Помоги проекту - поделись книгой:
В России всегда существовал и по сей день существует стереотип недоверия, связанный с человеком, приехавшим в столицу из провинции, особенно из Средней Азии и Кавказа, мест, куда культурные влияния из тех же столиц доходили медленно и распространялись трудно. Такие люди обычно несли с собой плохую русскую речь, дурные манеры и косные понятия, на десятки лет отстававшие от модных столичных идейных и художественных увлечений. Гурджиев подпадал под этот стереотип, преодолеть который ему было непросто, тем более что в его задачу входило привлечь к себе внимание самых искушенных и требовательных представителей интеллигенции и богемы, обладающих собственными авторитетом и влиянием в российских столицах. Очевидно, сначала на преодоление этого стереотипа и решение этой задачи было направленно устройство загородной квартиры, а затем – создание нескольких групп учеников, сначала в более демократичной Москве, а затем и в снобистском Петербурге. Для того чтобы привлечь внимание этих кругов, один из его первых учеников пишет небольшой прозаический опус, озаглавленный “Проблески истины”, который зачитывается Успенскому во время его первого посещения ранней московской группы последователей Гурджиева. Для той же цели в одной из московских газет помещается заметка о готовящемся к постановке балете “Битва магов” – та самая, которую прочитал Успенский и в связи с которой впервые обратил внимание на имя Гурджиева.
Более трех лет прошло между приездом Гурджиева в Москву и его встречей с Успенским, когда его усилия начали постепенно вознаграждаться вниманием привлеченных к нему Успенским людей, и все это время Гурджиев работал в практически полной безвестности, без какого бы то ни было успеха. Весь его будущий размах, его влияние в России, Европе и Америке, его Институт в Фонтенбло и балетные гастроли в Америку – все это он нес в себе как сжатую пружину, которой ни на минуту он не позволял распрямиться, с маниакальной настойчивостью шаг за шагом претворяя в жизнь свои планы. Лишь постепенно собрались вокруг него нужные люди: Успенский, де Гартманы, де Зальцманы, другие. И когда наконец появились самые предварительные условия для осуществления его замыслов, Института гармонического развития человека и постановки балета, который, возможно, должен был венчать всю пирамиду его глобальных планов, в России происходит один из тех обвалов, которые являются характерной чертой русской истории – революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война, которые вынуждают Гурджиева ехать дальше на Запад в поисках более стабильного места для осуществления тех же самых замыслов, верность которым Гурджиев доказал всей своей жизнью.
Балет “Борьба магов”, который впервые появился в России лишь как название замысла и заметка в газете и который претворился в жизнь, хоть и в незаконченной форме, позже во Франции и Америке, раскрывает перед ними новые и неожиданные грани этого необычайного гения – не только композитора, балетмейстера, постановщика и режиссера, но и социального философа и психолога, сумевшего в самом начале 1910-х годов выделить и обозначить тему, которую одновременно с ним в западной философии, но со значительно меньшей внятностью, разрабатывали Густав Лебон, Освальд Шпенглер и Ортега-и-Гассет.
Речь идет об идее гипнотического сна человечества, “отказавшегося от своей ответственность”, “отдавшего” ее своим правителям, “магам”, о механизмах этого сна и мотивации этих “магов”, находящихся в состоянии перманентной борьбы друг с другом за области влияния и контроля, о борьбе с этим сном некоторой части человечества, бодрствующих, живущих в соответствии с космическими принципами, или законами. Эти идеи были особенно актуальны на фоне мировой войны, этой бойни народов, бессмысленно втянутых в нее, мирового безумия, результатом которого должен был стать новый передел мира, победа одних и поражение других “магов”, ценой которой были миллионы жертв с каждой из воюющих сторон. Но у этой войны был еще один смысл: разрушение самого каркаса традиционного мира, расчистка поля для создания нового мирового порядка: массового общества, откуда изгнана даже память о вертикальном принципе и о высших функциях благородных сословий.
Борьба “черных магов” развернулась в полную силу во Второй мировой войне, наиболее страшной из всех человеческих войн, в которой на полях сражений на земле, в воздухе, в воде и под водой столкнулись три мировые системы, претендующие на единовластное господство над миром. Две из них вышли из нее победителями и тотчас же начали холодную войну между собой, длившуюся около полувека и закончившуюся на наших глазах победой наиболее хищного из магов. Не были ли в это время “белые маги” одиночками, сострадающими безумцам, ненавидимыми и преследуемыми монолитными станами ослепленных врагов?
“Мой балет, – говорил Гурджиев Успенскому в 1915 году, – не мистерия[430]”, – очевидно, имея в виду средневековые мистерии, иллюстрирующие избитые библейские сюжеты, а также претенциозные декадентские спектакли того времени, наполненные тайнами, ужасами, вампиризмом, сатанизмом и “магией” в дурном смысле этого слова. И далее Гурджиев говорил о вращении небесных сфер и об “определенных движениях танцующих, в видимой форме воспроизводящих определенные законы, понятные тем, кто их знает. Такие пляски называются ‘священными плясками’[431]”. Из слов Гурджиева Успенский понял, что предполагался не балет в строгом смысле этого слова, а, скорее, серия драматических и мимических сцен с пением, музыкой и плясками, в которых “важные сцены изображают школы “белого мага” и “черного мага”, упражнения учеников обеих школ и борьбу между ними[432]”.
На дальнейшие вопросы Успенского о балете – как все это соотносится с идеей самоизучения, кто будет танцевать в этом балете и кто напишет для него музыку, – Гурджиев отвечал, что все это еще далеко не решено, что все может выйти совсем по-другому.
Только через восемь лет этим планам Гурджиева удалось осуществиться в самом общем приближении. Но Успенский не принял в них участия.
Учитель и ученик
Встреча ученика с учителем
В ноябре 1914 года известный русский путешественник, писатель и исследователь “чудесного” Петр Демьянович Успенский вернулся в Петербург после длительного путешествия по Египту, Цейлону и Индии. В Европе и России в это время уже шла война, которая оказалась роковой и для Европы, и для России. Для России она закончилась катастрофой – большевистской революцией 1917 года, а в Европе началась агония длиной в четверть века, завершившаяся предсказанным ей Освальдом Шпенглером закатом. После Второй мировой войны цивилизации, именовавшейся Западной, больше не существовало, а на бывшей ее территории появилась иная примитивная цивилизация, сохранившая от прежней лишь название.
В 1914 году Успенскому шел 37-й год. Он уже совершил несколько значительных путешествий на Восток в поисках таинственных “школ”, несущих в себе посвятительное знание древних, и опубликовал с полдюжины книг, предлагавших ключи к загадке мира и разъясняющих феномены четвертого измерения, оккультизма, йоги и сверхчеловека. В Петербурге – теперь он назывался Петроградом – и в Москве он начал читать публичные лекции о своих путешествиях по Индии под названием “В поисках чудесного” и “Проблема смерти”, которые собирали тысячи людей. Ему звонили и его забрасывали письмами восторженные поклонники его таланта, так что ему уже казалось, “что на основе “поисков чудесного” можно объединить немало людей, неспособных более разделять общепринятые формы лжи и жить во лжи”[433].
Однако успех не обманывал его самого. Он знал, как он сам далек от внутреннего равновесия и ясности, которые могли бы свидетельствовать о том, что он на правильном пути и что у него вообще есть путь. Он знал, что его путешествия на Восток “в поисках чудесного” не дали никакого результата. Для него самого не было ясно, что он искал. “Я не мог выразить этого ясно… – пишет Успенский в своей посмертно изданной книге под названием “В поисках чудесного”, – я воображал, что можно установить контакт со школами далекого прошлого, со школами Пифагора, Египта, строителей Нотр-Дама и так далее”. Школы, с которыми ему удалось прийти в соприкосновение во время его путешествий, Успенский разделил на ряд групп. Школы религиозного или полурелигиозного характера не привлекли его потому, что такого рода путь, если бы он его искал, он мог найти и в России. Школы морально-религиозного типа с налетом аскетизма, как, например школы последователей Рамакришны, по мнению Успенского, не обладали истинным знанием. Школы йоги и другие, основанные на обретении состояния транса, также не вызывали у него доверия: по его мнению, они были основаны на самообмане, или на том, что православные мистики называют “искушением” или “прелестью”. Наконец, были школы, которые обещали много, но и очень многого требовали. Войти в такую школу означало бы для Успенского отказ от возвращения в Европу и от собственных планов и идей. Успенский не был готов пойти на такой радикальный шаг и искал школы более рационального вида, веря, что человек имеет право – хотя бы до определенной степени – знать, куда он идет.
