Вернуть престол (СИ)

— Пока Шуйский не будет венчан на царство я в правде своей ничего ему не обещать! — сказал сам себе Пожарский, наконец, улыбнувшись.

Нашел-таки решение Дмитрий Михайлович, которое было самым что ни на есть и простым и одновременно хитрым. Он будет поддерживать свою репутацию, как человека-слово. Если крест целовал на верность и исправную службу, значит и оставаться верным. Ну а кому целовать крест? Боярину Шуйскому? Так он, князь Пожарский, не холоп какой, или даже худородный дворянин, он выше того, чтобы служить боярину. А вот государю, венчанному в церкви на царство? Это можно.

Однако, Дмитрий Михайлович в данном случае несколько обманывался. Ему весьма по душе и сердцу ранее находится рядом с царской властью, сидеть за одним столом с царем, польскими послами и литовскими магнатами. И теперь он этого лишается. По местничеству нет места Пожарскому за одним столом с Шуйскими. Потому… пусть Димитрий побеждает и вертает все взад.

* * *

— И поедешь. Так я сказал! — прикрикнул на своего старшего отпрыска боярский сын Тетерев Иван Макарович. — Мишка, ты меня не гневи! Сын ты мне и опосля того, как у тебя сын народился!

— Батя, сын я тебе, но ты не по правде со мной! Слыхал же, что на Москве люди бают? Димитрий Иванович не настоящий был царь, не от Бога! Сын Антихриста он. Телятину ел, латинян привечал. А маску ту лукавую видал? То ж от Падшего маска, — Михаил Иванович Тетерев подбоченился и горделиво добавил. — Я и сам плюнул в ту маску.

— Вот же остолоп! И разумным был и разум потерял! Маску ту положили на убиенного, кабы такие вот, как и ты, харкали в нее, а получалось, что в Димитрия. А на Москве говорят, что бежал Димитрий Иоаннович, а то растригу Отрепьева и убили. Уже знают, кому интерес есть, что Димитрий в Туле, али в Кашире. Туда и люди станут тянуться. Есть те, кто уразумел, что Василий Иванович люд московский погубил о ляшские сабли за то, кабы смутить Москву, а самому сесть на царский стул, — говорил Иван Макарович, не обращая внимания на округлившиеся глаза своего сына.

— Батя, то ж крамола какая? И на плаху так взойти можно! — испуганно сказал Михаил Тетерев.

— А я нешто кому чужому говорю, али сыну своему? Батьку то не предашь? — Иван ухмыльнулся.

В их семье авторитет отца был незыблем. И Ивану Макаровичу было бы достаточно только сказать, чтобы Михаил исполнил. Но старший Тетерев хотел преподать сыну науку, как выживать даже в условиях полной разрухи и безвластья. Учил уже женатого своего наследника, что семейные ценности выше стоят, нежели что иное. Так можно выжить, когда паны дерутся, а у холопов чубы рвутся. Михаил же был, как и многие люди в молодости, полон стремлением к справедливости, восприимчивым к тому, что ему скажут. Не было у девятнадцатилетнего Михаила Ивановича Терентьева еще того опыта, когда можно разделять полученную информацию, еще не обжёгся он.

А Иван Макарович напротив, уже насмотрелся и на несоответствие дел и слов и на то, как бояре могут только за одно место на лавке идти на преступление. Он служил, верой и правдой, когда были природные цари — Иван Васильевич, сын его Федор Иоаннович. Служил он и Борису Годунову, уже понимая, что тот добился трона изворотливостью и хитростью. Иван Макарович даже не скривил лица, не пустил скупую слезу, когда убили сына Годунова, Федора Борисовича. Он остался безразличным к приходу Димитрия Иоанновича, считая, что и того быстро сметут. И оказался правым.

Теперь же, понимая, что Русь входит в череду бед и несчастий, Иван Макарович искал способ оградить свою семью. И решение было найдено. Один сын, Михаил, старший, будет служить Димитрию Иоанновичу, другой, восемнадцатилетний Егорий, — Василию Шуйскому. Получится, что семья в безопасности, какая бы власть не пришла.

