Вернуть престол (СИ)

Все же читается. Мы за тебя сейчас повоюем, ну а ты, царь, помни, кому именно обязан. Перееду в Кремль, первым делом нужны янычары. Для меня сейчас решение Ивана Грозного ввести опричнину заиграло иными красками. Это же сколько интересов нужно соблюсти, чтобы в государстве не наступил коллапс. Те же казаки, да они же просто беспредельничают. Уже за то, что они сотворили к Кашире, нужно ссылать за Урал, а нет, даже для Басманова это в рамках его понимания справедливости и системы. Анархия — мать порядка? Нет, она его злобная мачеха, старающаяся всеми силами избавиться от пасынка.

Подъехав на коне на окраину города, я стал наблюдать за разворачивающимся действом. Не хватало хоть какого оптического прибора, чтобы все в подробностях рассмотреть, но даже то, что я узрел, сильно озадачило. Главный вопрос: они с такой тактикой и вооружением еще кого-то побеждали? Точнее даже не так, ибо тактики я никакой не увидел, как и не было управления в бою. Предполагаю, что в лихой конной атаке управлять подразделениями сложно, но ведь можно. Польская крылатая гусария так же себя ведет? Просто обрушиться лавиной и, если первая сшибка не принесла сокрушающего противника результата, то разбиться на индивидуальные поединки и мутузить друг дружку? При этом я видел, что мужики обучены, причем и те, кто пожаловал в Каширу, видимо, за моей тушкой, и казаки так же не уступали, а многие превосходили в индивидуальном мастерстве.

Столкнулись на встречных две конных лавины, стихии, ибо столкновение пришедших, числом не менее двух сотен, с почти что тремястами казаков, выглядело эпично. Сразу же слетели со своих седел пару десятков человек, толком даже не понять кого, условно «наших», или условно же «чужих». Казаки не так чтобы и сильно отличались внешне и вооружением от своих визави, может, меньше были обременены доспехами. После бой разбился на мелкие очаги противостояния и пришедшие дрогнули, поспешили развернуть своих коней прочь. Группа казаков, что расположилась чуть в стороне, бросилась вдогонку. Пусть их было сильно меньше тех, кто драпал, но в том, что им удастся уменьшить количество бегущих противников, я не сомневался. Вот тут как раз и прослеживались зачатки некоей тактики.

Залогом победы стали лошади. Да, даже не люди, но кони. Лошадки казаков были отдохнувшие и свежи, в то время как животные пришедших явно утомленные переходом. Этот фактор нужно всегда держать в уме. Читал я, что кони польских гусар были более выносливы и могли за бой ходить в атаку до семи раз, в то время, как в поместной коннице были столь разные по качеству лошади, что одна, ну две атаки и все.

— Эта победа, государь, в тою честь! — провозгласил Федор Нагиба, который не стал ждать завершающего этапа сражения, а поспешил найти меня.

Награду хочет. И ведь нужно наградить.

— Держи, атаман, — я снял один из своих перстней на пальцах и выдал Нагибе.

Перстень уже сам по себе весьма немалое богатство, а царский… это еще и сакральный смысл. Теперь Нагиба трижды подумает, когда возникнут сомнения, царь ли я, ибо таким образом он сильно принизит стоимость своего сокровища, дарующего, в том числе, и определенный статус.

Басманов смотрел на все происходящее с некоторым волнением, это отчетливо читалось на его лице. Я понимал эти эмоции воеводы. Он только что держал за хвост жар-птицу, уже мнил себя если не первым человеком на Руси, то тем, кто управляет им. А тут… появляются казаки, что по моему приказу могли и арестовать Петра Федоровича. И насколько я буду трястись за какие-то бумаги?

Казаки, по крайней мере, мне явственно демонстрируют, что на бумаги им плевать. Я могу просто отмахнуться, сказать, что это не я писал и… ведь буду прав. Мой подчерк явно должен быть иным, чем у того, в чье тело я удосуживался проникнуть. Так что — лжа и наветы на царя! А за такую хулу можно и на кол.