Успенский привычно окунулся в газетную работу и публичную суету. Однажды в одной из московских газет он обнаружил заметку о сценарии балета “Борьба магов”, который, как утверждала газета, принадлежал некому “индийцу”. Действие балета должно было происходить в Индии и создать картину восточной магии, чудеса факиров, священные пляски и т. п. Сочтя заметку любопытной, Успенский перепечатал ее в своей газете и вскоре после этого уехал в Петроград.
После Пасхи 1915 года Успенский снова приехал в Москву, где встретил своего приятеля, московского художника и скульптора Дмитрия Меркулова, который рассказал ему о таинственном кавказском греке и о его оккультной группе. Успенский не был воодушевлен этим рассказом, он был под дурным впечатлением от “оккультизма” теософов, и согласился на встречу с греком только после настойчивых рекомендаций Меркулова. По мнению Джеймса Вебба, Гурджиев появился в Петербурге в 1910–1911 годах и прожил там до 1914 года, а в 1914 году переехал в Москву. Более вероятно, что он приехал в Россию между 1911 и 1913 годами и заметил Успенского еще в 1912 году.
Позже Гурджиев рассказал Успенскому, что, когда газеты сообщили, что Успенский отправился на Восток “в поисках чудесного”, он велел своим ученикам прочитать книги Успенского и определить, что он может найти на Востоке, что они и сделали. Так он “вычислил” Успенского еще задолго до знакомства с ним. Впоследствии Успенский узнал, что Гурджиев внимательно изучал свое окружение, находил и привлекал людей, нужных ему для его целей. Так он привлек к себе Томаса де Гартмана, Стерневала и других. Через Меркулова Гурджиев встретил музыканта Владимира Похла. Похл в свою очередь представил его Успенскому.
Первая встреча Гурджиева и Успенского в описании Успенского вошла в классику эзотерики XX века. Встретились два самых значительных персонажа одной из интереснейших драм прошлого века. С этой встречи Гурджиев стал историей. Успенский так описывает эту встречу:
“Мы вошли в небольшое кафе на шумной, хотя и не центральной улице. Я увидел человека восточного типа, уже немолодого, с черными усами и пронзительными глазами; более всего он удивил меня тем, что производил впечатление переодетого человека, совершенно не соответствующего этому месту и этой атмосфере. Я все еще был полон впечатлений Востока; и этот человек с лицом индийского раджи или арабского шейха, которого я сразу представил себе в белом бурнусе или в тюрбане с золотым шитьем, сидел здесь, в этом крохотном кафе, где встречались мелкие дельцы и агенты-комиссионеры. В своем черном пальто с бархатным воротником и черном котелке, он производил странное, неожиданное и почти пугающее впечатление плохо переодетого человека, вид которого смущает вас, потому что вы понимаете, что он – нет тот, за которого себя выдает, а между тем вам приходится общаться с ним и вести себя так, как если бы вы это не замечали. По-русски он говорил неправильно с сильным кавказским акцентом; и самый этот акцент, с которым мы привыкли связывать все, что угодно, кроме философских идей, еще больше усиливал необычность и неожиданность впечатления”. Они беседовали о путешествиях Успенского и о наркотиках – вопросах, интересовавших Успенского. Затем они вместе отправились на собрание группы последователей Гурджиева. Гурджиев объяснил Успенскому, что он тратит много денег на квартиру, куда к нему приходят известные “профессора” и “артисты”.
Квартира, куда они приехали, оказалась казенной, едва меблированной квартирой школьного учителя, а люди, бывшие там, – малоинтересными: три-четыре молодых человека и две девушки, похожие на учительниц. Ему прочитали рассказ “Проблески истины”, но из этого рассказа он мало узнал о самой “работе” группы. Успенского заинтересовал тот факт, что рассказ начинался с истории о том, как та же заметка о балете “Борьба магов”, на которую ранее обратил внимание Успенский, попала в руки автора этого рассказа. Сам рассказ не понравился Успенскому, его явно писал человек, не имевший никакого литературного опыта. В дальнейшем разговоре Гурджиев сказал, что он занимается “химией”, а один из молодых людей говорил невнятно о “работе над собой”. Хотя на этой встрече не было известных “профессоров” и “артистов” и хотя Гурджиев не назвал “известных танцоров”, которые будут танцевать в его балете, Успенский был под большим впечатлением от этого вечера.
Московские и петербургские группы
Они продолжали встречаться в том же кафе и вести различные разговоры. Однажды зашел разговор о деньгах. Гурджиев сказал, что он берет со своих учеников “за работу” тысячу рублей в год. Успенский отметил, что это слишком большая сумма. “Я не могу тратить на “работу” свои собственные средства”, – возразил Гурджиев и добавил, что если человек не может заработать эту сумму, значит он слаб или вял и не годится для работы. Знание не ценят, если за него не платят.
Через неделю Успенский вернулся в Петроград по делам, связанным с изданием и переизданием его книг. Гурджиев сообщил ему, что иногда бывает в Петрограде. Успенский погрузился в свою работу, успокаивая себя тем, что он всегда сможет поехать в Москву и увидеть Гурджиева. Осенью того же 1915 года он услышал в телефонной трубке голос Гурджиева, который приехал в Петроград. Он встретился с ним в Филипповском кафе, и на эту встречу Успенский привел нескольких своих знакомых. С этого времени началась так называемая “петербургская группа”.
Некоторые интересные детали о встречах тех лет с Гурджиевым можно найти и в воспоминаниях Анны Бутковской. Анна Бутковская встретила Успенского в Теософском обществе еще до его экспедиции на Цейлон, и после возвращения его оттуда стала одной из самых активных участниц “петербургской группы”. Она вместе с Успенским и Волынским бродила по ночному Петрограду, когда Успенский рассуждал на тему “поисков чудесного”, а днем они встречались в Филипповском кафе на Невском недалеко от квартиры Успенского. Успенский познакомил ее с Гурждиевым, который, по его мнению, мог привести их обоих туда, куда Успенский не смог прийти сам в результате своих путешествий по Индии. Описание первой встречи Анны Бутковской с Гурджиевым в Филипповском кафе на Невском, куда ее привел Успенский, вторит описанию Успенского:
“Когда я вошла в кафе, я увидела человека за столиком в углу в обычном черном пальто и высокой астраханской шапке, которую русские носят зимой. В его изящных сильных чертах и во взгляде, который пронизывал вас (хотя он не нес в себе ничего неприятного), можно было различить его греческое происхождение. У него была овальной формы голова, черные глаза, оливковая кожа и черные усы. Его манеры были тихими и спокойными, и он разговаривал без жестикуляции. Просто сидеть рядом с ним было приятно. Хотя русский не был его родным языком, он говорил на нем бегло, хотя в несколько странной манере, очень точно и образно. Иногда он говорил “ленивым” голосом, и вы чувствовали, что каждая фраза была составлена тщательно и специально для данного случая, не как готовые фразы, которыми мы пользуемся в разговорах… У него был дар экспрессивного сочетания слов. Я сидела здесь и чувствовала, что я нахожусь по крайней мере в присутствии Учителя”[434].
Вокруг Успенского, Анны Бутковской и их учителя начала формироваться группа, встречавшаяся в Филипповском кафе. Именно Успенский создал то, что стало “петербургской группой” Гурджиева. В 1937 году он говорил своим английским ученикам, что тогда в Петербурге ему было абсолютно ясно, что он должен привлекать людей к Гурджиеву. Эта группа могла существовать благодаря тому, что к нему как автору и журналисту стекались люди и через него приходили к Гурджиеву. Гурджиев, в свою очередь, относился к Успенскому как к своему помощнику и главному после себя человеку. Успенский и Анна Бутковская считались “любимыми учениками” Гурджиева. Работа этой группы в последующие восемнадцать месяцев описана Успенский в его книге “В поисках чудесного”.