— Я не хочу, как птица, перелетать из теплых мест в холодные! — сказал Михаил.

— А мы не перелетаем, мы ищем то место, где тепло, сытно и где твои сестры выйдут замуж по чести, а не будут снасильничаны. Буде Димитрий побеждать, так ты роду помощник, ну а коли Шуйский верх возьмет, то Егорий подсобит. И все целы и все в прибытку. И ты можешь земли получить за службу от Димитрия и Шуйский землицы нарежет за службу. От того и в прибытку будем, — Иван Макарович деловито разгладил чернявую, с проседями, бороду.

— Я выполню волю твою, отец, — сказал с некоторой обреченностью Михаил.

На самом деле, Михаил Иванович не так, что и противился идти на службу Димитрию, пусть и считал появление того странным, ибо тело мертвого царя показывали. Тут иное играло немалую роль, Матрена его, разродившись первенцем, вновь вошла в женскую красоту и стала столь пригожа, что молодой и охочий мужчина только и думал, как вернется домой, да прямо на лавке… и от того ожидание застилало глаза и не шло никакое понимание происходящего. А тут покинуть Матрену, сына и отправится на юг, где постоянно нужно быть в напряжении, там если не татары, то ногаи, не они, так казаки пошалят.

Да, ничего, скоро это должно закончится, не может же быть так постоянно?

— Ты не один отправишься к Димитрию Иоанновичу. Мы кругом своим совет держали и порядили отправить старших сыновей к Димитрию, а иных к Шуйскому конно и оружно. У кого сыны малые, али один остается, то буде при Шуйском, — сказал Иван Макарович и прихлопнул по коленям. — Все, буде тебе батьку не слухать. Сказал, что поедешь, так тому и быть!

Иван Макарович для себя ответил на вопрос о державе и семье. Он выбирал семью и потому все делал, чтобы семья выживала и мало оставалось места для честной службы.

*………*………*

Кашира

5 июня 1606 год

Наверное, в каждом мало-мальском городе первым, что строят, так это тюрьму. Кашира — небольшой городок, в большинстве с ветхими домами, за малым отличающимися от полуземлянок, что пришлось мне видеть в деревне неподалеку. Вместе с тем, холодная, поруб, был основательный. Четыре большие, — на человек пять так точно, — камеры, пыточная квадратов на пятьдесят-шестьдесят, караульная, или сторожевая. Роскошество относительно остального, да и только.

Я спустился поговорить с Басмановым. Что-то мешало мне решить вопрос с ним кардинально. При том, что я уже немного, но узнал характер, а, вернее, отношение окружающих к Димитрию Иоанновичу. Он, а теперь я, считался больше милостивым, чем грозным. Одно прощение Василия Шуйского за попытку государственного переворота в январе месяце чего стоит. И тут я должен убить того человека, который, по мнению большинства, спас меня от неминуемой смерти. Царь же сам не может? Его только, словно куклу… или скорее икону… спасать! Вот такое и отношение, как к иконе, божеству. И как все это может соседствовать с тем, что царей убивают? Дано ли мне это понять?

Но что Басманов, а все он, — решение я уже принял. Да и оставил бы я Петрушу после того, что он попытался сделать? К чему мне человек, который уже столько много знает. Историки же черпают некие потаенные сведения о событиях, в том числе и о Смуте? Значит текло, отовсюду была информационная течь. И Басманов просто находка для любого: будь исследователь из будущего, или боярин той современности, куда я попал.

— Димитрий Иоаннович пожаловал! — ерничал Басманов.

— Ты уже так приветствуешь меня, что сомнения уходят прочь. Смерти ждешь? — спокойно сказал я.

— А как иначе? Здравия желать, коли благодарность я получил, сидючи тут? Это я тебя вызволил, не дал сгинуть от рук Шуйских. А ты что, государь? Облагодетельствовал? — Басманов сплюнул кровью.