Но не стану я пока изничтожать Басманова тут ведь еще какой тонкий момент. Я, казнив единственного человека, который, по мнению многих, а это-так и есть, спас меня, — могу создать такое впечатление, что не дорожу преданными людьми. По крайней мере, сомневающиеся получат довод в пользу того, чтобы примкнуть к Шуйскому, или кто там на Москве сейчас мнит себя правителем. Но и потыкать мной я более Басманову не позволю. Продолжит Петр гнуть свою линию, — уже можно и кончать бывшего соратника.

Скоро начались допросы, кто это такой к нам пожаловал и через час я уже больше знал обстановку. И она меня озадачила. Шуйский действовал, как по мне, вполне грамотно, но шел ва-банк.

— Я пленник твой? — спрашивал крепкий мужчина лет под сорок в богатом доспехе.

Это был Лука Иванович Мстиславский, посланный первым для моего отлова. Родной брат того Мстиславского, который Михаил Иванович и глава клана, мощного клана, как я понял. Высокий лоб, залысина, аккуратно вычесанная и постриженная борода, что уже знак качества, пояс, шитый серебряной нитью. Пленник был явно знатный. Может с такого и денег стребовать? Вот не был бы царем, и стребовал. А так… нужно марку держать.

— Ты, Лука Иванович позабыл добавить… — я выдерживал паузу, давая возможность Мстиславскому исправиться.

Не исправился, не прозвучало слова «государь», или синонимов к нему.

— Как же так получается, Лука Иванович, ты, твой род, присягал мне, милостью не был обижен. Что же сталось, что ты уже не признаешь своего государя? — спрашивал я, понятия не имея, даровал ли ЛжеДмитрий какие милости Мстиславским.

— Не могу я, Димитрий Иоаннович. Слово я дал, — Лука Иванович потупил взор.

— То, что ты человек слова, то для боярина правильно. Токмо, мыслю, иное тут. Пока я для тебя не государь, ты пленник. Коли крест поцелуешь, думать буду. Одиножды преступивший клятву может ли быть верным и честным? — я пристально посмотрел на Мстиславского, как мне казалось, зло и проницательно. — А теперь, кабы сохранить жизнь себе, да и роду Мстиславских, ибо я войду в Москву и покараю изменников. Сказывай, что да как произошло и что в стольном граде обо мне говаривают, кто еще ловить меня надумал?

Лука Иванович мялся недолго и героя особо из себя не строил, рассказывая и факты, с которыми встретился и свое видение ситуации.

Что получалось… Я объявлен мертвым. Даже какое-то тело было выставлено на поругание толпы. То, что я жив знает ограниченный круг людей, в который попал и Лука Иванович, поклявшийся, что сделает все, чтобы меня изловить. Что именно за это пообещал именно Луке Шуйский, мне не было сообщено, да и не важно, я бы тоже пообещал с три короба. Люди и для меня, и для Васьки Шуйского — самый ценный ресурс, а исполнительные — вдвойне ценны.

Вместе с тем, пусть и между строк, но я уловил некоторое раздражение Луки Ивановича действиями Шуйского. Уже немного, но изучив расклады внутрибоярского болота, я понимал, что Мстиславские и сами могли бы претендовать на трон. По крайней мере, при Федоре Иоанновиче они стояли высоко, да и при Иоанне Васильевиче так же были на вершине. В местничестве уступали Шуйским, но не так, чтобы и критично. И теперь они слуги Василия Шуйского. Сыграть бы на этих противоречиях, но не особо пока понимаю, как именно.

— И что письма те показывал Васька? — спросил я у Луки Ивановича.

Намеренно используя уменьшительно-оскорбительное «Васька», я искал реакцию Луки на такое хамство в отношении того, кого он, вероятно считает царем. Реакции не было. И это показатель!

— Нет, того не было. Токмо поведал, что сии письмена есть у него, — отвечал Мстиславский.

На моем лице появилась улыбка, которая была бы никому не понятна, так как должен переживать и нервничать, а я радуюсь. Дело же в том, что нет худа без добра и теперь Басманову просто нечем меня шантажировать. Все, Шуйский объявил, что письма есть. Уверен, что они уже появились, найдется кому написать нужное. Чем меня теперь приручать?

