Вернуть престол (СИ)

— Ходь сюда! — позвал я Емельяна, который, казалось, не разгибался уже часа два.

Когда я выходил до ветра, ну не могу я в посуду в доме, Емельян был на этом же месте и в поклоне, через время я вновь выхожу и картина не изменилась. Да и пес с ним.

— Слушай, что сделать нужно… — начал я давать распоряжения Емельяну.

Я потребовал, чтобы всех прибывших из Тулы внимательным образом допросили. Подозрительных ко мне привели. Могут же быть и лазутчики, как же без них, я обязательно бы послал кого посмотреть на житие-бытие царя. Ну, а не подозрительных нужно просто поспрашивать: сколько ляхов в Туле, чем вооружены, как себя ведут, что кричат, или говорят, как на это безобразие смотрит воевода, который должен быть в городе. И все прочее в том же духе. Важнее всего, это понять настроения в Туле. Я догадывался, что как раз меня там и ждут, не зря еще ранее Басманов говорил, что именно Тула вернейший мне город.

Поговорив с Емелей, я вернулся в горницу, собираясь лечь спать, но выполнить все манипуляции перед сном. У кого-то это чистка зубов, кефир на ночь, какие иные ритуалы по взбивании подушки. У меня иное: забаррикадироваться, проверить четыре пистоля на заряды, две пищали перезарядить, приоткрыть окно и подвязать веревку, по которой должен буду быстро вылезть из окна на третьем этаже посадского терема. Вечерние процедуры для меня — это создание условий для отхода и нанесению урона противнику.

Сейчас же меня ждала картина, достойная кисти лучшего представителя эпохи Возрождения… Красивая, молодая, даже очень, но весьма развитая девушка, стояла посреди горницы.

— Кхе, — сглотнул я слюну вместе с подкатившем комом, а после и прокашлялся. — Ты пригожа, токмо…

Я задумался. Не хотелось портить девке жизнь. Я уже понял, что все те девчонки, которых попортили казаки — товар лежалый и не свежий, подходящий под списание. Грубо? Есть такое, но иначе и не скажешь. Женщина в этом мире товар для мужчины, прямоходящий, постоянно работающий, но без права голоса и мнения. О женщине сговариваются, о ее венчании торгуются. И все пристально смотрят за качеством товара. Может только казаки чуть иначе на эти вещи смотрят из-за острой нехватки прекрасного пола.

И сейчас мне столь аппетитно предлагают испортить прекрасный, юный, чистый товар? У меня дочь в тех же летах.

— Оденься! — выцедил я из себя, борясь с острым желанием накинуться на девушку.

Ефросинья как стояла с потупленным взором, так и стала, не подымая глаз, натягивать нижнюю рубашку.

— Не приглянулась, государь? — спросила девушка, начиная всхлипывать.

— Дура девка! — улыбнулся я. — Молодая, красивая, чистая. Зачем же портить такую пригожую? Еще сыщем тебе мужа доброго и заботливого.

— Чудно, государь, говоришь, — стала немного оживать девка. — И ты ликом пригож был бы, коли не…

Я рассмеялся, наблюдая реакцию девушки. Она посчитала, что оскорбила меня, хотела даже указать на мой главный, по мнению многих, изъян. Кого не встреть, кто осмеливается смотреть в лицо, так сразу же чужой взгляд останавливается на бородавках. Да я и сам понимаю, что дефект разной длинны рук еще можно как-то нивелировать, да он и не бросается в глаза, как и короткая шея представляется не такой уж и диковиной. Но вот бородавки… Уверен, учитывая предрассудки этого времени, что наличие таких наростов на лице могут сопоставить и с каким-нибудь колдовством, или отметкой дьявола.

— Голодная? — спросил я

Девушка покрутила в отрицании головой, но ее выдал глоток, который Фрося сделала после моих слов. Это организм символизировал, нет, кричал, что нужна пища.

— Садись, поешь. У меня разносолов нет, пусть и царь, токмо и Кашира не Москва, но курица и каша гречневая с салом есть, — сказал я смотрел, как девушка не успевает совладать с чередой подкативших комков в горле.