— Отвяжите его! — приказал я.

По добрейшей русской традиции, уходящей в глубину милосердия и сострадания, Басманова пытали. Так, на всякий случай, не удосужившись что-либо спросить у меня. Раз повелел в холодную, так и на дыбу, да удары отрабатывать. И это, действительно, лишь прелюдия к тому, что могло быть. Начать за такое выговаривать, наверное, получить недоумение у людей. Ну принято же, что в застенки безвинные не попадают.

— Все вон! — повелел я и трое дюжих казака быстро вышли.

— Хочешь, государь узнать, что я им сказал? — спросил Басманов, усаживаясь на залитую кровью лавку, чуть отодвинув небольшие щипцы, которыми можно было и зуб вырвать и язык, при сноровке, конечно.

— Хочу! — не стал я возражать.

— А и ни-че-го-шень-ки! — говорил Басманов, на каждом слоге ударяя двумя руками по коленям и юродствуя.

На вид измученный, но движения не заторможенные, энергичные, даже гримасы корчить получается.

— Отчего не сказал? Думаешь еще умилостивлюсь и прощу, побоюсь тех бумаг, что у тебя припрятаны? — спрашивал я. — Ты, Петрушка, посмел страшить меня, воли царской лишить хотел, как за то поступать?

— А нынче, государь, уверился я, что сын ты Ивана Васильевича. Вот еще недавно, думал, нет, не сын ты. А вот сейчас… Тот так же куражился у клетки, где сидел дед мой. Тогда отец своею рукой убил деда, а кто меня убьет? — Басманова начало трясти, губы дрожали, он впадал в истерику.

Это не было приступом, это был выплеск неимоверного количества эмоций. Лицо Басманова приобрело неестественный вид: глаза выпучились, рот, словно в крике, но безмолвном открылся, и он рванул на меня.

Если бы этот рывок был сразу, без тех преобразований человека в животное, впадения в неистовство, я мог и не среагировать. Но сразу же, как я увидел метаморфозы в психическом состоянии Петра, механически приготовился к противостоянию.

— Аррр-х, — взревел Басманов и попробовал обрушится на меня.

Смещаюсь в лево, перекатываюсь, встаю на ноги и в стойку.

— Р-р-х. Ненавижу рюриково племя, — вскричал Басманов и получил удар по своей опорной правой ноге.

Что-то похожее на лоуткик прошел и Петр, вернее, зверь в которого он превратился, чуть подсел. Мой боковой удар в висок повалил бывшего фаворита, но не вышиб из него дух и Басманов попытался встать.

— Лежать! — прикрикнул я и сильно ударил Петра правой ногой в голову.

Нокаут. А у меня изрядно заболела нога. Надеюсь, что не перелом. Все же не мое тело, не тренированное, удары вроде бы и правильные, но для меня все равно болезненные.

Долго не думая, я достал свой нож, и разрезая кафтан острым лезвием, полоснул себе по руке. Я слышал, что массивную дверь уже начинают отодвигать и быстро вложил нож в руку приходящего в себя Басманова.

— Государь! — вскричал один из казаков, ворвавшихся в пыточную, где и был мой разговор с Басмановым.

— Он покусился на меня, убейте его! — сказал я, показывая, что из руки сочится кровь.

Басманова били. Ногами с остервенением, толкаясь и чуть ли не споря, кому нанести следующий удар. Трое казаков не могли распределиться по сторонам, чтобы пинать ногами уже умирающего Петра и оттого продолжали его мучения. Но я не вмешивался. Я жертва, на меня покушались. Только через две минуты, запыхавшиеся казаки отошли от изуродованного тела бывшего фаворита, у которого всю жизнь саднила ненависть к системе, во главе коей был царь. Тот Царь, что унижал отца Федора Алексеевича Басманова, тот, который заставил сына убить отца, кто сделал фамилию Басмановых одной из тех, кого ненавидели многие и многие русские люди.