В эту группу входили инженер Антон Чарковский, другой инженер Андрей З. и финн доктор Леонид Стерневал, специалист по нервным болезням. Доктора Стерневала привел не Успенский, он интересовался гипнозом и на этой почве познакомился с Гурджиевым. Он проявлял по отношению к Гурджиеву фантастическую почти рабскую преданность. Доктор Стерневал, в свою очередь, так же, как и Успенский привел к Гурджиеву многих своих друзей. Шестым посетителем Филипповской булочной и членом, так называемого внутреннего круга Гурджиева был пожилой пациент д-ра Стерневала. Встречи также имели место в доме доктора Стерневала, в квартирах его пациентов, иногда на финской даче одной очень состоятельной дамы г-жи Максимович. К январю 1916 года в “петербургскую группу” собралось уже тридцать-сорок человек, и Гурджиев начал регулярно приезжать в Петроград, иногда вместе с учениками из своей московской группы.
Среди учеников Гурджиева были две загадочные фигуры, ставшие позже известными на Западе как “мадам Успенская” и “мадам Островская”. О Софье Григорьевне Успенской известно очень немного. Она родилась в 1874 году, на четыре года раньше Успенского, и была до Успенского дважды замужем, первый раз за шестнадцатилетним студентом, второй раз – за горным инженером, с которым она много ездила по России. От второго брака у нее были рано умерший сын и взрослая дочь, которая сделала Успенского “дедушкой” в 1919 году. Успенский привел ее к Гурджиеву, и она быстро вошла в “работу” и сошлась с Успенским, хотя вряд ли они были официально зарегистрированы как муж и жена. Ходили слухи, что Гурджиев отговаривал Успенского от этого брака, и ее двусмысленное положение рядом с Успенским создавало немало напряжений в годы Гражданской войны и эмиграции. Ситуация эта была хорошо известна среди его и ее друзей в России, на Западе же их отношения с самого начала считались тем, чем они на самом деле и были: деловым партнерством.
Другой таинственной фигурой была женщина, известная как жена Гурджиева, мадам Островская. Беннетт утверждает, что она была знатной польской дамой из императорского двора, в то время как де Гартман пишет, что прошлое ее было горьким… Не исключено, что некоторые ее черты легли в основу образа мадам Витвицкой из гурджиевской книги “Встречи с замечательными людьми”. Сама она старалась казаться обычной ученицей, а не женой Гурджиева, однако ее привилегированное положение в “работе” выдавало ее истинную роль. Позже она занимала ведущую роль в гурджиевских “движениях” и танцах.
Успенский рассказывает, что, работая со своими московскими и петербургскими последователями, Гурджиев создавал множество трудностей, которые казались абсолютно ненужными и непонятными. Он любил назначать встречи с учениками без предупреждений в тот же день, и некоторые люди не успевали перестроиться и приехать, до других было невозможно дозвониться. Гурджиев также часто менял свои планы, оставался в городе, хотя собирался уезжать, и наоборот. Если кто-то оказывался занят, он пожинал плоды своей занятости, лишая себя участия в интересных и важных беседах. Но Гурджиев не стремился облегчить людям знакомство с его идеями. Наоборот, он считал, что только путем преодоления трудностей можно научиться ценить идеи.
Гурджиев излагал свои идеи понемногу, будто бы оберегая их. Предлагая какую-то новую тему, он обычно давал сначала лишь самые общие понятия, часто скрывая самое существенное. Во второй раз он раскрывал больше, в третий – еще больше. Объяснения занимали обычно довольно много времени. Он любил щедрые многолюдные застолья, хотя многие замечали, что сам он ест очень мало. Он охотно играл различные роли, особенно с посторонними, например роль торговца коврами или нефтяного магната из Баку, но играл их так, что большинство учеников видели, что это игра. Это никогда не было игрой в “святость” или в “обладание чудесными силами”, зато она вызывала у присутствующих впечатление силы и привлекала своим юмором. И в то же время ученики сознавали, что не видят Гурджиева и никогда его не увидят.
Известен случай, рассказанный Успенским Оражу: Успенский организовал выступление Гурджиева в Петербургском географическом обществе. Темой выступления была пустыня Гоби. Гурджиев произвел на собравшихся географов большое впечатление серьезным и содержательным началом своей лекции. Однако далее он начал говорить о низине посреди пустыни с такими крутыми склонами, что никто не мог в нее спуститься. Эта низина была вся усыпана бриллиантами, и местные жители научили ястребов приносить им оттуда куски сырого мяса, которые они сбрасывали туда и к которым прилипали драгоценные камни. Аудитория была шокирована и разошлась с возмущением. Некоторые из “академиков” узнали историю из “Тысячи и одной ночи”, которую Гурджиев переиначил и вставил в свою лекцию, очевидно, чтобы посмеяться над ними. Гурджиев объяснил Успенскому свое поведение следующим образом: видя, что присутствующие не воспринимают важные сведения, которые он им сообщил, он решил пробудить в них недоверие ко всему сообщению. Был ли это урок для “академиков” или же для “академика” Успенского, высоко ставящего свое научное ремесло?
Несколько слов о книге Успенского “В поисках чудесного”. Успенский называл эту книгу “Фрагментами неизвестного учения” и не отдавал ее издателям при жизни. Когда после смерти Успенского книга была напечатана, это название было использовано в качестве подзаголовка. Вебб называет эту книгу исключительно искренней и исключительно обманчивой. Перед самой своей смертью по настоянию близких ему людей Гурджиев прочитал эту книгу и одобрил ее содержание. Книга действительно тщательно передает событий 1915–1918 годов, какими их видел Успенский, и дает аккуратный образ Гурджиева этого времени.
Книга была впервые опубликована в 1950 году, т. е. через три года после смерти Успенского и через год после смерти Гурджиева. Книга эта говорит столько же об Успенском, сколько о Гурджиеве. Она дает прекрасный пример самонаблюдения, которое является одним из “китов” гурджиевского метода “работы”. Книга эта показывает восточного мистика глазами русского интеллектуала и русского интеллектуала глазами восточного мистика. Тон лекций и бесед Гурджиева характерен для российского периода его деятельности, но не типичен для Гурджиева других периодов. Гурджиев использовал особенности контекста, места и времени для наиболее продуктивной передачи слушателям своих идей. Он умел, отталкиваясь от конкретной ситуации и от конкретных вопросов, поворачивать учеников к важным темам, ставить их лицом к лицу перед самими собой. Так, воспоминание Успенского о машинности Лондона навело разговор на тему человека-машины, а вопрос одного из учеников Л.Л. Заменгофа об эсперанто обернулся разговором о трех универсальных языках, отражающих уровень понимания духовного искателя. И это в свою очередь вело к проблеме отношения между бытием и знанием. Так он поступал с каждым учеником, и с Успенским в первую очередь.
Вообще гурджиевское обучение происходило по странной и непривычной схеме. Гурджиев отпускал свои идеи очень скупо и в обрывочном виде, так что ученикам приходилось многое додумывать самим и задавать новые и новые вопросы. К пониманию приходили в результате трудной работы и серьезных собственных усилий. “Система” Гурджиева состояла из космологии, психологии, теории бытия и знания, теории искусства, но все это вместе производило впечатление чего-то незаконченного, составленного из “фрагментов”. Шаг за шагом члены петербургской группы подходили к тому, что Гурджиев называл “пропастью, которая не может быть никогда преодолена человеческим разумом”.
1915–1917 годы стали для Успенского периодом интенсивного вхождения в логику “системы”, преодоления установочных и психологических стереотипов – именно Гурджиев называл емким словом “работа над собой” или просто “работа”. Реализация новых идей оказалась связанной с новой терминологией, необходимой для выражения психологического и космологического учения, сообщенного ему Гурджиевым.
Идеи Гурджиева оказали мощное воздействие на слушателей благодаря необычайной способности Гурджиева соотносить их с обычными понятиями и теориями и давать этим теориям новый, часто значительно более углубленный и парадоксальный смысл. В этом смысле интересна трансформация известной йоговской концепции “кундалини”, которая на Востоке означает латентную энергию духовного пробуждения. У Гурджиева в петербургский период “кундалини” несет совершенно иную нагрузку, она означает силу воображения, фантазии, которая удерживает человека в состоянии сна и препятствует его пробуждению. Позже, в “Рассказах Вельзевула своему внуку”, эта идея связывается с концепцией “буферов”. “Кундабуфер” означает гипнотическую силу, которая держит человечество в глубоком сне.