— Благодарствую, государь, — прозвенела Ефросинья и принялась есть, как только я сдернул тряпицу с большого блюда с едой.

А потом мы уснули. Банально, лежа рядом, но не смея прикасаться друг к другу. Я опасался себя же, что сорвусь и все-таки сделаю то, зачем вообще привели сюда девушку. Ефросинья… а вот она украдкой, но пару раз чуть прижималась ко мне. Но ведь дочка моя вот ровно в этом возрасте, может на год даже старше…

Я решил, что эта девочка, все более и более напоминавшая мне дочь, останется под моей защитой. Понятно, что это чистой воды сублимация, я скучаю по дочке, бессилен что-либо сделать, как-то поучаствовать в ее судьбе, потому я хочу помочь этой девчонке.

Вместе с тем, женщина мне нужна. И чего я убил Марину? Пользовал бы ее сейчас, как хотел я и как не мыслилось ей. Но, нет, правильно, ибо эта стерва подняла бы крик и даже Басманов мог переменить свое решение бежать. Бесы, вселенные в людей, тут, если судить по разговорам, как будто просто постоянное и неотъемлемое явление. Батюшки в церквях десятками изгоняют. Вот и меня бы изгнали. А может и изгонят? В церковь завтра нужно сходить, обязательно, я же истинный православный христианин, хотя тут слово «православный» не так, чтобы часто употребляют, чаще именно что «христианин», ибо вера наша праведная, а остальные от Лукавого. А завтра воскресенье.

Глава 7

Кашира

4 июня 1606 год

Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Это одна из множеств поговорок, которая говорит о том, что строить планы — то можно, но даже продуманные действия далеко не всегда, да что там, редко, претворяются в жизнь согласно желанию.

Я хотел уже выдвигаться. Чего ждать далее, когда пришли верные мне войска. У меня уже, даже без казаков, больше восьми сотен бойцов. Думаю этого достаточно, чтобы отбиться от любого отряда, что будет послан за мной вслед. Но насколько многими бойцами я располагаю, чтобы вообще оказывать системное сопротивление Шуйскому? Мало, очень мало, а больше и непонятно, откуда брать. Нет, соображений немало, но так, чтобы целый полк и три роты наемников пришли и поклонились?..

И я, окрыленный новыми вводными сразу же повелел готовится к выходу. И меня не ослушались. Я же не уточнил, что предположил, что подготовка к переходу до Тулы займет два-три часа, а не день-два, а то и три. Стрельцам нужен был отдых, причем не один день, нужны припасы, за которым нужно отправить в ближайшие деревни и села, так как в Кашире все, что можно, было подъедено. И сегодня уж точно никто никуда бы не ушел, ибо Воскресенье.

Наверное, это был мой второй самый сложный день в этом времени. Днем ранее пошел в баньку, пусть чуть не помер от угарного дыма оттого, что баня топилась без каких-либо труб. Вроде бы это называлось топить

«по — черному», но еще и вениками меня знатно отходили. Ранее, в своем времени, я, бывало, ходил в сауну, но только для развлечения и не то, чтобы фанател от парилки, но что истинного удовольствия я не ощущал, а тут угарный газ, да.

Ну а после бани приложился я к медам. Это же иезуитское коварство! Пьешь, пьешь, голова не шумит, ничего не предвещает, сладенько, а потом… ноги не идут и в голову резко хмель приходит. В грязь лицом я не упал, на лавке ну уснул и ничем иным достоинство не уронил, но назавтра было плохо.

А утром, в воскресенье, обязательная церковная служба, пропустить которую просто невозможно. Я же православный царь! Народ должен был видеть государя в храме, пусть этот храм и деревянный и не вместил и четверти от количества желающих.

Как же поп фальшивил! Какой при этом у него зычный голосина! Он же еще пуще прежнего старался все более громко вести службу, словно именно в громкости вся святость действа. Голова трещала, свечки чадили, ладан раздавался избыточным ароматом. Наверняка, батюшка использовал и годовой запас редких благовоний и, вернее всего, спрятанное на светлый день.