Я пришел сейчас в пыточную не для того, чтобы убить Басманова, я собирался это сделать, но лишь когда пойму общественное мнение по поводу предательства Петра Федоровича, да и рассчитывал разделить ответственность с иными, чтобы приговор был коллективным. Это было нужно и для понимания лояльности ко мне со стороны командиров стрельцов прежде всего, так как наемники казались достаточно лояльными… золоту, что я уже дал и что должен буду дать в будущем. Казаки же старались всячески угодить и только жаждали повелений. Они сейчас приняли меня всем сердцем своим казачьим, в этом времени очень переменчивым. А стрельцы, пусть и не долго, полгода всего, но были в подчинении Басманова, мало ли как он их благодетельствовал.

— Донесите мою волю! — я принял грозный, величественный вид и излагал именно что государево повеление. — Собраться всем сотникам, и атаману в во дворе у моей усадьбы. После вы придёте ко мне и станете рядом, с заряженными пистолями.

Я собирался говорить к командирами, сообщить им о смерти Басманова и принять клятву верности, текст которой я еще не придумал, но, уверен, импровизации должно хватить. Пусть пройдет ритуал привязки людей ко мне, да и посмотрим, может есть кто, что сомневается и думает, как бы удрать из Каширы.

Больше не интересны никакие причины, чтобы не выдвигаться в Тулу, завтра же и скорым маршем. Были опрошены если не все, то многие люди, что прибыли из этого важного русского города. Там созревает что-то неладное. Если это неладное не возглавить и не обуздать, то и мне туго придется и Шуйскому и вот она та самая, что ни на есть, Смута.

В Туле появились казаки, причем разные и не столько буйные, сколько бунташные. Разговоры про то, что русскую землю пора спасать, что голод — это дело рук Москвы, что крестьяне были свободные и пора вернуть Юрьев День, чтобы переходить от одного боярина, дворянина, к другому, или вовсе уходить. Много разговоров, часто противоречивых, но неизменно в негативном ключе относительно центральной власти. Там же видели и поляков и даже какие-то престранные крымские купцы заявлялись. Коршуны слетаются клевать раненного, голодного, уставшего, не выспавшегося медведя.

Я помнил о восстании некого Болотникова, я знал, что и Илейка Муромец, который так и не появился пред светлые мои очи, а убежал как раз-таки в Тулу, присоединится к этому восстанию. Будет там и множество южных боярских детей, дворян, иностранцы, даже десять тысяч наемников, но основу составят казаки. Так что у меня нарисовалась задача не допустить восстания этого самого Болотникова, пусть я его и прекрасно понимаю. Так жить нельзя!

Глава 8

Могилев

5 июня 1606 года

Воскресное утро в Могилеве мало чем отличается от подобного утра в иных городах, но уже русских. Это если Могилев считать литовским, что весьма и весьма условно, так как сложно найти в Литве более православного города, чем Могилев [в это время этническая принадлежность скорее определялась отношению к конфессии и в этом отношении Могилев был более православным, и чуточку иудейским. Тут было самое мощное восстание православного населения против греко-католической унии и убийство униатских епископов].

Торговый город, в котором больше лавок с товаром, чем каких-либо иных построек, — Могилев, начинал перехватывать звание самого крупного города Белой Руси у Полоцка. И, как и в любом ином торговом городе, в Могилеве постоянно было немало различного рода авантюристов и искателей наживы. И речь не только и не столько о ворах и мелких обманщиках, тут творились дела куда важнее и масштабнее.

Вот и сейчас в одной из многих таверн Могилева, под названием «Подкова» шли разговоры, которые могли сильно повлиять на ситуацию во всей Восточной Европе.

— Ты решил? — спросил Анжей, но больше все-таки, Андрей Волцевич.

Его собеседник сидел поникшим. Волцевич наседал, как это же делал и еще один шляхтич Михаил Зеляжницкий-Кобату. Тот тоже был, скорее Михаилом.