Не менее интересно обращение Гурджиевым материализма против материализма. Этот метод был адресован людям с позитивистским, материалистическим складом ума. Благодаря этому методу эзотерические концепции “одевались” в понятия позитивной науки и “действовали” в рамках саентистской логики, выводя таких людей к идеям иного порядка. Примером может служить использование Гурджиевым химических элементов “углерод”, “кислород” и “азот” как названий активной, пассивной и нейтральной сил, комбинация которых производила материю более высокого порядка – “водород”.
Далее, гурджиевское учение поражало Успенского и его друзей своим неожиданным музыкальным аспектом. Вселенная оказывалась построенной по законам музыкальной гармонии, несла в себе сложную гармоническую идею, которая странным образом перекликалась с ее “химическим” аспектом. Успенский, увлекшись этими аспектами учения, составил сложную схему корреляции “химических” элементов и нот, в которой только концептуальная основа принадлежала Гурджиеву, а все детали и расчеты – самому Успенскому.
Вообще учение, принесенное Гурджиевым, отличалось от всех известных в те годы петербургским интеллектуалам оккультных учений, и прежде всего, от теософского учения, отсутствием в нем вымученной патетики, высоких фраз и грандиозных заявок. Оно как нельзя более отвечало ожиданиям поколения молодых русских современников мировой войны, смертельно уставших от громких слов и умозрительных теорий – на фоне продолжавшейся и усугублявшейся европейской бойни, – и стремившихся к конкретным духовным шагам и конкретному практическому опыту. В языке, которым пользовался Гурджиев, была некоторая особая новая простота и “алгебраическая” условность, освобождавшая от прямой ассоциативной зависимости от психологически и культурно перегруженных образов, как обобщенный алгебраический символ, например, “х”, “y” или “z”, освобождает нас от конкретики чисел, легко подставляемых вместо него. Многозначительные и вместе с тем содержательно бедные теософские понятия, часто заимствованные из индуистско-буддийского или саентистского арсенала, такие как “астрал”, “девакан” или “эволюция”, были заменены общими и свободными от избитых эзотерических ассоциаций идеями, как, например, учение о четырех путях и трех центрах, о законе случайности, луче творения и т. п.
Успенский определял идеи Гурджиева как “полностью самодостаточные… и до настоящего времени совершенно неизвестные”. Сам Гурджиев как-то назвал их “эзотерическим христианством”, хотя обычно представлял их как “четвертый путь” или “путь хитрого человека”. Хитрый человек пользуется любой возможностью оставаться духовно бодрствующим. Хитрым, т. е. предприимчивым, отважным человеком был сам Гурджиев, которого его последователи часто сравнивали с хитроумным Одиссеем, невредимо ушедшим из всех ловушек и достигшим в конце концов своей цели. Постепенно главным содержанием деятельности каждого участника группы стала “работа над собой”, заключавшаяся в “самонаблюдении” и “самовоспоминании”.
Между тем отношения между Гурджиевым и его петербургскими и московскими последователями становились все более тесными, и влияние на них Гурджиева все более усиливалось. Успенский теперь ясно осознавал Гурджиева своим учителем и понимал, что он наконец нашел то, поисками чего были наполнены многие годы его жизни – учителя и “школу”. “Я прекрасно понимал, – пишет Успенский о своем отношении того времени к Гурджиеву и его учению, – что должно пройти много времени, прежде чем я смогу правильно представить всю систему в целом… и вот теперь, когда я начинал понимать, какой огромной ценностью обладают его (Гурджиева –
В августе 1916 года во время совместного пребывания Гурджиева и группы его учеников на финской даче, принадлежавшей мадам Максимович, Успенский испытал “чудесное” переживание, которое окончательно убедило его в том, что он на правильном пути, и, возможно, окончательно определило его духовную зависимость от Гурджиева. В течение полутора лет со дня их первой встречи весной 1915 года Успенский не просто регулярно знакомился с идеями Гурджиева, встречаясь с ним и с другими его учениками практически ежедневно, но с полной самоотдачей включился в систему психологических упражнений, предложенных Гурджиевым и связанных с новым методом “самонаблюдения” и “самовоспоминаний”. Эти методы Успенский сочетал с традиционными опытами ночного бдения, поста и православной “умной молитвы”. Он привык и к непредсказуемой спонтанной манере поведения Гурджиева, к частым переменам его настроения, к его постоянной “игре” в самые разные роли. На даче, куда Успенский приехал в очень уязвимом хрупком состоянии, Гурджиев первоначально повел себя по отношению к нему и к другим прибывшим туда ученикам строго и неприветливо, однако позже предложил Успенскому, Стерневалу и А. А. Захарову участвовать в демонстрации некоторых “движений”, из тех, которым он начал обучать своих учеников лишь в 1920-е годы во Франции. Успенский утверждает, что Гурджиев никогда не гипнотизировал его ни прежде, ни в тот раз, но он начал “слышать” мысли Гурджиева.
По описанию Успенского, сначала это были общие инструкции, которые Гурджиев громко давал трем своим ученикам. После этого Успенский начал “слышать” голос Гурджиева в области груди и, к удивлению своих коллег, стал отвечать на них вслух. Этот “разговор” произвел на Успенского сильнейшее впечатление. Не сообщая деталей разговора, Успенский пишет, что разговор касался каких-то требований Гурджиева, который ставил его перед выбором: принять эти требования или уйти и оставить “работу”. После этого “разговора” Успенский ушел в лес, где провел некоторое время, погруженный во внутреннюю борьбу, и вернулся из леса, полностью согласный с обвинениями Гурджиева, связанными с его слабостями и непониманием ситуации.
Ночью телепатическое общение между учеником и учителем продолжилось. В последующие три дня это явление не прекращалось и даже стало утомлять Успенского. Когда он заговорил об этом с Гурджиевым, тот заметил ему, что это состояние означает “пробуждение”, что совпадало с ощущениями самого Успенского. Явление это продолжалось еще несколько недель. Во время его поездки в поезде и далее в Петрограде телепатическая связь временами возобновлялась, а временами исчезала. Гуляя по Петрограду, Успенский с пугающей остротой отмечал, что все прохожие вокруг него спали. Он вдруг увидел себя в царстве спящих и также воспринял это ощущение как знак пробужденности.
В 1916 году в круг последователей Гурджиева вошел новый яркий человек композитор Томас де Гартман, русский аристократ и внучатый племянник Эдуарда фон Гартмана, автора знаменитой “Философии бессознательного”. Его жена Ольга де Гартман была дочерью губернатора. Он родился в 1886 году и уже в 1906 году его балет “Красавица и чудовище” был исполнен с успехом в Петербурге, а через год другой его балет “Розовый цветок” с Павловой, Фокиным и Нежинским в главных ролях был поставлен в Оперном театре и исполнялся в присутствии царя Николая II.
С 1908 по 1911 год де Гартман жил в Мюнхене, где он изучал дирижирование. Он также был увлечен “поиском чудесного” и так же, как Успенский, был не удовлетворен результатами своих поисков. В Мюнхене он был в тесной связи с кругом Кандинского, который в то время серьезно увлекался антропософией. В Петербурге он дружил со Скрябиным и брал уроки игры на фортепиано у теософки Анны Ессиповой.
Де Гартманы жили в Царском Селе, когда в декабре 1916 года один из учеников Гурджиева, Захаров, познакомил его со своим учителем. Де Гартман был, вероятно, заинтригован таинственностью приготовлений к встрече и требованием высокой платы за нее, но когда в сопровождении Захарова он пришел в угловое кафе на Невском, обычно посещаемое проститутками, он был, очевидно, крайне растерян. Гурджиев, явившийся на встречу с доктором Стерневалем и Меркуровым, оглянулся вокруг и, желая еще больше сконфузить аристократа, громко заметил: “Обычно здесь бывает больше проституток…”. Как и Успенский, де Гартман увлекся Гурджиевым против своей воли. Когда он предложил Гурджиеву тысячу рублей за обучение, деньги не были приняты последним, который сказал ему, что придет время, когда де Гартман будет рад предложить ему все, что у него есть.