Пережил и это, хотя, должен признаться, в некоторой степени я проникся. Атмосфера искренней веры, абсолютной, всеобщей, истово молящиеся люди… Это пронемало, делало причастным. Не будь вчера злоупотреблений, — эта служба мне могла бы и понравиться. Видеть такого в своем времени не приходилось. Там все больше исполнение обрядов, мало, действительно верующих людей, на которых и смотрят, словно на сектантов.

Испытания, начавшиеся в пять часов утра в церкви, продолжились сразу после воскресной службы.

В лихие девяностые я был еще слишком молод, чтобы вникнуть и стать частью той системы, что всегда была в тени государственной, то усиливаясь, то, напротив, теряя свое влияние на государство. Походил, как тогда называли, «быком», но попал в армию и вся моя буйность резко нашла применение. Не силен я был в понятиях, всякого рода правилах терок и разводов. Но образ и маломальское понимание сложилось. Так вот, все что я увидел утром 4 июня, именно такими вот разборками и было.

Даже не две, а три стороны «перетирали» по своим понятиям. Вчера ночью прибыла большая часть каширских детей боярских, которые наутро уже были взвинчены до предела. Как только до крови не дошло? Понять служилых из города, где я уже чуть не седмицу обитаю, можно. Казаки изрядно похулиганили.

Я и сам был недоволен тем, что Кашира стала неким блудным домом. Да, после моего прихода сюда, многие явления исчезли. Уже не насильничали девок, некоторые из которых уже и так, обреченные на общественное клеймо блудливой, стали соответствовать этому клише, что им навязывается. Потому насильничать уже и не приходилось, напротив, слышались разговоры о том, что тот или иной казак не прочь забрать с собой в станицу какую девицу, али женщину, муж которой еще залечивает тумаки. Пьянства также не было, может быть, по причине того, что все, что было, в городке уже выпили, или потому, что несколько бочек меда я забрал себе.

Но пришли из Тулы два десятка боярских детей, что жили в Кашире, вот они и подняли проблему.

Вмешиваться я не хотел. Нужно больше понимания происходящего, контакт с командирами. Вот так влезу в конфликт и кому-то точно не угожу. Но и доводить дело до крови, а к тому все шло, так же было нельзя. Где я, там закон!

— Охолони! — вскрикнул я, когда увидел, как заблестела на утреннем солнце сталь обнаженных клинков.

— Государь! — послышалось повсеместно и спорщики немного расступились.

— Вижу, что обиды много у вас, — я обращался к стоящим впереди большой толпы двум десяткам облаченных в кольчуги мужчинам. — И понимаю вас. Но есть суд государев. И кто суд тот не признает, так и бегите отсель, кабы в колодках не оказаться.

Последние слова я зычным голосом говорил, окидывая взглядом всех собравшихся.

— Рассуди, государь! — на колени плюхнулся один из, как я понял, каширских боярских детей.

— А вы обстоятельно распишите мне то, что ставите в вину казакам и ждите суда, покуда я прочитаю! — сказал я, и только после прозвучавших слов понял, в какую ловушку сам себя же и загнал.

Это же сколько много мне придется читать? Устраивать разбирательств? Справлюсь ли на два дня, чтобы уходить уже из Каширы? Точно нет. Но царское слово оно не воробей, оно быстрый ястреб, угнаться за которым и поймать сложно, невозможно.

Я увидел замешательство в глазах собравшихся. Что? Не то сказал? А что не так?

— Прости государь, тут нужны и писари и стряпчие. И будет столь много бумаги? — спросил меня по виду самый пожилой из боярских детей.

— Казаки! Видите ли свое лиходейство? — спросил я, повернувшись к не менее чем двум сотням казаков, готовящихся, наверное, умирать, так как стрельцы выступили на стороне обиженных боярских детей.

— Есть и на нас вины, государь, токмо казак — он вольный в своих поступках, кругу казачьему и судить нас, — высказался один из станичников, с которым мне еще не приходилось общаться.

— А ты кто будешь? — спросил я.