Оба шляхтича не так давно перешли в униатскую веру, искренне считая, что абсолютно не нарушили заветы своих православных предков. В чем же они изменили? Обряды те же, священники… те же, церкви… вновь те же. А то, что теперь два приятеля выплачивают десятину Папе Римскому? Деньги те же, что и ранее, до Брестской унии 1596 года, а выгоды очевидные.

Униаты уже не православные, которые в соображении католической шляхты предатели, ибо московиты сиволапые олухи, — по мнению «сарматов», схизматы все такие [сарматство, как явление в это время начинает распространяться в Польше и Литве, когда шляхта видела себя потомками сарматов и всячески героизировалась]. К слову, подобные речи и негативные высказывания в отношении православия резко прекращались, если только в радиусе ста верст появлялись люди Константина Острожского, самого влиятельного православного магната, с войском больше коронного. Но разговоры возобновлялись по мере удаления от Юга Белой Руси и Окраины, где и были основные земли Острожских.

Вести о том, что Дмитрия Ивановича, польского ставленника на Московском троне, убили, быстро, молниеносно, разнеслись по Востоку Великого Княжества Литовского и поскакали далее, в Корону.

Так же все было красиво! Свой, польско-литовский царь, реальная возможность унии с московитами с их просто огроменными территориями. Польско-литовская шляхта уже в своих мечтах грабила Константинополь, ибо такое мощное государство, что могло появиться на политической карте Европы, то только в союзе с Германской империей, Венецией, вероятно, и с иными государствами… Даже невообразимо мощная Османская империя, с ее лучшими пистолями и артиллерией, падет [в то время считалось, и небеспочвенно, что мушкеты и пистоли, как и артиллерия Османской империи даже превосходила лучшие европейские образцы. Тут и колесцовые замки и нарезы и многое иное].

А потом погром в Москве и, как утверждают некоторые бежавшие от московитов шляхтичи, полтысячи панов положили свои головы в татарской Москве. Да, при этом шляхта порубила то ли пять тысяч московитов, то ли пятнадцать. Чего же стесняться в цифрах⁈

Но как же было близко величие? Нельзя эту мечту терять. И потому и Волцевич и его товарищ Зеляжницкий-Кобату выражали не собственные чаяния, но многих шляхтичей. Когда Волцевич увидел проездом в Шклове некоего Богданку, он ошалел. Андрей был там, в Москве и уехал через три дня после свадьбы Дмитрия Иоанновича и Марины Мнишек, у него были неотложные дела. Уже май, а новый договор об аренде земель шляхтича с жидом Моисеем Лейбовичем так и не подписан. А тут такие новости… Так что Андрей даже не торговался с жидом и потребовал только серебро вперед, чтобы было на что и себя снарядить и коня нового прикупить, а старого заводным оставить.

Богданко был поразительно похож на того, кто еще недавно, чуть ли не вчера, был русским царем. Темно-рыжие волосы, даже более характерный нос, по которому могут делать сравнение с носом Ивана Мучителя [в польской историографии чаще так называли Ивана Грозного], парень был многим похож на Димитрия Ивановича. Поэтому, он и должен стать Димитрием Ивановичем.

— Шановное панство, так люди говорят, что жив русский царь, — Богданко, действительно, немного сомневался.

Всю свою жизнь прожив в Шклове, Богданко по натуре своей не был лишен духа авантюризма. Парень имел колоссальный заряд энергии, которую постоянно душил в себе общепринятой местечковостью. Съездить в Могилев раз в месяц — предел, который был позволителен мещанину Богданке. Вместе с тем, он жаждал вырваться на просторы, лишь незнание того, что может находиться дальше Могилева, пугало. Конечно, он знал, что есть Вильно, есть Москва, иные города, даже о Париже слышал. Но это казалось столь далеко, что между Шкловом и Парижем пропасть, которую, Богданко был уверен, почти невозможно преодолеть.

— Русский царь живой и это ты! — впервые за разговор Зеляжницкий-Кобату улыбнулся, поняв, что этот мещанин уже согласился.