— Горько мне, Лука Иванович, видеть, как те, кого я миловал, яко и те, кого благоденствовал, предали. Но я жив, ты в том видок. Посему… — я сделал надменно-величественный вид. — Отпускаю тебя под честное слово супротив меня более не воевать, а принести письма. Одно Ваське Шуйскому, иное брату своему, третье наемникам немецким.

Наступила пауза, Лука думал. Я понимал о чем именно. Так, первое письмо — это не проблема привезти. В конце концов два претендента на престол между собой могут общаться без ущерба для того, кто письмо привез. Второе письмо, к старшему Мстиславскому — это уже крамола, если смотреть со стороны законности государственного переворота Шуйского, что оксюморон, так как никакой законности у власти Шуйского нет. А вот третье письмо… это и вовсе уже участие в заговоре против Василия Ивановича. Понятно же, что в том письме будет призыв к иностранным наемникам примкнуть к Димитрию, то есть, ко мне.

— Димитрий Иоаннович, дозволь третье письмо не брать, в остатнем я даю свое слово, — сказал, наконец, Мстиславский.

Почему я отпускаю столь интересного пленника? Да мне нужна хоть какая связь с Москвой. Ну и Лука Иванович видел меня, понял, что Димитрий Иванович жив. Я же не какой ЛжеДмитрий Второй. Я, что ни на есть Первый, с теми же бородавками и рыжий и для людей еще не должен стать с приставкой «лже». Как я понял, народ меня принял благосклонно, лишь только мои некоторые поступки и любовь с поляками подкосили веру в праведность царя.

— Ты прости, государь, вижу, что Божья благодать на тебе. Вона, как скоро ты вокруг себя людей собираешь, уже и казаки есть, о чем я не ведал. Но пока мой род и старший брат служит Василию Ивановичу, я не могу отойти от сродственников, — повинился Лука Мстиславский.

— Что ж. Я слово держу. Назвал меня «государем», так и ступай, но с письмами, — я усмехнулся, было видно, что назвал меня царем Лука Иванович машинально, без какого умысла, для связки слов.

Но ведь, как оно? Слово не воробей, вылетит, не поймаешь? А я слово Мстиславского Луки Ивановича поймал.

Мстиславский пошел, а я стал рассматривать свои руки. Вот никогда не видел, чтобы одна рука была явно короче другой, а тут на тебе.

«Ну нельзя было иное тело даровать мне! Эй силы, что меня сюда загнали! Почему так-то?» — мысленно я взывал к тому, тем, кто меня сюда притащил.

А после я подумал, что мог же и в тело… Марины Мнишек попасть. Вот тогда да, точно бы свихнулся сразу и безвозвратно.

— Государь! — ко мне в горницу, где я, после ухода Мстиславского, тренировался писать на старославянском языке и современной скорописью, ворвался Басманов. — Ты отпускаешь Луку Мстиславского?

— Да, на то моя воля! — степенно ответил я.

— А совет держать со мной? Может, есть то, что ты ЗАБЫЛ? — на последнем слове Басманов сделал логическое ударение.

Петр Федорович демонстрировал мне, что я слишком странный и данный факт станет общеизвестным, а вкупе с письмами шантаж должен был стать успешной тактикой в деле покорения государя, меня. Но я не домашний питомец, чтобы поддаваться дрессировке.

— Ты, холоп Петруша, останешься таким, коли продолжишь с меня требовать. Письма? Так Василий Шуйский уже показывал людям мои письма к Епископу Римскому, к Сигизмунду польскому. Твои ли письмена то были? Может, и суд учинить за то, что к самозванцу Шуйке попали те бумаги? Не гневи, Петр Федорович, будь подле и позади, не лезь вперед, — я демонстрировал свою уверенность, был готов к любому развитию, уже мысленно определил, как именно извлеку нож, и какой нанесу удар.

— Позволь отбыть к своему полку, государь, там мое присутствие потребно, — вроде как стушевался Басманов, но я не видел в его глазах ни покорности, ни того, что он согласился со мной.