— Осипкой кличут, государь! — ответил казак, который и по виду был весьма не последним в этом сообществе. Я бы скорее принял его за какого не бедного купчину.

— Не ты ли прибыл с тем, кто братом мне назвался? Петром Федоровичем? — припомнил я этого казака. — И где мой брат?

Осипка прибыл в сопровождении еще одного казака, как я вначале подумал, что это и есть тот самый родственничек. Но, нет, меня склоняли только высказать отношение к некому сыну последнего прямого Рюриковича — Федора Иоанновича, который пока не решался войти в Коширу и прятался в лесах.

Вполне оправдано казаки решили посмотреть обстановку. Это я, как понял позже, пригласил брата своего, по сути, племянника, в Кремль на разговор. Иное дело быть со мной вместе в бегах. Кроме того, уверен, что карту этого Петра еще будут пробовать разыгрывать. Даже казачеству нужно оправдание для собственных набегов. Царь — это как хромосома в ДНК русского человека этого времени. Нельзя ничего делать без обоснования царской воли.

— Добре, Осипка, коли от всех казаков слово держать стал, — сказал я, посматривая на тех станичников, которые ранее старшинствовали в Кашире. — По чести разойтись с теми, кому обиды учинили сможете? Вот ты, да еще возьми двух-трех казаков, да люди боярские такоже отрядят людей, да без оружия поговорите. Может вирой оплатить, может и в божьем суде, в бою решить.

Вот тут я, как мне кажется нашел правильное решение. Пусть сами себя помутузят, расплатятся деньгами, или еще каким добром, да и разойдутся. Так думал я, но так не должно было быть.

— Государь, но твой же суд! — недоуменно говорил воин из обиженных. — Невместно мне сидеть с беглыми крестьянами и лясы точить.

Во те на! И тут это самое местничество. Сейчас казаки уже обидятся и полилась бурным ручейком русская кровушка.

— Ты не за стол государев садишься, чтобы местничать, а говорить о деле. Обиды свои обскажите, да какие и серебром, али чем иным решите. А с теми, что решить не получится, ко мне, — может такое решение, наконец, подойдет.

— Благодарствую государь за твою мудрость, — сказал боярский сын, с полными сединами волосами, низко кланяясь. Следом поклоны стали отбивать все собравшиеся.

Я понимал, что нужно было сделать. Запротокалирвать все преступления, насилия, грабежи, провести следствие, которое, обязательно, должно было закончится наказанием виновных. Но… будут так гонять тех же казаков, лишусь напрочь их поддержки. И пес с ними, если бы у меня насчитывалось полков пять стрельцов, да поместной конницы с тысячу, пушек еще хочу… штук пятьдесят. Ну и чтобы был специальный человек, который постоянно закатывал бы мне губу, чтобы фантазии умерить.

Как бы то ни было, но вольницу казаков умерять необходимо, иначе из восстаний и бунтов Россия так и не выберется. Но делать это нужно тогда, когда есть сила.

— Государь, дозволь слово говорить! — обратился ко мне, как я уже знал, голова Третьего стрелецкого приказа с запоминающейся фамилией Пузиков.

— Говори, Данила Юрьевич, — решил я продемонстрировать то, что запомнил имя полковника, и что уважаю его.

Полковников еще не было, но я про себя именно так и называл Пузикова. Привел же он полк? Хотя и не полк привел, а Приказ и всего-то пять сотен человек. Я то думал, что пришел полк в более тысячу штыков, а тут только пять сотен и то без тех самых штыков. Батальон.

— Государь, дозволено будет мне узнать, в чем вина Петра Федоровича Басманова, моего головы? — спросил глава стрелецкого приказа.

Я этого ждал, надеялся, что никаких последствий от ареста Басманова не последует, но подспудно готовился, что спрашивать станут. И готовился я к большему недоверию, неуважению, вольнице. Насмотрелся на казаков и уже по ним и выставил мерило. Но Пузиков спрашивал столь кротко, что я, как государь, мог попросту и ответить, что это не его дело. Однако я, по сути, один, не вижу ни одного однозначного соратника. Может хоть на этого Пузикова получится опереться?

— Я скажу. Для того скажу, кабы иным не повадно было. Мздоимец и казнокрад Басманов. У тебя в Приказе завсегда всего в достатке? — спрашивал я, полагая, что снабжение во все времена главная ахиллесова пята русской армии, а этом периоде и подавно.

И не ошибся.

— Жалование платили на свадьбу твою, государь, а до того, так не всегда. Пороху не хватает, сапоги худые у стрельцов, а за свои и покупать не желают, — стал перечислять проблемы Пузиков, с каждым словом убеждая себя же, что воровство имело место быть.

Тут уже не важно было, что Басманов, как я понял, не так чтобы и давно, без году неделю, как был назначен головою над всеми стрелецкими приказами. Виновен! Воровали? Да! Это был кто-то выше статусом, чем Данила Юрьевич Пузиков? Да, ибо самому ему воровать было либо нечего, либо мало чего. Царь слово говорит и царское слово крепкое? Да! Вот сколько доводов для того, чтобы не сомневаться в виновности Басманова. Кроме того, как я понял из разговоров с тем же Петром Федоровичем Басмановым и его боевыми холопами, я выказывал исключительную поддержку своему фавориту и был с ним повсеместно, он ночевал в моих покоях… хоть бы только выказывал поддержку, а не что иное. Хотя, уже изучив свой организм, извращения можно исключить, иначе мог и застрелится, спасая себя от сумасшествия, а Русь от неадекватного царя.

— И еще тебе скажу, ибо приблизить желаю — это он подговорил меня бежать. Я же хотел бой принять, биться с изменниками и клятвоотступниками. Вот и тебя бы на помощь позвал… — я взял командира стрельцов за плечо. — Пришел бы?

— Пришел государь, — Пузиков повалился на колени.

Нет, такой в соратники не подойдет. Слишком доверчивый и восприимчивый. И как, будучи явно не особо знатным, да и не пожилым, дослужился до головы стрелецкого Приказа? Или фамилия Пузиковых в местничестве рядом с Шуйскими и Мстиславскими? Шутка, конечно.

— Читать писать умеешь? — спросил я у стрелецкого головы.

— Умею! — отвечал Данила Юрьевич.

— Вот и опиши свой полк, сколь стрельцов, десятников, поставь знаки особливые, коли кто разумник, да добрым головою стать может… — увидев, как меняется лицо Пузикова, который, видимо, посчитал, что я его снимаю с должности, я поспешил добавить. — Тебе в помощь, да думать, как ладить новые полки.

— Все исполню, государь, — сказал Данила Юрьевич и я показал ему, что разговор закончен.

И все-таки, слишком от многого и многих я ожидаю угрозы, усложняю ситуацию. Вот думал, что стрельцы взбунтуются оттого, что Басманов в клетке. Или те же его боевые холопы что учудят. Нет, все относительно спокойно, моя воля не обсуждается, по крайней мере, при мне. Решил Басманова карать? Так право имею! А Емеля вообще стал тенью, не упуская меня из вида и не позволяя расслабиться, все думал, что подлость умышляет, а он, видите ли, охраняет, да цену себе набивает.

Есть разум у людей. Даже боярские дети, то бишь почти что дворяне, не стали сразу же лить кровь казаков, договорились. Казакам было что предложить на виру. Кони, брони, оружие, что было взято с побитой поместной конницы в деле выкупов были к месту. И еще раз убедился, что тут женщина — товар, честь которого имеет вполне себе осязаемую цену.

Как могли договориться? А могут так же поговорить и найти решение, но в масштабов всего царства? Или Русь только входит в состояния смущения, скорее, «смутения»? Но в Москве кровь уже окропила землю, да и на Волге казаки гуляют и торговля вся стала. Есть Смута, и она еще представляет собой не загнившие раны, но порезы сделаны…

* * *

Москва

4 июня 1606 года

Дмитрий Михайлович Пожарский был в растерянности. Только что бывший рядом с властью, в самом высшем ее проявлении, он оказался почти что не у дел. Хотя, почему почти что, никаких дел как раз-таки и не было.

Дмитрий Михайлович являлся ранее дворецким. Все бы ничего, даже весьма выгодно. Лучше быть, конечно, дворецким не в XVII веке, а в предыдущем. Вот тогда да — собирай налоги, да учиняй суд.

А нынче это уже иная должность, но при грамотном подходе очень перспективная. При Димитрии Ивановиче дворецкий имел обязанности такие же, какими наделялись дворецкие в Литве, или Польше, то есть управление двором, а в сущности глава царской администрации. Пожарский был в курсе всех дел, связующим звеном между той же Посольской избой и государем. Он сидел за одним столом с польским послом и с наиболее знатными панами, что приехали на свадьбу царя с Мариной Мнишек.

Дмитрий Иванович не беспочвенно переживал, что его карьера, только что пошедшая в гору, вдруг скатится и он хотя бы сотником остался. Жаловал Пожарский Димитрия Иоанновича, чего уж. Вот потому мог стать и неугодным.

Василий Иванович Шуйский, еще не получил благословение на царство, но уже, по сути, уместивший свое седалище на царский стул, не преминул дать свое слово, что все, кто занимал должности при Димитрии Иоанновиче, остаются при них же, естественно, при лояльности к Шуйскому. Облагодетельствовал, значит. Может, кого из воевод, или окольничего, кравчего и оставил, так как функционал этих должностей оставался неизменным, но не дворецкого. Но и слова Василия Ивановича разнились с делами, это уже знали многие, потому не поверили. И правильно, ибо Шуйские, постепенно, чтобы их противники не выступили единым фронтом, но убирали подальше людей, что искренне поддержали Димитрия Иоанновича. Шаховского вот отправили подальше. И Пожарского могут.

Про Пожарского никто и не вспомнил, что еще прибавляло обиды Дмитрию Михайловичу. Он хотел было рвануть в Тулу, но узнал, что туда направляется и отряд посошной рати в две сотни человек, после отправили и стрелецкий полк под командованием князя Куракина. Пожарский, будучи человеком расчетливым и с пониманием военного дела, не оставлял шансов Дмитрию Ивановичу, он думал, что у государя, если это он, в чем сомнения были, только стрелецкий полк, а у Куракина и полк и сотни поместной конницы.

Пожарский сперва был уверен, что царь сбежал, его Басманов надоумил и сейчас и сопровождает. Но после, когда и Василий Иванович Шуйский и Голицын, Татищев, даже Иван Мстиславский, — все, в едином порыве стали кричать, что государь убит и что это был и вовсе не государь, а лжец… Много сомнений появилось. Дмитрий Михайлович Пожарский мерил всех под себя и не понимал, как можно было вообще так зло врать тому, кто сел на московский трон. И пока князь не предполагал, что все бояре вдруг стали лгать еще более зло.

Вместе с тем, чувствовал Пожарский, что некоторое брожение в умах людей, как боярских детей, так и мещан, уже началось, и Василий Шуйский не возвысил тех, кто этого ждал от новой власти, не дал народу блага, да того же хлеба досыта. От новой власти всегда ждешь чуда, но никогда его не получаешь. И самое главное, чего люди ждут от новой власти — это сытости.

Откуда взять было тот же хлеб? Во-первых, во время восстания одно из зернохранилищ сгорело, во-вторых, Шуйский, понимая вероятность противостояния с Димитрием, будет придерживать хлеб для снабжения войск. Для того, кто только что совершил государственный переворот, наипервейшее — это кормить и ублажать армию. А потому в Москве не будет голода, но сытости не предвидится так же.

Пожарский не был удостоен встречи с Василием Ивановичем Шуйским. Видимо, не по чину было тому встречаться со стоящим в списке местничества далеко не в первом десятке Дмитрием Михайловичем. Ну это было и на руку князю Пожарскому. Самое то, это переждать и посмотреть, как будут развиваться события. Пока дворецкий, оставшийся не у дел, считал, что у Шуйского немало шансов утвердиться на престоле.