Между тем война входила в свою последнюю, предреволюционную стадию. Даже Успенский провел четыре месяца на военных сборах и был отпущен по причине плохого зрения. Томас де Гартман был мобилизован в армию, а Гурджиев в феврале 1917 года в последний раз навестил Петроград, где встретился с де Гартманом и его женой. Затем он возвратился в Москву и оттуда уехал на Кавказ.
Северокавказская мистерия
Шквал событий в России между тем нарастал. 8 и 9 марта 1917 года в Петрограде была расстреляна демонстрация. 15 марта от трона отрекся царь Николай II. Началось дезертирство из армии, терпевшей поражения на всех фронтах.
Успенский собрал петербургскую группу и предложил ей эмигрировать за границу, однако реакция большинства ее членов была нерешительной. Многие все еще надеялись на чудо. Вскоре пришла открытка от Гурджиева, сообщавшая, что он находится на пути в Александрополь и намерен пробыть на Кавказе до Пасхи. Из этой открытки было ясно, что Гурджиев едва ли знает о последних событиях в Петрограде. В мае от Гурджиева пришла короткая телеграмма, сообщавшая о его прибытии в Александрополь, и вслед за ней – вторая телеграмма: “Если хотите отдохнуть, приезжайте ко мне”.
Успенский пять дней добирался на поезде до Тифлиса. Россия “без власти” представляла собой любопытное зрелище. Было ощущение, что все держится только на инерции. Поезда еще двигались по расписанию, а на станциях часовые выгоняли из вагонов толпы встревоженных безбилетных людей, бежавших от грозных событий, надвигавшихся с севера. В Тифлисе на платформе проходил митинг: митинговали пьяные дезертиры с Кавказского фронта, судили и расстреливали “преступников”, выносили резолюции. Успенский провел день в Тифлисе, а утром следующего дня он уже был в Александрополе.
Александрополь напомнил Успенскому города Северной Индии и Египта: дома с плоскими крышами, на которых росла трава, на холме – древнее армянское кладбище, в центре города восточный базар с медниками, которые работали тут же на открытом воздухе. Вдали виднелась покрытая снегом вершина Арарата. Гурджиева он застал увлеченным починкой динамо-машины его брата. Успенский познакомился с отцом и матерью Гурджиева. Отец его был крепкий старик лет восьмидесяти в каракулевой шапке и с неизменной трубкой во рту. По-русски он говорил очень плохо. Успенскому редко удавалось поговорить с Гурджиевым, тот был постоянно занят. Зато со своим отцом Гурджиев старался проводить все свое свободное время.
Успенский видел, что Гурджиев чего-то дожидается и сомневается относительно дальнейших действий: первоначально он предполагал вернуться в Петроград и продолжить там работу, потом стал подумывать о поездке в Персию, но по ходу событий изменил свое решение и предложил Успенскому самому поехать на север и как можно быстрее привезти оттуда учеников. “Сделайте остановку в Москве, затем поезжайте в Петербург”, – сказал он Успенскому, – “Скажите всем нашим в Москве и в Петербурге, что я начинаю здесь новую работу. Желающие работать со мной могут приехать. Советую вам долго там не оставаться[436]”.
Успенский съездил в Москву и Петербург, передал своим тамошним знакомым приглашение Гурджиева и менее чем за две недели вернулся на Кавказ. Он привез с собой новые впечатления о разворачивающихся в столицах событиях, о безволии Временного правительства и о цинической безответственности рвущихся к власти большевиков. Вскоре ученики Гурджиева начали съезжаться из Москвы и Петрограда, а к августу 1917 года на Кавказе вокруг Гурджиева собралось, кроме Успенского, двенадцать человек.
Следующий шестинедельный период связан с городом Ессентуки на Северном Кавказе. “Всякий раз, когда мне случается разговаривать с кем-то из бывших там, они с трудом могут поверить, что все пребывание в Ессентуках длилось шесть недель. Даже в шесть лет трудно было бы найти место для всего, связанного с этим временем, – до такой степени оно было заполнено”,[437] – вспоминает Успенский.
Половина людей жили вместе с Гурджиевым на окраине городка, другие приходили к нему в дом рано утром и оставались до глубокой ночи. Спали по четыре часа. Ученики выполняли всю домашнюю работу, остальное время было заполнено беседами и упражнениями. Несколько раз устраивались экскурсии в Кисловодск, Железноводск и Пятигорск. Гурджиев оказался прекрасным поваром, умевшим готовить сотни восточных блюд. Каждый день устраивался обед в стиле какой-либо восточной страны: Персии, Тибета и т. п.
В Ессентуках Гурджиев развернул перед группой план работы в целом. Ученики впервые увидели перед собой широкую панораму “всех методов, всех идей, их звенья, связи, направления”[438]. Гурджиев дал ученикам множество упражнений для управления мышечным напряжением, а также позы, принятые в школах при молитве и созерцании, дал упражнения для расслабления тела и всех его мускулов, начиная с лица, упражнения на ощущение рук, ног, пальцев и т. д. Тогда же впервые Гурджиев познакомил своих учеников с упражнением “Стоп!”, заявив, что без него невозможна никакая серьезная работа, ибо оно одно способно освободить человека от автоматизма движения. Эти упражнения шли в сочетании с опытами поста и безмолвия.
Чем больше участники понимали сложность и разнообразие методов работы над собой, тем яснее становились для них трудности пути. Они понимали, какое огромное знание и какие серьезные усилия необходимы им, чтобы достичь желаемого. Но прежде всего, говорил им Гурджиев, человек должен знать, как далеко он желает идти и чем готов пожертвовать. Иллюстрацией человеческой привязанности к старым ценностям, например, к сегодняшнему ужину, была рассказанная Гурджиевым армянская сказка про раскаявшегося волка.
Однажды волк почувствовал угрызения совести за растерзанных им овец и принял твердое решение измениться. Он пришел к священнику и попросил его отслужить по этому случаю молебен. Священник служил, а волк стоял в церкви и плакал от искреннего раскаяния. Служба была длинная, и, устав, волк выглянул в окно. Он увидел, что пастухи гонят домой овец, не выдержал и зарычал:
– Кончай, поп, а то всех овец загонят домой и оставят меня без ужина!
В другой раз Гурджиев дал своим последователям яркий пример духовной конкретики. В те дни среди учеников велись оживленные дискуссии на темы астрологии. Гурджиев объяснял, что планеты влияют только на тип, но не на индивидуальность человека. Однажды во время одного из местных ритуалов – прогулки по ессентукскому парку – Гурджиев обронил свою трость – палку черного цвета с серебряным кавказским набалдашником. Один из шедших сзади учеников наклонился, чтобы поднять трость и подал ему. Гурджиев повернулся к остальной группе и сказал: “Вот это и была астрология”. И он попросил каждого рассказать о своей реакции на уроненную трость. После этого он обобщил: “В одной и той же ситуации один видит одно, другой – другое, третий – третье, и каждый действует в соответствии со своим типом”.
Вскоре Гурджиев объявил, что прекращает всякую работу и лишь с одним из учеников едет к Черному морю. Впрочем, он не возражал, когда и другие захотели к ним присоединиться. Однако Успенский был удивлен этим решением, он не мог понять, почему Гурджиев решил прервать работу в самом начале, почему он не учитывает трудностей, в том числе и материальных, некоторых членов группы. “Должен признаться, что с этого момента мое доверие к Гурджиеву начало колебаться, – пишет об этом эпизоде Успенский. – Но факт остается фактом: с этого момента я стал проводить разделение между самим Гурджиевым и его идеями, а до сих пор я не отделял одно от другого”[439]. В конце августа Успенский последовал за Гурджиевым в Туапсе, а оттуда он отправился в Петербург, собираясь закончить там свои дела и привезти какие-то вещи.
На этот раз Успенский пробыл в Петербурге дольше, чем предполагал и уехал оттуда за неделю до Октябрьского переворота. Свои впечатления от Петербурга он суммировал следующим образом: “Оставаться дольше было совершенно невозможно. Приближалось что-то отвратительное и липкое. Во всем можно было ощутить болезненное напряжение и ожидание чего-то неизбежного… Никто ничего не понимал, никто не мог вообразить, что произойдет дальше[440]”.
Гурджиева он нашел на даче к югу от Туапсе, в 25 километрах от Сочи. Гурджиев снял дачу с видом на море, купил двух лошадей и жил там с небольшой группой людей. Сначала Успенскому все очень понравилось, но скоро он обнаружил в группе какие-то напряжения. Нездоровая ситуация сложилась вокруг З., поведение которого во время нелепой ссоры Гурджиева с латышами, не понравилась Гурджиеву. В результате тот перестал замечать несчастного З. и создал обстановку, при которой тому не оставалось ничего, как уехать в Петербург. Успенский попытался вмешаться в события, но повлиять на них он не смог, З. уехал. Успенский был снова недоволен Гурджиевым: он ожидал от Гурджиева логически последовательного поведения, однако тот редко учитывал его и чьи-либо еще ожидания.
Затем неожиданно Гурджиев принял решение переехать в другое место. Собрались в Туапсе и сняли дом к северу от Туапсе, но в декабре поползли слухи о том, что часть Кавказской армии движется по берегу моря. Кроме того, в соседних городках стали активизироваться большевики, участились убийства их реальных или потенциальных противников. Было принято решение снова вернуться в Ессентуки и продолжить там работу. Успенский поехал туда первым, за ним потянулись остальные. В феврале 1918 года Гурджиев разослал циркуляр всем членам московских и петроградских групп, и к лету из голодных российских городов в Ессентуки приехали все, кто смог туда добраться.
Начался второй период совместной жизни в Ессентуках, наполненный, как и первый, трудами, беседами и учебой. Однако для Успенского это время означало начало первого разрыва с Гурджиевым, неизбежность которого он давно уже слышал в самом себе. “Я ничего не мог возразить против методов Гурджиева, кроме того, что они мне не подходят, – пишет Успенский об этом новом своем отношении к работе Гурджиева и далее продолжает: – Решение оставить работу у Гурджиева и его самого потребовало от меня большой внутренней борьбы… Но ничего другого не оставалось[441]”.
Впервые Успенский понял неизбежность разрыва с Гурджиевым летом 1917 года, и уже через год после этого первый разрыв между ними стал реальностью. Они оба еще жили в Ессентуках, но Успенский перебрался из дома, где жил Гурджиев, в отдельный дом. Иногда Успенский встречал Гурджиева в парке или на улице, иногда Гурджиев заходил к нему, но сам он старался “дом” не посещать. Целых семь лет (1917–1924) окажутся заполненными серией разрывов, после чего еще на одно семилетие (1924–1931) отношения разрыва станут перманентной фикцией, сложным и двусмысленным клубком, и только начиная с 1931 года (во всяком случае, по мнению Джеймса Вебба) и до самой их смерти Успенский и Гурджиев больше не встретились.
Однако убеждение Успенского, что, оставаясь с Гурджиевым, он “не должен идти в том же направлении, в каком шел прежде”, он распространял теперь не на себя одного – Успенский пришел к выводу, что “все члены нашей группы, за малыми исключениями, оказались в сходном положении”[442].
Между тем ситуация на Северном Кавказе резко ухудшилась. В Ессентуках свирепствовали эпидемии, каждую неделю город переходил из одних рук в другие, и каждая “власть” под предлогом расправы с “враждебными элементами” не упускала случая грабить и насиловать. Устраивались налеты на поезда, реквизировались вещи и ценности, молодые люди мобилизовывались в солдаты. Люди оказались полностью отрезанными от центра и не знали, что делается в мире.
Когда в Ессентуках установилось большевистское правление, Гурджиев, который давно уже раздумывал о наименовании для своей группы, звучащем вполне в большевистском духе – со словами “интернациональный” и “революционный”, – заявил властям, что он и его друзья являются “Интернациональным идеалистическим обществом”. Однако положение общины духовных практикантов оставалось крайне шатким.
В начале августа 1918 года Гурджиев и большинство обитателей “дома” уехали из Ессентуков. Первоначально он планировал доехать железной дорогой до Майкопа и оттуда добраться также поездом до побережья Черного моря в районе Туапсе. Но события распорядились по-своему: группа застряла в заброшенном хуторе под Майкопом. Совсем недавно в битве под Майкопом белая армия одержала временную победу над красными, и Гурджиев со спутниками неожиданно оказались в раю: изобилие (в сравнении с Ессентуками) продуктов, стабильная власть и даже купания в Белой речке. Однако Гурджиев был далек от беспечности, он постоянно создавал трудовые напряжения для участников своей группы и при первом же удобном случае покинул оазис. Нагруженная предметами первой необходимости и продовольствием группа двинулась в направлении гор, и это было более чем своевременно: через день после их отъезда Майкоп был захвачен красными. Это была последняя щель для беженцев, не воспользовавшись ею, Успенский и ряд других членов гурджиевской группы застряли бы на захваченной красными территории еще более чем на год.
Первые несколько дней путь Гурджиева и его спутников пролегал по густонаселенной местности, затем они подошли к горам и двинулись в направлении юго-запада, рассчитывая рано или поздно выйти к морю в районе Сочи. Здесь путь их стал действительно опасным и полным приключений. Навстречу им стали попадаться разрозненные банды белых, красных и других всевозможных оттенков. Чтобы избегать ежеминутных опасностей, Гурджиев должен был мобилизовывать все свои внимание и включенность, играть на психологических слабостях, “идейных убеждениях” и понятиях бандитов. Для членов группы каждый такой выход из западни был чудом. Однажды очередные бандиты “реквизировали” все имущество у группы, в которой была г-жа де Гартман. Не потеряв самообладания, она потребовала у них документ, удостоверяющий факт “реквизиции” и список того, что было у них отнято. Не меньшим испытанием был и сам горный переход с рюкзаками и ручной кладью для непривычных к такого рода путешествиям московских и петербургских интеллектуалов. Как-то по пути они встретили монаха со спутниками, скрывавшихся от большевиков в горной пещере. В другой раз посвятили время изучению долманов – каменных шатров, предположительно указывающих направление к древнему посвятительному центру.
Наконец после тяжелых испытаний группа спустилась к морю в районе Сочи вдали от поля боевых действий. Один из участников экспедиции заболел и оказался в больнице, многие, включая Томаса де Гартмана, сбили себе ноги. Спасение отпраздновали ужином в гостинице. Однако раскол группы был неизбежен. Раскол этот приблизил сам Гурджиев, заявивший, что у него кончились средства. В Сочи с Гурджиевым остались г-жа Островская, де Гартманы, д-р Стерневал с женой и еще один-два человека. Уехали инженер П. и Захаров. В середине января 1919 года Гурджиев и его уменьшенная группа через порт Поти добралась до Тифлиса. Впоследствии все участники перехода Майкоп – Сочи вспоминали его как “спасение евреев из Египта и переход через пустыню”.
После отъезда Гурджиева из Ессентуков там осталось около десяти человек; все они прошли через серьезные испытания. Успенский радовался тому, что его семья почти не пострадала от грабежей, никто не умер, у него был заработок и только двое членов семьи переболели брюшным тифом. На его руках были его жена Софья Григорьевна (впоследствии фигурировавшая под именем “мадам Успенская”) и ее дочь госпожа Свентицкая с двумя детьми. Сначала Успенский устроился привратником в частном доме, а потом получил должность учителя в гимназии. Кроме того, ему удалось спасти реквизированные большевиками книги городской библиотеки, и он перенес книги в здание гимназии и назначил себя на должность городского библиотекаря, повесив вывеску “Советская библиотека г. Ессентуки”. Когда в январе 1920 года белые казаки захватили город, Успенский под пулями бегал вокруг гимназии, сдирая с вывески слово “советская”, из-за которого библиотека могла быть подвергнута повторному разгрому – теперь со стороны казаков.
В это время он принял твердое решение эмигрировать и даже определил, что именно Лондон является тем местом, где он сможет продуктивно работать. Однако до того, как это намерение смогло осуществиться, ему и его близким пришлось пройти через множество испытаний. Только в середине 1919 года он смог уехать из Ессентуков. Сначала он поехал в Ростов, потом попытался устроиться в Екатеринодаре, затем – в Новороссийске и снова вернулся в Екатеринодар. В Екатеринодаре благодаря содействию своего знакомого Оража, редактора лондонского журнала New Age, он смог на время устроиться в Британской экономической миссии при армии Деникина, для которой он писал регулярные сводки событий. Тогда же он напечатал в New Age серию “Писем из России”[443], из которых первое датировано 25 июня 1919 года, что свидетельствует о его более или менее регулярных контактах с живущим в Англии Оражем. В Ростове и Екатеринодаре Успенский впервые начал читать лекции, излагая слушателям систему Гурджиева.
В “Письмах из России” Успенский пробует донести до Запада то новое понимание современной истории, которое он и его современники получили ценой дорогих утрат, и прежде всего утраты страны, которая еще совсем недавно была само собой разумеющимся пространством их жизни и творческой работы. Теперь на месте старой России был кровавый хаос, и все это стало возможным из-за иллюзий интеллигентных людей, и в частности иллюзии, связанной со словами “социалистическое и революционное движение”. Большевизм, который воспользовался этой иллюзией, оказался страшным перевертышем, готовым надевать любые маски, чтобы только захватить власть, и готовым на любую ложь и любое преступление, чтобы эту власть удержать. Большевизм, по Успенскому, – это “диктатура криминального элемента”. Цитируя древние Законы Ману, он определяет его как “царство безбожных людей, в котором нет дважды рожденных обитателей” и предсказывал, что оно “скоро погибнет от голода и болезней”[444]. “Письма из России” – это крик отчаяния из глубины тонущей России, обращенный к Западу как предупреждение и предостережение. Успенский тщетно надеется, что на Западе найдутся люди, которые его услышат и придут на помощь.
Однако развал России усугублялся, под ударами красных отступала армия Врангеля, и армия Деникина терпела все новые поражения, разъедаемая изнутри отсутствием ясной цели, невежеством, продажностью и пьянством. Британская экономическая миссия отступала вместе с армией Деникина в Ростов, и Успенский вслед за нею перебрался в Ростов. В Ростове Успенский встретил нескольких членов гурджиевской группы и поселился с одним из них, А.А. Захаровым, который мечтал о поездке в Тифлис к Гурджиеву.
В конце 1918 года Успенского нашел в Ростове переводчик, писатель и сотрудник New Age Карл Бехофер Робертс, встречавшийся с Успенским в Адьяре (в Индии) и в Петербурге в самом начале войны. С Робертсом и Захаровым Успенский встретил Рождество, радуясь чудом раздобытому углю для печки-буржуйки и спирту и гадая о том, где они будут через месяц. Через месяц Карл Бехофер Робертс записал в своем дневнике: “Я в Новороссийске. Успенский, я думаю, в Екатеринодаре пытается вывезти жену к Черному морю, а Захаров три дня назад скончался от оспы. В Ростове большевики”.
Хотя Успенский и радовался тому, что в эти страшные годы его семья почти не пострадала от грабежей и что никто не умер, ему, несомненно, достались суровые испытания, из которых он сумел с достоинством выйти. Перед тем как попасть в Лондон, ему пришлось провести еще полтора трудных года в Константинополе, где он занимался частным преподаванием английского и математики, а также вел занятия по системе Гурджиева. В своих интеллектуальных странствиях по Востоку, в скитаниях в годы Гражданской войны и эмиграции – в Константинополе, в Англии и в Америке – и до самых последних месяцев и недель своей жизни – Успенский сохранял педантический внутренний порядок, который только частично проявился в его книгах и выступлениях. Эта система Успенского была тем фундаментом, который помог ему не только самому не потерять внутреннюю цельность и сохранить направление, но также стать опорой и дать направление сотням и тысячам нуждающихся в нем людей.
Летом и осенью 1919 года в Екатеринодаре и Новороссийске было получено два письма от Гурджиева из Тифлиса, куда тот добрался с четырьмя своими учениками. Гурджиев писал, что он организовал в Тифлисе Институт гармонического развития человека с обширной учебной программой, и приглашал Успенского принять участие в работе института. Также он писал о том, что готовит к постановке балет “Борьба магов”. Гурджиев прислал Успенскому программу института, в которой утверждалось, что эта система “уже применяется в целом ряде больших городов, таких как Бомбей, Александрия, Кабул, Нью-Йорк, Чикаго, Осло, Стокгольм, Москва, Ессентуки, и во всех отделениях и пансионатах истинных международных и трудовых содружеств…”
Не без горькой иронии читал Успенский этот текст, одновременно видя всю его претенциозную браваду и находя оправдание Гурджиеву в понимании того, какому читателю адресованы подобные тексты. Эту помпу и фальшь он успел увидеть в Гурджиеве за годы тесного общения с ним, и именно эти и подобные черты учителя толкали его к разрыву. В то же время его непреодолимо тянуло к Гурджиеву, который так много дал ему и в плане самопознания, и в плане понимания происходящего в окружающем мире. Он знал, что его отношения с Гурджиевым еще далеко не исчерпаны, но от поездки в Тифлис он отказался.
Учитель в Тифлисе
Тем временем Гурджиев и его спутники прибыли в Тифлис. Крушение Германии в 1918 году привело к тому, что турки ушли из Закавказья и три маленьких народа – грузины, армяне и азербайджанцы – праздновали свою ненадолго обретенную независимость. Карл Бехофер Робертс, оказавшийся в это время в Тифлисе, увидел в городе “все, что осталось от русского общества: поэтов и художников из Петрограда и Москвы, философов, теософов, танцоров, певцов, актеров и актрис”. На террасе одного из кафе он встретил Гурджиева в обществе модного грузинского поэта Паоло Яшвили и его друзей. Гурджиев оказался в самой гуще тифлисской богемы, он проводил время в дукханах и тавернах с поэтами и художниками, обсуждал планы на будущее со своими спутниками и одновременно налаживал бизнес по торговле коврами. Он нашел время показать англичанину тифлисские серные бани и колоритные дукханы и очаровал его тем, что не вел с ним ожиданных “теософских” разговоров, а наслаждался покоем и гостеприимством знакомого ему с юности южного города.
Де Гартманы также быстро нашли свое место в этом Вавилоне: Ольга де Гартман начала петь в тифлисской опере, а Томас де Гартман – преподавать в консерватории. Художником оперного театра был некто Александр де Зальцман, с которым де Гартман познакомился в Мюнхене. Александр де Зальцман был сыном государственного деятеля из Прибалтики. Он учился в Тифлисе и Москве и долго жил в Мюнхене, где подружился с Рильке и Кандинским. Там же он стал членом художественной группы Jugendstil и публиковал рисунки и репродукции своих картин в журналах Jugend и Simplicissimus. В своих работах он соединял элементы гротеска и плаката со стилем Art Nouveau. В 1911 году, оставив Мюнхен, де Зальцман переехал в Хеллерау, небольшой город под Дрезденом, где он начал сотрудничать с Эмилем Жак-Далкрозом, основателем школы эвритмии, и где проявил себя как талантливый художник, работавший с театральными декорациями и освещением. Там же, в Хеллерау, он встретил свою жену Жанну Аллеманд, тогдашнюю ученицу школы эвритмии, и вместе с ней в 1914 году покинул Германию. В 1919 году бурные события в Европе и России привели де Зальцманов в Тифлис, где они встретили Гурджиева и вскоре стали его горячими поклонниками и последователями его экзотического учения. Этому обстоятельству в немалой степени способствовал духовный кризис, который переживала жена Александра Жанна. Будучи дамой от искусства, преподававшей в Тифлисе эвритмию, она искала в истории искусства оригинальных проявлений художественного гения и видела везде лишь подражания и заимствования. Гурджиев оказался человеком, который объяснил ей, почему спящий человек не может сам ничего “делать”, и пробудил в ней страстное желание “вспомнить себя” и “проснуться”. Его идеи объективного и субъективного искусства покорили ее окончательно. Вскоре Гурджиев целиком перенял у Жанны де Зальцман основанную ею в Тифлисе школу эвритмии и начал обучать ее воспитанниц своим “движениям” и танцам, а еще через некоторое время Александр выхлопотал для Гурджиева рабочую комнату в Тифлисском оперном театре и тот начал работу над постановкой балета “Борьба магов”.