— За юродивого меня держишь, Петр? К полку тебя отправить? К тем стрельцам, что, как ты говорил, в дневном переходе от Каширы, и ты уже послал туда своих людей? Изменить решил? Перелететь к Шуйке? — я видел, как глаза Басманова блуждают.

Я выдерживал паузу, давал шанс Басманову оправдаться. Для меня же стало очевидным то, что Петр Федорович пожелал сделать финт и переметнуться. Он многое обо мне знает, у Шуйского появятся козыри, а от того…

Удар с правой руки в висок. Еще удар лишь пошатнувшегося Басманова по ноге. Перевод руки за спину и резко вверх.

— Казак! — стал кричать я, перекрикивая стоны Басманова. На звуки, действительно, прибежали трое станичников. — Вяжите его!

Меня послушали. Уже скоро на руках и ногах Басманова появились туго связанные веревки, а во рту кляп из грязной мешковины.

— Куды ентого, государь? — спросил один из казаков.

— В холодную! Есть у вас такая? — спросил я и получил положительный ответ, что подобное увеселительное заведение имеется.

— Казак, ты знаешь Ермолая, что боевой холоп того, что повели твои люди в холодную? — спросил я у оставшегося рядом со мной казака, лет под сорок, не меньше, и единственного, кто был с некоторым лишним весом.

— Знамо, то добрый хлопец, — ответил станичник.

— Так, кличь его! — сказал я и продолжил свои тренировки в письме, которое оказалось не таким уж и легким делом. А мне нужно два письма написать. Можно найти и писаря, такой в Кашире найдется, но я должен сам уметь. А писаря заберу с собой и найду работы, в конце концов переметные письма пора уже писать [листовки].

Емельяна я переподчинил себе. Царь же я, чтобы можно было вот так? А, если и нельзя, уверен, Басманов именно сейчас возражать не станет. Хоть какой противовес нужен станичникам, по крайней мере в самой близости со мной.

Я не хотел приближать к себе казаков, уж больно у них отношение к жизни странное. Нет, для меня во — многом понятное. Я такой же был, жил по принципу «двум смертям не бывать, а одной не миновать», но это работа, а у каждого человека должен быть угол, в который нужно возвращаться. Есть ли такой у казаков? Это чистой воды кочевники, ибо, как я понял, постоянных и крепких станиц у казаков не то, чтобы и много, а к обработке земли у них подход, словно у бояр, мараться не желают. Даже беглых крепостных привлекают, считай на тех же условиях, от которых те и бежали.

А я хотел бы перерыв, оглядеться, посмотреть, что можно на земле посадить, может, тут же картошку. Определить, чего стоят русские ремесленники, может, по управлению что подсказать, ту же мануфактуру создать. У России слишком много врагов, чтобы вот так убивать друг друга, как сегодня.

Воевать? Это необходимость, но не то, чего именно что хочется. А еще… начинаю скучать по дочке Алисе. Не по Наташе, с которой начал встречаться за пару месяцев до вот этого непонятного переноса, а по дочери. Она ведь без меня… Дал бы Бог здоровья моей матери, чтобы помогла дочке не совершить глупостей.

*………*………*

Дорога на Тулу.

30 мая 1606 года

Иохим Гумберт вел свое воинство к Туле. Да, ему никто ничего не приказывал, да, были люди от Василия Шуйского, которые предупреждали о том, что немецкий отряд будет разбит, если продолжит свое движение. Однако, крайнее недовольство немцев в целом, не давало пространства для маневра Шуйскому. Нужно было, как минимум, ввести в Москву достаточное количество стрельцов, чтобы иметь семикратное численное превосходство над наемниками.

Никто не собирался затевать новую войну на улицах Москвы, чтобы уничтожить наемников, напротив, Шуйскому они были нужны, потому, когда он уже намеривался послать остатки поместной конницы в погоню за тремястами наемниками, — иные немцы пригрозили, что при пролитии немецкой крови и далее, — они будут вынуждены оборонятся и с боями уходить. При этом недвусмысленно прозвучало, что сразу домой немчура не собирается уходить, а покуражится на русской земле. Полторы тысячи наемников-профессионалов? При том, что всех стрельцов из Москвы отсылать нельзя из-за шаткого положения Шуйского? Это был бы сильный удар.

Поэтому, или еще по каким причинам, но отряд Гумберта, а именно он и стал временным командиром двух сотен алебардщиков и сотни французских мушкетёров, двигался без особых трудностей. Иохим был убежден и заряжал своей уверенностью иных, что контракт с Димитрием Иоанновичем будет самым важным и прибыльным из всех, что ранее случались с наемниками.

— Господин ротмистр, нас преследуют, — сообщил идущий в арьергарде десятник.

— Командуйте всем встать и изготовится к бою. Повозки по фронту, пушки по флангам, — решительно отдавал приказания Гумберт.

Наемники уходили не только со своим личным оружием, но Гумберт неплохо «прибарахлил» свою сотню алебардщиков в арсенале Кремля, забрав оттуда и четыре малых пушки и, что были в наличии, пистоли. На всех не хватило, только получилось раздать десятникам и некоторым особо опытным воинам, но отряд уже мог не только встречать противника в рубке, но и произвести один-два выстрела, повышая шансы на победу.

Ожидание преследователей затянулось на четыре часа, а десятник, который сообщил об опасности, уже дважды подтверждал свои выводы о преследователях. Просто стрелецкий полк, что был послан Басмановым, встал на обед и два часа отдыхал.

— Представься и скажи почему ты здесь! — потребовал голова Третьего стрелецкого приказа Данила Юрьевич Пузиков.

— Даниила Юрьевич, то я, Иохим Гумберт, — вперед вышел сотенный алебардщиков.

— Отчего ты здесь, отвечай и… — Пузиков замялся. — Кто государь Московский?

Наступила пауза. Гумберт понимал значимость ответов. Сейчас могло быть сражение, если он ответит неправильно, не так, как считает стрелецкой голова Пузиков [фамилия не выдуманная в перечне глав стрелецких приказов и такой голова].

Сможет ли Гумберт победить? Скорее всего, нет. Третий полк славился неплохой выучкой и отдельным, особенным отношением со стороны Петра Федоровича Басманова, главы Стрелецкого приказа. Получалось, что Басманов был головою и для Гумберта, так как царский фаворит сконцентрировал в своих руках и Панский приказ [иностранных наемников]. С этой позиции и хотел ответить Иохим.

— Мой голова есть боярин Басманов, он и твой голова, — сказал, наконец, Гумберт.

— А Петр Федорович с царем нашим природным, оттого, почему исполчились вы? — усмехнувшись изворотливости немца, говорил Данила Юрьевич.

— На дорогах встретить тать, — улыбнулся и Гумберт, которого более чем удовлетворили слова знакомого ему стрелецкого головы.

Потом был общий переход и общая ночевка. Оба командира быстро нашли общий язык, несмотря на то, что Гумберт, не сказать, чтобы хорошо знал русский язык. Оставалось лишь полдня перехода до Каширы.

Глава 6

Кашира

31 мая 1606 года

Я хотел идти дальше, на Тулу. Приходили сообщения, скорее слухи, о том, что там собираются некие мои верные дворяне, или те, кто недоволен новой сменой власти в государстве. Скорее всего, эти дворяне протестовали из-за объявления, что никакого похода на Крым не будет.

Дворяне… Именно так, не бояре, а дворяне. Я и не знал, что боярство, это что-то вроде титулатуры в этом времени, признак наибольшей родовитости. А есть еще и дворяне, мелкопоместные служащие, еще какие-то боярские дети есть, но я подозревал, что это уже должность.

Так вот, меня убеждали, приехал какой-то дворянин Бояринов — вот какая игра слов — и стал убеждать, что и рязанские и муромские и ярославские и другие дворяне условно юга страны, безусловно, поддерживают меня.

Зря они так. Если… Отставить! Не если, а когда взойду на московский трон, я не собираюсь сию же минуту начинать Крымский поход, на что всерьез рассчитывает южное дворянство, желая стать уже не мелкопоместными, а получить новые многие чети плодородной земли, ну и отдалить территориально угрозу крымских набегов за живым ясырем.

Я-то и не против эту землю им подарить, да и решить проблему крымских набегов, о которой мне уже все уши прожужжали. Но кем? Есть войско в Московском Царстве? Пойдет ли посошная рать центра и севера державы? Или ждать очередного переворота и собственного убийства?

Укрепиться — вот что нужно, хотя бы пять лет мира и спокойствия и реформ.

Я вот думаю… если я патриот и действительно хочу России мира и процветания, или удачной войны и опять же процветания. Может, тогда лучше всего пойти на лобное место в Москве, созвать народ, чтобы как можно больше было людей, кто увидит грех самоубийства, подпалить себя и все недолга. Все увидят, что я помер, утвердят того же Шуйского на троне, появится новая династия, и Россия быстрее выйдет из кризиса.

Вот, честно, думал о таком варианте, может и измыслил что-то в этом духе, если бы было два условия. Первое — это то, что я гарантированно оказываюсь в своем времени и считаю все произошедшее, как затянувшийся сон.

Второе, более серьезное. Я бы хотел увидеть, что проблемы России начинают решаться. Хотел услышать от купцов, что они свободно ходят по Волге, не боясь казаков, что грабят их караваны, особо невзирая на этническую принадлежность. Желал понять, что в сельском хозяйстве наметились изменения и продуктов станет больше, что пустующие земли станут обрабатываться, что подсечно-огневое земледелие сменится хотя бы трехпольем. По сельскому хозяйству еще много чего можно было хотеть изменить.

Так что, суждено самоубиться на Соборной площади? Нет. А не будут решены внутренние проблемы, которые я озвучил, едва ли половина из них, Смута останется. Скинут и Шуйского, сметут и Мстиславского. Всех изничтожат. Персоналия в таком хаосу в головах и при крушении системы не имеет значения. Не было бы Сталина, его роль отыгрывал Троцкий. Не корректное сравнение, так как Сталин систему создавал, частью и восстанавливал. Но и это кровавый процесс. В Смуту всегда кровь! Резкие перемены никогда не приводят к сиюмоментному счастью.

Но кого возводить на престол, если в умах людей иной системы, кроме царственной не предвидится? Сигизмунда! Уния с Речью Посполитой и лишение собственной самобытности?

Не так уж все и страшно в этом случае, с экономической стороны, частью и общественной. Боярам за благо: они заполучат шляхетские вольности, крестьянам все равно, им главное, чтобы земля родила. Церкви? И тут договориться можно. Поляки не дураки, они наседать на православие не станут, но тихой сапой, через униатскую церковь, переподчинят православных. Тут и вариант прямой торговли с Европой, минуя шведско-ливонско-польское посредничество, что имеет место сейчас. Одни блага? Вкусный пирог получается, чего же нет?

И может быть такой вариант развития событий? Считаю, что может. Проиграй Пожарский с Мининым и уж третье ополчение вряд ли случилось бы. Все, уния, ибо просто подчинить огромные просторы России Польша была не в состоянии.

И торговля будет с Европой и европейские новинки, военные технологии, что-то еще… Только русского человека на вершине системы не будет. Уйдут Иваны Мстиславские с Василиям Шуйскими, появятся Анжеи и Михалы, Яны и Казимиры, молящиеся в костёлах уже через два поколения. Многое ли это меняет? Каждый решает для себя. Я считаю, что слишком многое, это убивает нацию напрочь, даруя кусок зачерствелого хлеба, а можно же было вырастить хлеб с Иванами и Василиями, а после испечь и богатый русский каравай.

Могу я что-либо исправить? Да.

— Ты пришел, голова Третьего стрелецкого приказа, ко мне, али к Басманову? — спрашивал я у Данилы Юрьевича, со смешной фамилией Пузиков [реальный персонаж из документа «Список стрелецких голов и сотников»].

— Государь, к тебе, — Пузиков плюхнулся на колени.

А всего-то стрелецкий голова спросил, где находится Басманов.