— Пусть Дмитрий и появится где-то на юге Московии, так чем он докажет, что он — это он? И ты будешь доказывать. Мы еще подготовим тебя и наставников приставим. Не сядешь на московский престол, так все равно озолотишься. И поспешать нужно, а то и вправду тот Димитрий обнаружится, — приводил самые «вкусные» доводы Волцевич.

И Богданко, действительно, посчитал, что лучше уже так, чем прозябать в Шклове и спорить с жидами за каждый пуд овса. Можно же пограбить русские города, да и обратно…

— Завтра у тебя наипервейшее испытание. Ты встретишься с человеком, который может стать верной опорой для наших дел, — уже понимая, что Богданко принял окончательное решение, Волцевич сходу начал действовать.

В Могилеве появился крайне интересный и более чем привлекательный персонаж для помощи в осуществлении плана по становлению «нового» Димитрия Иоанновича. Это был некий благородный господин с прозвищем Болотников [есть предпосылки утверждать, что Болотников мог встречаться с Лжедмитрием II в Могилеве].

Господин этот появился не так давно и не один, а в сопровождении двенадцати, как некоторые охальники веры окрестили, «апостолов». Все они были богато одеты, при оружии, которым владели очень искусно, что уже продемонстрировали, когда их хотели пограбить. Тогда никто из разбойников не остался живым и, напротив, были обобраны уже сами тати. Из этого следовало еще и то, что Болотников со товарищи не гнушался поживиться и чужим. Нет, шляхтичи так же могли кого пограбить, но то было, скорее, исключение. Тут же никакой утайки того, что разбойники были пограблены, не было, напротив, половина могилевских жидов знали, что есть некие господа, которые готовы недорого продать и оружие и даже драгоценности с тканями. Наверное, Болотников нашел и логово разбойничьей ватаги и пограбил и его, ибо еврейская община Могилева была крайне возбуждена торговыми операциями. А эта братия всегда старается торговать в тишине.

Появлялся вопрос: а действительно ли, в свете произошедшего, Болотникова можно называть господином? Да, безусловно, так как богатства, что были примечены людьми говорили о том, что этот господин имел очень внушительное состояние [пиратствуя на Средиземном море не один год, Болотников не мог быть бедняком, кроме того, в РИ у него были откуда-то деньги для найма аж десяти тысяч наемников].

— Все еще пьет хмельное? — спросил Зеляжницкий-Кобату у своего приятеля, когда портной Еся забрал новоиспеченного русского царя на снятие размеров для будущей одежды.

— Болотников тот? Да! Не просыхает, все клянет себя, что не успел в Москву, иначе он бы точно всех бояр порубил, но жизнь царю сохранил, — улыбнулся Волцевич.

— Я скажу ему, что царь жив и что он под нашей под охраной. Раскрою тайну великую, — улыбнулся Зеляжницкий-Кобату.

*………*………*

Село Ростиславе [совр. город Ясногорск Тульской области]

7 июня 1606 года

— Впереди заслон! — кричал еще издали голова казачьего разъезда.

— Прикажи всем стоять! — повелел я находящемуся рядом со мной, дворянину по фамилии Дворянинов.

Начали раздаваться команды и наши колоны замерли на месте.

— Емеля, скачи к Пузикову и скажи, кабы строил войско! — повелел я, убеждаясь, что никто особо не собирается готовиться к бою.

Да! Тут так не принято. Да! Построения длятся долго и это муторная работа, в чем я убедился уже когда стрельцы всего-то выстраивались в походные колоны. Но как же не готовиться к бою? Есть же опасность, что на нас налетит конница неприятеля, или те, кто нам… мне… противостоит уже исполчились, выстроились и двинутся на нас, неподготовленных.

Или я чего-то не понимаю, или тут явные недоработки. Скорее второе, так как самой логикой продиктовано: кричат, что впереди враг, начинай готовится к отражению атаки. Это уже после нужно будет разобраться: есть ли враг, как его много, готов ли неприятель к нападению и многое иное. Но сейчас следует быть готовым к любому развитию событий, прежде всего к обороне.