Когда осенью 1919 года Гурджиев, де Гартманы и де Зальцманы оказались вместе в Тифлисе и гурджиевская торговля коврами начала приносить финансовые плоды, Гурджиев предложил оформить их совместную деятельность как Институт гармонического развития человека, что было вскоре сделано, и рекламный проспект института был составлен, напечатан и разослан по всем нужным адресам. (Мы помним, что проспект этот дошел и до Успенского, жившего в это время в Екатеринодаре, однако не вызвал в нем большого энтузиазма.) В работе института главное место отводилось танцам и ритмическим упражнениям – теперь центральным в работе Гурджиева становился балет. Балет, по мнению Гурджиева, должен был стать “школой”. Участники балета должны были изучить себя и учиться управлять собой, продвигаясь таким образом к раскрытию высших форм сознания.
С большим трудом под институт было получено соответствующее здание, в котором начались репетиции будущего балета. Гурджиев увлеченно вел занятия с танцорами, одновременно работая над сценарием балета и рисуя декорации. Не знавший нотной грамоты, он насвистывал де Гартману музыкальные темы, которые должны были лечь в основу балетной музыки, а де Гартман их записывал. Александр де Зальцман работал вместе с Гурджиевым над костюмами, а Жанна де Зальцман – над хореографией. Гурджиев сам шил многие костюмы и делал эскизы декораций. Параллельно он занимался торговлей коврами, но денег на постановку не хватало, их не хватало даже на костюмы.
Нестабильность местных режимов выражалась в стремительной девальвации местных денег – заработанные на ковровом бизнесе деньги мгновенно обесценивались. В этой обстановке Гурджиев предпочитал хранить деньги не в обесцененных рублях, а в коврах, но расплачиваться коврами за постановку было невозможно. Между тем политическая обстановка в Тифлисе становилась все более неспокойной, и хотя большевики пришли в Грузию лишь в январе 1921 года. Гурджиев принял решение покинуть Тифлис уже летом 1920 г. Разделив ковры – их единственное богатство – между своими учениками, Гурджиев двинулся с ними в сторону моря.
В июне 1920 года на попутном пароходе компания, состоящая из Гурджиева и его многочисленных спутников, отплыла из Батума в Константинополь.
Константинопольские будни
В начале 1920 года Успенскому удалось уехать из России. Путь его лежал в Константинополь. Он был уверен, что Гурджиев скоро приедет туда, и действительно, Гурджиев приехал туда в июне с компанией своих старых и новых учеников. Успенский обрадовался Гурджиеву, пригласил его на свои лекции и передал ему всех посещавших эти лекции людей.
В Константинополе Гурджиев сразу же оказался в тисках новых финансовых забот. Дело в том, что во время плавания все их ковры были реквизированы пиратским судном, а других средств у Гурджиева и его спутников не было. Ковровый бизнес пришлось начинать с самого начала. Одновременно Гурджиев начал организовывать в Константинополе в районе Пера продолжение своего тифлисского Института гармонического развития человека. В этом ему активно помогал Успенский.
Это было время нового сближения Успенского с Гурджиевым. Они вместе работали над сценарием балета, посещали текки дервишей, бродили по константинопольским базарам. Однажды они провели целую ночь, занятые расшифровкой и переводом одной из песен дервишей для балета “Борьба магов”. Балет снова стал фокусом, объединившим вокруг себя таланты и усилия многих людей, связанных с гурджиевской “работой”.
Балет представлялся его создателям символическим спектаклем, основанным на гурджиевских “движениях” и сочиненной им музыке. Сценарий был соединением мистики и мелодрамы. В первом акте, действие которого происходит в шумном и пестром восточном городе, благородный Гаффар влюбляется в прекрасную Зейнаб. Во втором акте обнаруживается, что Зейнаб – ученица белого мага, в нем она и другие ученики белого мага изучают в танцах “космосы” Гурджиева и символ энеаграммы. В третьем акте воспламененный любовью Гаффар прибегает к помощи черного мага для того, чтобы преодолеть упрямство Зейнаб. Далее действие перемещается в пещеру черного мага, где его ученики, страшные и уродливые, танцуют дикие танцы, отображающие всевозможные человеческие страсти. Черный маг наводит свои чары на Зейнаб, вынуждая ее покориться Гаффару. В конце балета белый маг разрушает чары своего противника и приказывает Гаффару и Зейнаб предстать перед ним. Они являются к нему в сомнамбулическом состоянии, но он оживляет их, и все заканчивается их радостным воссоединением и молитвой Творцу, который помог им избежать злых чар и духовного рабства.
Но постепенно в процессе работы с Гурджиевым перед Успенским стали возникать те же трудности, что и в Ессентуках. Успенский снова разошелся с Гурджиевым, хотя странным образом продолжал с ним общаться и читать лекции в его институте в Пера. Однако институт в Пера просуществовал очень недолго. Политическая ситуация в Турции становилась пугающей – в стране активизировались младотурки. В начале лета 1921 года Гурджиеву пришлось закрыть свой институт в Пера, и он начал готовится к переезду в Германию. Выбор Гурджиевым этой страны в немалой степени определялся расчетами на немецкие связи де Зальцманов.
Неожиданно в июне этого года Успенский получил гонорар за публикацию перевода его книги Tertium Organum в Америке, сделанного без его ведома. Успенский поблагодарил своего издателя Клода Брагдона за публикацию и вежливо поинтересовался, не может ли он помочь ему и его семье перебраться в Англию или Америку. Конечно, это было не в силах скромного американского издателя, но неожиданно он получил телеграмму от виконтессы Розермер, жены влиятельного английского издателя. Телеграмма гласила: “Книга Tertium Organum очень заинтересовала меня. Очень хотела бы встретится с вами. Выезжаю из Англии в конце месяца”. Навестив издателя Успенского в Штатах, леди Розермер отправила Успенскому в Константинополь телеграфом сто фунтов. В другой ее телеграмме говорилось: “Нахожусь под глубоким впечатлением от вашей книги Tertium Organum. Хотела бы встретиться с вами в Нью-Йорке или Лондоне. Оплачу все расходы”.
Однако нерешенным оставался вопрос о визах. Этот вопрос Успенскому помог решить молодой работник английских спецслужб Джон Г. Беннетт, который, живя в это время в Константинополе, дружил с русским аристократом и толстовцем М. А. Львовым, который из идейных соображений бесплатно чинил обувь русским эмигрантам, и с Томасом де Гартманом, выступавшим там в роди дирижера. Однажды Львов попросил Джона Беннетта об одолжении: он сказал, что его старый друг П. Д. Успенский ищет помещение для собраний и спросил, не могли бы Успенский воспользоваться для этих собраний пустовавшей гостиной Беннетта. Разрешение было получено, и Успенский начал проводить лекции по “четвертому пути” в новом месте. Через какое-то время Джон Беннетт познакомился с Гурджиевым. С Гурджиевым его познакомил князь Сабахеддин, сообщив ему, что Гурджиев – оккультист, путешественник и исследователь. Гурджиев пригласил Джона Беннетта на демонстрацию своей балетной группы. На этом занятии он встретил Успенского и де Гартмана и, к своему удивлению, обнаружил, что они являются учениками Гурджиева. Сам он тоже заинтересовался учением Гурджиева и подружился с Успенским. Интересны первые впечатления Джона Беннетта от встречи с Гурджиевым, которые он позже сравнил с впечатлением своей приятельницы миссис Бьюмон:
“Было, наверное, уже половина десятого, когда появился Гурджиев. Без тени смущения он вошел, приветствовал князя по-турецки с акцентом из странной смеси культурного османли и какого-то грубоватого восточного диалекта. Когда нас знакомили, я взглянул в самые необычные глаза, которые я когда-либо видел. Глаза отличались один от другого настолько, что я решил, что дело в освещении. Но, как выяснилось потом… дело было в выражении глаз, а не в их форме или каком-либо дефекте. Он носил длинные черные усы, свирепо закрученные кверху, на голове был колпак – астраханская шапка… Когда после ужина он снял головной убор, я увидел, что его голова была выбрита. Роста он был небольшого, но очень крепкого сложения. Я подумал, ему должно быть около пятидесяти, а миссис Бьюмон была уверена, что он гораздо старше”[445].
Когда возникла нужда в визах, Джон Беннетт сумел выхлопотать визы для Успенского и его семьи, но не для Гурджиева, о котором у английских властей оказалось самое нелестное мнение. В августе документы Успенского были готовы. К этому времени Гурджиев и его спутники были уже в Германии.
Неудачи Гурджиева в Германии и Англии
Поделиться книгой: