Помоги проекту - поделись книгой:
К вечеру небо вспухло тучами, пошёл дождь, разрастающийся в ливень, а я всё не могла остановиться, писала, писала…
— Ольга, спать ложись, — заглянула ко мне бабушка.
— Ты, баба, ложись. Я немножко ещё поработаю, пока мысли не растерялись.
В четыре часа ночи пришла мама и начала ругаться громким шёпотом. Вообще, трудно ругаться, когда у вас на руках младенец, который чувствует вашу нервозность и от этого не может уснуть.
— Дай мне его, мы вместе ляжем, — попросила я.
— Да ты его придавишь, — усомнилась мама.
— Вот ещё! Давай. Он уснёт, и я усну. А то прямо штырит меня.
— Клеёнку тогда принесу сейчас.
Памперсов-то, если вы не помните, нет, и чтобы не сушить назавтра матрас (если вдруг), мама застелила кровать большим куском зелёной детской клеёнки, а сверху — ещё одной простынёй…
И мы, действительно, уснули, ко всеобщему удивлению. Сперва, конечно, Федька немножко покряхтел, пытаясь перевернуться. Перелезть через меня он всё равно не мог и успокоился. А я нюхала его молочную макушку, и буйствующие мысли потихоньку затихали. И постепенно провалилась в сон.
В девять я проснулась от того, что мама аккуратно вынимала из постели Федьку — у них по расписанию кормёжка. Хотела повернуться на другой бок да уснуть — но не тут-то было! За окном светло, хоть и поливает, как из ведра. Да ещё шум дождя и капли, шлёпающие по перилам балкона, внедрялись в сознание с настойчивостью свёрл. Потом откуда-то из глубины начал всплывать диалог, и он такой получался ловкий, что мне стало ужасно жалко: усну сейчас — и всё сомнётся, забудется. И, конечно же, я подорвалась и стала его записывать. А потом что-то ещё… Отвлекла от этого занятия меня, простите, физиология. Я побежала в туалет, потом умылась, вспомнила, что надо переодеться, налила себе чаю…
Через какое-то время рядом со мной на столе обнаружилась тарелка манной каши с кусочком жёлтого растопленного масла посередине. Я съела это всё практически на автомате, с трудом осознавая действительность вокруг. Вот что, товарищи, доминанты с людями[7] делают!
К вечеру я закончила вторую тетрадь и начала третью. Ночью повторилась сцена с обнаружением меня неспящей, на сей раз в два часа. Я остро пожалела о том, что забыла закрыть на дверях шпингалет — а он был! Мама стояла у меня над душой, пока я дописывала сцену, после чего страшными угрозами уложила меня в кровать.
— Я всё равно сейчас не усну! — сердито проворчала я.
— Уснёшь! — так же сердито ответила она и сунула мне под бок Федьку.
И я уснула.
В девять повторился ранний подъём и всё прилагающееся. Я закрыла дверь, вставила беруши и включила внутренний игнор внешнего мира.
Да, я понимаю, что подобное лихорадочное состояние, когда доминанта начинает довлеть надо всем, — не сильно психически здоровое. Но это всё, если хотите, был в том числе и эксперимент над собой. Я пыталась нащупать способ искусственно входить в нужное состояние. Второй половиной эксперимента было научиться безболезненно и по собственному желанию выходить из него. Пока второе у меня получалось только с помощью Федьки, вызывающего у меня целый комплекс умиротворяющих и глубоко успокаивающих ощущений. С другой стороны — тоже хлеб! Если это в принципе получается, то позже можно будет попробовать прицепиться и к другому якорю. Как собака Павлова. К плюшевому мишке, например.
Подлежит ли муза дрессировке? Удобно было бы, как с лампочкой: включил — выключил.
В обед я стала жертвой заговора. Подозреваю, что в чай мне подмешали что-то типа ударной дозы валерьянки, потому как ближе к трём часам меня начало рубить со страшной силой. Зная за собой, что если уж мозг устал, то бороться с этим бесполезно, я легла и тупо уснула. И проспала до часу ночи! Проснулась — все дрыхнут.
Ну, поздравляю, вы меня победили.
Я налила себе кружку молока (чтоб чайником не шуршать), взяла пакет печенья и удалилась в свою комнату. Коварно заперлась изнутри, заложила щель под дверью покрывалом и включила настольную лампу.
В три часа ночи явилась мама. Толкнулась в дверь — я затаилась, как мышь. Потом слышу: шаги вроде удалились. Сижу, пишу себе тихонько — и вдруг стук в окно! Так и обоср*ться можно, между прочим!
Я всё никак не могу привыкнуть, что в новом доме балкон не в одну комнату длиной, а в две. Маман прошла через бабушкину спальню, где, собственно, и находится балконная дверь, вышла — а у меня фонарь в окне светится! И стоит такая гневная, как призрак замка Кентервилль. А этаж третий, между прочим!
Бабушка проснулась от моего вопля и сильно испугалась.
Всеобщий шухер, короче.
Поговорили мы на повышенных тонах. Еле я от них отбилась:
— Вы себе как представляете, — говорю, — я весь день спала — и снова спать? Я что — телевизор вам? Захотели — выключили?
Мама, конечно, напирала на сбитый режим, и вредность, и вообще. Пришлось пообещать ей, что в ближайшие же дни я постараюсь график сна выправить.
Да я и сама чувствовала, что меня отпускает. Теперь я строчила не как тот мальчик из «Ералаша»[8], а примерно в полтора раза медленнее. И, тем не менее, к вечеру пятницы показался край. В смысле — финал. Получилось пять с четвертью тетрадок. Учитывая плотность письма (а я чем больше тороплюсь, тем мельче пишу) и сокращения, объём где-то приближался к шести с половиной авторским листам.
Тут мне пришло в голову сравнение с экзаменационными сочинениями. В моё время от десяти-одиннадцатиклассников ожидали, что за шесть часов они хорошенько подумают и напишут сочинение как минимум на шести-семи страницах. Причём, многие сперва пишут черновик, а уж потом начисто. А я-то — только черновик! Если взять в расчёт, что я четыре дня строчила по восемнадцать часов кряду, головы не поднимая, не такой уж и рекорд. Но работа на износ, скажу я вам. Я к зеркалу подошла — мама ро́дная! — лицо осунулось, под глазами синяки. Да разве можно так над детским телом издеваться!
Я пораньше поужинала и решила начать выправлять ситуацию с режимом, прямо не отходя от кассы. В час ночи, как-никак, встала. Ночь и день работала. Чувствую, как писал вроде бы кто-то из классиков, «всеобщее томление в членах». Восемь вечера, уже можно. Предупредила бабушку, что ложусь спать — и отрубилась. Как наши приехали с дачи, уже не слышала.
28 июля 1984, суббота.
Утром я проснулась бодрячком. Двенадцать часов сна дивным образом лечат любые психические атаки (или как там грамотно моё состояние за четыре последних дня называлось). Как белый человек вышла в кухню на завтрак. Ехать на дачу на машине отказалась, сразу предупредив, что жду «того мальчика Вову, специалиста по зоотехнике», и что, возможно, мы придём пешком.
Мама снова захотела паниковать, но тут на моей стороне внезапно выступила как раз заглянувшая к нам Даша:
— Галь, да там торная дорога, всё время люди идут: туда, оттуда. С какой-нибудь семьёй прицепятся — и нормально, кто их тронет?
Даша могла выступать экспертом: они с Наилем частенько до дачи пешком бегали, и даже с близнецами, посадив их в лёгкую сидячую коляску.
Мама еле как, скрепя сердце, согласилась оставить меня дома — «Только чтоб с кем-нибудь шли!» — и они усвистали, прихватив вместо меня бабушку.
Я осталась одна в огромной квартире, хоть в мяч играй, натурально. И, как это бывает после словоизвержения, на меня напал зверь-неписун. В голове пустота, редкие мысли, стукаясь, отлетают друг от друга. От нечего делать я взяла сегодняшнюю газету.
— О! Гляди ты! Савицкая в космос вышла! — громко обрадовалась я. Очень занимательно было читать, что (оказывается!) в открытом космосе всякие работы могут выполнять не только люди, но и женщины. Это я утрирую, конечно, но смысл такой.
После Савицкой было много ещё всякого. Я читала статьи и периодически возмущалась вслух:
— Нет, ты глянь! Привезли немцев — и наши ничего не нашли умнее, чем «образцовую работу исполкомов по руководству профсоюзами» показывать. Ну, чушь же полнейшая, бред сивой кобылы. А немцы — поражены увиденным, надо ж ты! Ещё бы вам не поразиться, там же у вас бюргер у бюргера на голове сидит, плюнуть некуда, а тут такие километры дикой земли… О, и монголы приехали — одно да потому. Нафига вы монголов по общагам-то повели? И тоже вместе с парткомом, паноптикум…
— Едрид-мадрид, кто у вас номер составляет, а? На первой странице вы вопите, что у вас половина грузовой техники в колхозах неисправна, всё плохо, не хватает запчастей, по заготовкам кормов сплошные ямы и провалы, половину сена не успевают вывезти с полей, пропадают подготовленные корма — и тут же, на третьей — не придумали ничего умнее, как заставить гаражные кооперативы и лодочные станции сено в помощь колхозам заготавливать. Вы идиоты, что ли? А эти, в колхозах, — тоже сидят, своё не чинят — ждут «привлечённую технику»! Разброд и шатание! Как у вас так, блин, получается? Мы ж с две тыщи двадцатых полмира своим зерном кормили! Даже без украинских чернозёмов! Всё по-Черномырдински: «ни это не сделали, ни эту не удовлетворили, ничего…»
— Ну, это прямо решительно невозможно! У них захламлённые подвалы горят, месяцами ничего не делается — и тут же радостно рапортуем, что мы все, блин, в едином порыве, хотим бороться за звание города высокой культуры! — я отшвырнула газету в сторону. — Показуха сплошная!
03. ВОПРОСЫ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ
Я подошла к окну и уставилась на песочную гору на детской площадке. По горе́ ползала куча счастливых и чумазых детей.
— Что ж вы делаете, соотечественники? Так мы с вами Вашингтон в блины не раскатаем…
В прихожей заверещал звонок, и я понеслась открывать. Вовка приехал!
— Ой, слава Богу! А то я от безысходности начала газеты читать, испсиховалась вся.
— Ну, ты чего, любимая? «Не читайте до обеда советских газет!»[9]
— От пиндосских меня бы, наверное, вообще вытошнило. Стилистика эта старинная, душераздирающая. А уж логика…
Вовка присел в коридорчике на лавочку:
— Одевайся давай.
— Что — сразу пойдём? А чай пить?
— Чаи потом. Сперва прогуляемся до твоего хозяйства.
— Нашего хозяйства, дорогой. Не вздумай увиливать от ответственности.
— Увильнёшь у тебя. Ты ж поймаешь и так нагрузишь, что проще сдохнуть.
Я хмыкнула:
— Как там эта психоаналитичка волку говорила? «Вам не запугать меня угрозами суицида!»[10]
— Здесь он ещё не снят, — несколько чопорно ответил Вовка.
— Ой, надеюсь, что его снимут. Прикольный фильм.
— Ага, тролли там классные.
— Но. «Мы идём, папаня!» — изобразила я.
— Пошли уже, «папаня», — Вовка окинул меня взглядом, покачал головой, цыкнул: — Мелкая, смешная. Кормить тебя ещё и кормить…
— Сам-то! — возмущённо ткнула я его под рёбра. — Иди давай, лифт вызови.
— Да вниз-то так не пробежимся, что ли?
— Да пробежимся…
Я закрыла двери и поскакала следом за мужем по лестнице.
На улице было хорошо, терпко пахло ещё сыроватой землёй и тополиными листьями. Мы пошли по дочерна вымытому недавним дождём асфальту.
— Слушай, — мысль, обрывками скакавшая у меня в голове в последний месяц, вдруг оформилась, — а ведь, если нас реально слушает товарищ майор, от наших диалогов у него голова должна идти кру́гом.
— А что, есть повод слушать? — посмотрел на меня Вовка.
— Да хрен его знает, повод это или не повод…
— Ну, говори.
Я рассказала ему про замут с дедом Али и предупреждением Андропова. Некоторое время мы шли молча.
— М-да-а-а-а…
— Ну, а как я, по-твоему, должна была его предупредить?
— Тоже верно.
— Ладно, что там про зверюшник, рассказывай давай.
В целом, всё получалось примерно так, как я и предполагала. По хрюшам из относительно благородных пород можно было рассчитывать максимум на ландрасов. От привычной белой они отличались примерно так же, как такса от терьера. Реально, если к белым привык, на ландраса смотришь, а он выходит-выходит-выходит из сарая и всё не кончается. Я немножко утрирую, но только немножко. Если рассчитывать прямо чтоб на чистопородных, предпочтительней было съездить до Усолья, на свинокомплекс. Полукровок накупить — в лёгкую почти в любом колхозе. За курами — то же самое, куча кучная ферм и пара больших птицефабрик, ближайшая — в тринадцати километрах от Иркутска.
Козы — исключительно дворяне. Если в каких больших хозяйствах козы и имелись, то только пухового направления, которое СССР пытался поднимать.
А вот кроликов (и это для меня было удивительно) можно было в нескольких местах аж купить. Оказывается, в семьдесят восьмом году какой-то очередной пленум ЦК постановил к определённому сроку увеличить производство мяса, упомянув в числе прочих и крольчатину. И колхозы ка-а-ак бросились реализовывать! Не сказать, чтоб в Сибири это было приоритетным направлением, но выбрать можно было, и даже из нескольких пород.
И ещё неожиданно решился вопрос с зерном.
— Дед сказал, за Пивоварихой в прошлом году в порядке эксперимента были нарезаны наделы для желающих организовать работу семейным подрядом.
— Типа фермеров?
— Как-то по-другому они называются, но суть такая. Четыре хозяйства.
— Так мы у них сможем прямо закупиться? — обрадовалась я.
— Погоди, не всё так просто. У них, между прочим, определён план, который они должны чётко сдать в заготконтору.
— А-га?
— Да, государство в приоритете. А вот остатками граждане вольны распорядиться по своему усмотрению. Могут тоже сдать. Могут… я не знаю… переработать. Или вот тебе продать.
Поделиться книгой: