — настоящий «волшебный край», воспетый Пушкиным.
Молодые путешественники стремятся дальше на юг к Красным пещерам, но непреклонный руководитель ведет их в краеведческий музей. Недовольство проходит быстро: всем нравится одна из богатейших сокровищниц родной Украины. Сколько здесь интересных экспонатов, сколько отделов — один краше другого! Притихнув, ребята послушно идут за экскурсоводом который знакомит их с природой горного Крыма. Клетчатая ковбойка Снежкова мелькает то у одной, то другой витрины. Он ухитряется одновременно слушать экскурсовода, осматривать экспонаты и вести записи в своем «гроссбухе», как иронически прозвал Владимир Васильевич Костину толстую тетрадь. Приметна в толпе и вышитая по-украински рубашка Коваленко. Но он занят совсем другим. Боря славится среди кружковцев как хороший художник, и сейчас ему поручено делать зарисовки.
Мальчики неспроста подружились. Во многом они как бы дополняли друг друга, в остальном были очень похожи. И в выходце из села Боре и в горожанине Косте город вызывал смутное недовольство своим нагромождением скучных коробок-зданий, своим отрывом от окружающей роскошной природы. Но стоило шагнуть за любую околицу, чтобы попасть в какой-то другой, просторный и приветливый, мир — мир охотников и рыболовов, туристов и краеведов.
В Симферополе дело обстояло иначе.
— Наш город, — говорит экскурсовод, — хорошо распланирован и достаточно озеленен в последнее время. Но его окрестности обеднены человеком прошлого. Сейчас советские лесоводы выращивают парки: и на окружающих город высотах, и по берегам Симферопольского водохранилища — его вы увидите по дороге в Алушту. Но все это только начало. Пройдут года, пока на тощих, вымытых водами почвах возродятся леса. А некогда они покрывали не только вторую и третью горные гряды, но и прилегающий участок степи...
— Охраняйте родную природу! — заканчивает свою взволнованную речь экскурсовод. — И в первую очередь — крымский лес, под сенью которого будете путешествовать. Берегите молодые посадки: они ваши ровесники, и расти им, как и вам, долгие годы. Дорожите зеленым другом. «Леса, — писал Паустовский, — учат человека понимать прекрасное. В лесах с наибольшей выразительностью предстают перед нами величавая красота и могущество природы!»
Костя смотрит на витрину и останавливается на поразившем его высказывании Энгельса:
«Значит, — записывает Костя в своей тетради, — человек не покоритель природы, как выражаются сплошь и рядом, а преобразователь ее. И прежде, чем вмешиваться в дела природы, ее надо познать!»
Беседа окончена. Владимир Васильевич от имени группы благодарит экскурсовода и ведет ребят в зал геологии Крыма. Здесь находится самый важный для них раздел, посвященный пещерам. В углу установлены макеты Темной пещеры (Карани-коба) и Скельской с их залами, которые считаются пока наибольшими. Над ними висят разрезы других пещер и грандиозных провалов — Бездонного колодца (Топсюс хасар), еще не пройденного до конца, и двухтрубного Монастыр-чокрака. Владимир Васильевич берет указку.
— Как видите, в Крыму есть пещеры различной формы: вертикальные (указка касается Бездонного колодца Чатырдага), горизонтальные (Нижний и другие коридоры Красных пещер), наклонные (Наклонный колодец Чатырдага), кольцеобразные (Кильсе-коба на Караби-яйле), в форме раструбов (Малая ледяная); и в форме мешка (Большая ледяная, на той же яйле). Зимой последние хорошо улавливают холодный воздух, а летом не выпускают его.
Формы пещерных полостей в значительной степени определяются характером трещиноватости пород... В дальнейшем на них сильно воздействуют проточные или стоячие воды (обводненные пещеры), а в сухих развитие натечных образований, украшающих пол, потолок и стены пещер. Смотрите...
У ребят разгораются глаза. Особенно поражают минералогические богатства пещер. За стеклами двух небольших витрин так и переливаются кристаллы кальцита[5] от совершенно прозрачных (исландский шпат) до окрашенных в самые разнообразные оттенки. На полу лежат стволы сталактитов и сталагмитов[6], круглые и толстые, как бревна. Их поперечные шлифы напоминают годичные кольца стволов деревьев, только не в пример цветистей и ярче.
— Де-е-вочки! Красота-то кака-а-я! — нараспев выговаривает склонившаяся к ним бойкая восьмиклассница — низенькая, курносенькая, с длинной косой золотистых волос и васильковыми глазами.
— Помолчи, Кузнецова, — строго одергивает Костя. — Лучше послушай.
Но руководитель, как всегда, не спешит. Он молча оглядывает обступивших его питомцев, так знакомых и все еще мало известных ему, не раскрывшихся до конца. Как различно сейчас выражение их внимательных глаз!
«Интересно, кто станет спелеологом? Пожалуй, Костя. Впрочем, может быть, и Боря...»
Действительно, лицо Коваленко преобразилось как никогда. Глядя на умного юношу, жадно всматривающегося в облик крымских пещер, Владимир Васильевич подумал, что озорство Бори чисто внешнее, от избытка сил. Придет время, и этот коренастый паренек еще покажет себя с лучшей стороны.
— Боря, а большие у твоего села пещеры? — вдруг спрашивает руководитель.
От неожиданности Коваленко отвечает на родном языке:
— Хиба то пещеры? Для малых диток! Ось тут бы полазыты...
— Теперь-то полазишь, — улыбается Владимир Васильевич. И дружески добавляет:
— Пока я буду рассказывать, зарисуй вот эту модель Красных пещер. А ты, Костя, записывай в своем «гроссбухе». Пригодится при составлении отчета. Итак, ребята, начнем отсюда.
Юные следопыты окружают указанный руководителем прозрачный куб и рассматривают его, не скрывая восторгов. Модель поражает мастерством исполнения. Трубочки подземных ходов, свивающиеся в замысловатый клубок, кажется, совсем не касаются в ней стенок; но сразу заметишь, что в двух местах они все же выходят наружу. Владимир Васильевич не спеша разъясняет:
— Это единственные пока из доступных человеку входов, ведущих в Нижний и Верхний коридоры, расположенные один над другим. Все, что вы видите в середине прозрачного куба, сделанного не из стекла, а из особой пластмассы, представляет собой точные, но уменьшенные слепки глубинных ходов. Некоторые из них заканчиваются тупиками, и тогда они похожи на щупальца спрута. Другие будто обрублены. Знак вопроса указывает, что они еще не пройдены до конца.
— А что за «штопор» там в середине?
— Это «Соединительный ход». Он соединяет Нижний и Верхний коридоры. До открытия его коридоры считались обособленными пещерами и носили разные названия. Второй этаж нижних пещер именуют Грибоедовским коридором. Александр Сергеевич Грибоедов действительно бывал там в 1825 году.
— Владимир Васильевич, а это что... с проломанной стенкой?
— Такие расширения подземных ходов именуют «залами». Два из них вскрыты, чтобы показать внутреннее убранство. Более крупный зал с разноцветными стенками прозван «Теремом Хозяйки Красных пещер», а более мелкий — «Провальным»; в нем находятся два провала в форме ноздрей.
— А что голубеет вот там, в конце Нижнего коридора?
— Это и есть самое удивительное в Красных пещерах: маленький участок подземной реки, текущей от запруды Провалье (указка касается карты). Начинается он у Верхнего озерка, а заканчивается через пятьдесят с небольшим метров, у Нижнего. На самом же деле речка продолжается в обе стороны, особенно от Верхнего озерка, хотя за ним еще никто не бывал. Вот почему у обоих озерков поставлены знаки вопроса. «Главный», выполненный покрупнее, стоит у Верхнего.
— А почему никто не бывал? — удивляется Боря.
— Потому что трудности исследования подземной реки весьма значительны. Например, нужно нырять в сифоны — извилистые и, как правило, тесные, а иногда просто непроходимые трубы в толще известняка, изгибающиеся дугами книзу или даже кверху. Они всегда под напором, наполнены холодной водой. Один из сифонов и соединяет воды Верхнего озерка с каким-то другим...
— A y Нижнего озерка есть сифон? — спрашивает кто-то сзади.
— Есть и у Нижнего, но туда нырять неинтересно: через сотню-другую метров доберешься до тех недоступных человеку щелей, из которых бьют кизил-кобинские родники, тогда как, преодолев верхний сифон, например в водолазном костюме, можно долго двигаться вверх по реке...
— Сколько? — спрашивает, затаив дыхание, Боря. Костя молча кивает головой: он думает о том же.
— Вероятно, с десяток километров. Подземные реки еще меньше наземных придерживаются какого-то русла. Тем более, что воды в них могут перемещаться не только в горизонтальном, но и в вертикальном направлении и даже описывать сложные спирали. Протяженность изученных ходов пока незначительна — два с небольшим километра.
Одноклассник Бори и Кости Митя Балабанов, которого за упитанность и пристрастие к еде единодушно выдвинули на должность «завхоза группы», поднимает руку, как на заправском уроке. Спрашивает он неожиданным для его телосложения тоненьким голоском:
— Владимир Васильевич, а рыбы в подземных речках бывают?
— Кто о чем, а Митяй об еде, — ухмыляется Боря.
Поделиться книгой: