Семнадцатая

— Я гостил в одном почтенном семействе. Вернее, обедал в кругу других гостей на даче у некоего Семена Ивановича. Под конец обеда, когда начали подавать десерт, я отправился попросить Марью Семеновну, дочку Семена Ивановича, сыграть что-нибудь на фортепьяно…

— У них на даче стоит фортепьяно?

— Говорю же — очень почтенное семейство… Прохожу через кабинет хозяина, смотрю — лежат три рубля… В смысле, не три рубля, разумеется, а три миллиона. Кучкой такой навалены на столике: вероятно, Семен Иванович их специально припас — купить что-нибудь по хозяйству…

— Три миллиона? Дима… И ты их взял?

— Никого же в комнате, понимаешь? Никовошенько! Рука сама потянулась. Положил в карман, и скорее назад, к гостям.

— Три миллиона в карман?

— Вика, я немного волнуюсь. Прости мне мою сбивчивость: не каждый день доводится поведать о себе такое… В общем, распихал я деньги по всем карманам, что были, после чего вернулся в столовую и присоединился к десерту. Сижу, попиваю чай, наслаждаюсь пирожными. И, что самое примечательное, никаких угрызений совести. Один азарт. Помню даже, что пришел от своего поступка в невероятное возбуждение. Болтал за столом без умолку, анекдоты из меня так и сыпались. А через полчаса — денег хватились, стали расспрашивать прислугу…

— В этом семействе держат прислугу? Семен Иванович — нувориш?

— Скорее обычный делец. Таков же был и отец его, Иван Семенович. Исключительно зажиточная фамилия…

— Дима… — Вика протянула руку, словно хотела коснуться меня невзирая на разделяющее нас расстояние. — Возможно, ты поступил, как Робин Гуд… только сам этого еще не почувствовал…

— Ах, если бы… Подозрение пало на некую Дарью. Милая девица, привлекательной внешности, но хромоножка… Хотя нет, это я с другой ее путаю… Как бы то ни было, заподозрили именно Дарью: поставили перед гостями, стали уговаривать сознаться, вернуть покражу — и я пуще всех. Убеждал одуматься, ручался честью за доброту Марьи Ивановны, что, дескать, она обойдется со служанкой по совести, если та во всем повинится…

— А кто такая Марья Ивановна? Сестра Семена Ивановича? Или супруга?

— Разве это существенно? Ну, супруга… Редкая мегера… Но я-то каков! С крадеными миллионами в карманах проповедую несчастной девушке, у которой нательный крестик, и тот из латуни.

— Откуда ты знаешь, какой у нее крестик?

— По-моему, ты не теми деталями интересуешься… Какая разница, откуда я знаю?

— Ты спал с ней раньше? Вот что для меня важно…

— Хм… Драматичный вышел бы поворот, но нет — чего не было, того не было. Просто под занавес дело, как водится, дошло до обыска. Обыскали и комнату Дарьи и, в конце концов, ее самое. Она с перепугу на все соглашалась, только слезы капали… Ничего, разумеется, не нашли…

— И ты сам помогал обыскивать?

— Зачем. Это занятие женское… А я сквозь щелку подглядывал. Упивался, можно сказать, моментом… Так бедняжку и согнали в тот же день. Улик не доискались, но держать в доме тоже не сочли благоразумным. После такого позора, кто поймет, чего от нее ждать.

— Ясно… — Вика помолчала, уставившись на лиловое свечение в углу гостиной и медленно загребая пальцами ног длинный ворс на моем ковре. — Дима, а что было дальше?

— Дальше? Ничего особенного… Эти целковые я тем же вечером пропил в ресторане. Зашел на Моховую, спросил лафиту…

— Я не про тебя, говнюк, я про Дашу… Подожди… Ты пропил три миллиона?

— Нет, это ты подожди! — несмотря на боль, пронизавшую мои бедра, я поднялся с дивана и грозной, надо полагать, походкой приблизился к креслу, где сидела моя обидчица. За те три шага, что мне пришлось преодолеть, Вика не шелохнулась: она только вскинула на меня глаза и поджала губы.

— Как ты меня назвала? — осведомился я с высоты своего положения.

— Говнюк, — спокойно повторила девушка. — А зачем ты вскочил, можешь объяснить? Нервничаешь?

— И ты еще спрашиваешь! Не боишься, что после такого изречения я тебя, секильдявку, в бараний рог сверну? Поучу вежливости, невзирая на каникулы…

— Ты собираешься меня ударить? — в голосе Вики звучал не страх, а какое-то нездоровое любопытство.

— А что, по-твоему, это невозможно? В твоем мире девочек не бьют?

— В моем мире девочек бьют. Причем запросто. Мужчину, который может двинуть мне по морде, я различаю в первую же минуту. Вот только ты совершенно точно этого не сделаешь, поэтому-то и странно. К чему эти угрозы? На самом деле тебе даже не хочется мне врезать.

— А могу я хотеть тебя отшлепать? Или надрать тебе уши?

— Только не сейчас. Сейчас ты скорее расстроен… Все дело в говнюке? Но, Дима, ты ведь и есть говнюк. Скажешь, нет? Ты поступил, как говнюк. И вся твоя история рассказана говнюком, который именно так себя и ощущает. Ты только что не назвался этим словом. Разве тебе не легче от того, что оно прозвучало, пусть и из моих уст? Может, теперь подумаем, как все исправить?

— А что тут можно исправить? Если я и впрямь такой законченный… э-ээ… Слушай, меня натурально коробит от твоего словечка. Как бы я себя не ощущал, с моей утонченной натурой оно не гармонирует. Не найдется ли какого-нибудь другого?

— Мудак? — предположила Вика.

— Значительно лучше, — согласился я. — Звучит гораздо внушительнее. Так вот, если я и впрямь такой законченный мудак, то как ты это исправишь?

— Дима, может, ты присядешь? — подсказала девушка. — Если так и не надумал разбить мне нос, то выглядит все довольно глупо. Смотреть на тебя снизу вверх неудобно, зато очень удобно засветить локтем по твоим яичкам.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я, непроизвольно отступая на шаг и пристраиваясь к невидимой футбольной стенке, — и в особенности — за трепетное отношение к суффиксам. А ты готова была засветить, крошка? Без шуток?

— Года два назад была бы готова. Но с тех пор поумнела. Настоящим мудакам это еще ни разу не помогло, а мне больше подходит помогать, чем наказывать.

— Слова не мальчика, но мужа…

— К тому же ты не настоящий мудак, Дима, хотя тайны твои, безусловно, мудацкие. Поэтому исправлять нужно не тебя, а те скверности, которые ты совершил… Ты знаешь, где сейчас Даша? Что с нею сталось после того случая?

— Даша? — я возвратился на свой диван и в рассеянности закурил, даром что курить мне вовсе не хотелось, а хотелось чего-то совсем другого. — А на что мне твоя Даша? Со мной-то как теперь быть? Мне-то как переродиться? Это ведь я получаюсь мудак, и тот, как выяснилось, не настоящий…

— Ты меня не слышишь, — Вика огорченно вздохнула. — Перестань думать о себе, хоть на минутку. Кто ты такой, зависит от того, что ты делаешь. Можешь ли ты изменить себя, упирается в то, способен ли ты переделать сделанное… Ответь, наконец: тебе известно, что стало с Дашей, или нет?

— По-твоему, все упирается в Дашу? — мне стало интересно, что она на это ответит. — А как же Семен Иванович? Марья Ивановна? Марья Семеновна? Они-то пострадали первыми. Шутка ли — три миллиона…

— Да и пес с ними со всеми! — жестко высказалась начинающая Мать Тереза. — Так им и надо! Ты только украл и не осмелился сознаться, а они устроили беспредел: взвалили вину на бедную девчонку, рылись в ее вещах, раздели догола и в итоге выставили за дверь… Поэтому, Дима, ты все-таки Робин Гуд, хотя из мудаков тебя тоже пока рано выписывать.

— Что-то мне это прозвище поднадоело… Допустим, я знаю, где найти сию девицу. И какую епитимию ты рассчитываешь на меня наложить? Что мне должно сделать? Пасть перед ней на колени? Покаяться в своем согрешении? Возместить урон, нанесенный ее гордости и кошельку? Жениться, в конце концов? Предположим, я на все готов, но что выбрать?

— Ой, Дима… — Вика поморщилась и отхлебнула воды из бутылки. — Ты все испортишь. Давай я сама поговорю с Дашей и пойму, что ей нужно. Беда-то не в том, что случилось, — оно, как мне кажется, к лучшему, — беда могла позже произойти. Может статься, у Даши все в порядке, — и с гордостью, и с кошельком, — и она только рада, что какой-то Семен Иванович ей теперь не указ. Тогда и исправлять нечего…

— А как же пролитые слезы? Помнится, они так и капали из ее глаз, так и капали…

— Слезы? — девушка пристально проследила за тем, как я совершаю очередную ленивую затяжку. — Слезы давно в прошлом. Этого ты уже не поправишь и слез ее у нее не отнимешь… Дима! А ведь ты все-таки говнюк! Ты же мне просто голову морочишь! Не было никакой Даши, так? И Семена Ивановича не было?

— Вика, прости! — меня накрыло смехом, от чего дым попал не туда, куда следовало, и я жестоко раскашлялся. — Виноват… Не думал, что зайдет так далеко… кхе-кхе… могу искупить… кхе-кхе… возместить… кхе-кхе… могу жениться, в конце концов… кхе-кхе-кхе…

— Прокашляйтесь сначала, мужчина! — посоветовала мне Вика. — А то жениться будет неудобно… Дима, но зачем? Зачем ты меня разыграл? И часто ты так делаешь?

— Вика, родная моя… то есть, извини, промахнулся… дорогая… Тебе нужен был пример — ты его получила. Велика ли важность, вымысел он или подлинная история. Теперь ты имеешь представление о главном. О том, какими примерно скелетами может быть напичкан шкаф цивилизованного джентльмена, вроде меня. И этот экземпляр еще так себе — детского размера. Лежит на одной полке с мощами замученных котят. Но всякий цивилизованный джентльмен, если он не идиот и не Фердыщенко, готов будет выложить немалые деньги, лишь бы такой скелет не был извлечен из его шкафа на всеобщее обозрение.

— Фердыщенко? А это еще кто?

— Не стоит внимания. Один мой знакомый, большой поклонник лафита…

— Дима, все не так. Никакого представления я по-настоящему не получила. Возможно, для тебя и нет важности, правдива твоя история или все в ней сплошная выдумка, а для меня это первейший вопрос. Правда или фантазия? И то и другое я, конечно, понимаю, как и все люди, только о том и другом думаю, можно сказать, разными половинками мозга… Чего ты ухмыляешься?

— Пустячок… Мозг, строго говоря, состоит из двух полушарий. Тогда как из двух половинок складывается нечто совсем другое… Но ты вольна думать чем тебе сподручнее.

Вика подумала чем ей было сподручнее, после чего предъявила мне все свои зубки, влажно блеснувшие в голубоватой полутьме:

— Смешно, но, строго говоря, неверно. Мозг состоит не из полушарий, а из нервных клеток, называемых нейронами. А вот делится он на два больших полушария, мозжечок и ствол. Что касается моей задницы, на которую ты намекаешь, она, чтоб ты знал, ни из чего не состоит и ни на что не делится. Строго говоря, у меня имеются две ягодицы — правая и левая. Мягкие ткани поверхностей таза, состоящие из кожи, жировой клетчатки и мышц. Ягодицы — сами по себе, существуют отдельно и ни во что цельное не складываются, кроме как в твоем воображении или, строго говоря, в твоем гиппокампе.

— Вика! — промолвил я в притворном замешательстве. — Мерси за науку, конечно, но, помилуй… кто здесь хоть слово сказал о твоей заднице? Наши представления складываются из знаний, полученных наполовину из опыта, наполовину из творческой игры ума. Другими словами, из двух половинок, неравных у разных людей: только не правой и левой, как можно подумать, а — эмпирической и теоретической. Ты явно тяготеешь к первой, тогда как мне милее вторая. Вот все, что я имел в виду.

— Какой же ты жук, оказывается, — не одобрила меня девушка. — Буду за тобой присматривать… Но если говорить не о моих ягодицах, а о твоей миссии, то ты с ней пока не справился. Все твои примеры никуда не годятся. Старайся лучше, или такими темпами я у тебя до утра не разбогатею. А хотелось бы поспать часок перед тем, как идти за покупками.

— Еще лучше стараться? Да на тебя не угодишь, красавица… А кстати, о чем мы вообще беседуем, не напомнишь?

— Напомню, мне не трудно. Осталась куча вопросов. Что такого я могу дать человеку вроде тебя, за что он тут же сделает меня нуворишкой? А, главное, что я при этом теряю? Ты что-то говорил о жертве, о каких-то принципах. Что еще за принципы? Эта часть совсем как в тумане… И нельзя ли, наконец, придумать историю, которая действительно может произойти? Со мной, а не с кем-то другим…

— Настаиваешь? — я сумрачно посмотрел на упрямую девчонку. — Тогда, во-первых, никогда больше не называй себя «нуворишкой». Звучит… чересчур феминистично. А во-вторых, боюсь, нам все-таки придется вернуться к твоей заднице. Не возражаешь, если следующий пример коснется ее гораздо ближе, чем все предыдущие?

— Я с самого начала не возражала.

— Рассмотрим простейший сценарий… Действующие лица: ты и человек вроде меня. Время: томная ночь с пятницы на субботу. Обстоятельства… смотри выше. Двое людей в такую ночь — вот уже и обстоятельства. Фабула, мне кажется, рисуется сама собою… Человек вроде меня, если его правильно настроить, может предложить миллион только за то, чтобы прямо сейчас взять тебя на этом диване.

— В смысле, с человеком нужно переспать? — деловито справилась Вика.

— Именно так.

— Всего за миллион? Уже не за семьдесят?

— Милая моя, остынь! Рукава-то пока не засучивай. Это же для примера.

— И что? Для примера с подарком — миллиона оказалось мало. Твои слова, не мои. А для этого, считаешь, нормально?

— Как ни странно, человеку вроде меня легче раскошелиться на благотворительность, чем на приобретения подобного рода…

— Тогда человеку вроде тебя просто ничего не светит, — с улыбкой заключила девушка и вдруг, раскинув руки, сладко потянулась в своем кресле, в открытую выставляя себя напоказ. — Ох, ну и пожалеет же он, скажу я тебе по секрету. С пятницы на субботу у меня скидка. В другой раз обойдется дороже: сто миллионов, не меньше.

— А сама-то о миллионе не пожалеешь? — не удержался я от вопроса. — В другой раз обстоятельства могут не сложиться.

— Ерунда! Зато хоть какие-то принципы уцелеют. Их у меня не так много сохранилось. Большинство я по малолетке на леденцы и мармеладных мишек обменивала. Только самые дорогие и остались.

— По семьдесят миллионов штука?

— Ладно, уговорил! Пятьдесят миллионов, но я сверху. И выше шеи ничего не трогать!

— Вика, — сказал я, — что именно ты сейчас делаешь, как по-твоему?

— А разве непонятно? Немножко шучу, немножко флиртую. С богатством у нас все равно не заладилось, это я уже сообразила…

— А зачем ты со мной флиртуешь?

— А зачем я вообще сюда пришла? Чтобы переспать с тобой, если пойму, что ты этого хочешь.

— Все еще шутишь?

— Нет, это правда. Шутка была про «выше шеи», — Вика фыркнула. — Между прочим, смешная — для тех, кто знаком со мной лучше. Так-то у меня границ нет.

Вот вам и разговоры с младшим поколением. Если я и был до этого слегка очарован непосредственностью Алениной подруги, и — да, посматривал на нее не вполне отеческим взором (а кто бы не посматривал?), то теперь во мне вскипело праведное раздражение, которым мне и следовало вооружиться.

— Все слишком откровенно! — сказал я не совсем то, что собирался. — Вернее, не в этом дело… Поверь, обычно я ценю прямоту, но ситуация в высшей степени неподходящая. Тебе стоило бы развивать чутье на такие вещи… Абсолютно неприемлемая ситуация. И совершенно не важно, чего я хочу или чего не хочу. Это все мелочи…

— Дима, как может быть не важно то, чего ты хочешь? Это не всегда главное, здесь я согласна, но считать свои желания мелкими… так и до беды недалеко… Возьмем меня. Я довольно сильно хочу с тобой переспать, но, разумеется, бывают штуки и поважнее. Скоро мне понадобится сон, и на первом месте окажешься уже не ты, а мягкая подушка. А под утро мне захочется в туалет: тоже достойное желание, хотя в моем вишлисте его не найдешь…

— И ты действительно хочешь это сделать? Именно со мной?

— Ты про секс, надеюсь? Ну, конечно! Дима, что за вопрос? Ты же не лекарство, чтобы принимать тебя через не хочу.

— Вопрос и в самом деле дурацкий. Не следовало его задавать… И вообще поддерживать этот разговор… Вика, есть кое-что, что делает наш диалог бессмысленным. Точнее выразиться, непозволительным. Жаль, что ты сама этого не понимаешь.

— Кое-что?

— Кое-что или кое-кто…

— А! Ты, наверное, про Алену? — девушка снова фыркнула. — Знаешь, а ты прав. Когда она спит, то иначе как «кое-чем» ее назвать не получится. Такое милое, симпатичное «кое-что». Перед уходом я нарочно ее прямо в нос лизнула, а она и ухом не повела. Тогда я еще и в ухо ее лизнула… Но «кое-кем» она мне нравится больше. Даже передать невозможно, до чего нравится.

— Неужели? Тем не менее, Алена там, а ты здесь. И за ее спиной делаешь авансы мужчине, которого повстречала несколько часов назад.

— Ох, будет непросто… «Авансы» — это секс, правильно? А что значит «за ее спиной»? В смысле, тайком от нее? Так я и не должна у нее спрашивать, как мне проводить время, когда она занята. К «авансам» это тоже относится. Алена не ждет от меня обетов верности и вряд ли когда-нибудь их примет. Это одна из причин, по которым она мне нравится как «кое-кто», а не как «кое-что». Я вправе спать, с кем захочу. Не думаю, что мне будет часто этого хотеться, пока я с ней, но, если честно, мне вообще о таком не приходится думать… Что до тебя, Дима… Тут другое. О тебе мы с Аленой договорились заранее. Она спросила, не могла бы я с тобой «замутить» этой ночью… Это ее словцо, я такими не пользуюсь… Я прикинула и решила, что могла бы. Разумеется, если сам ты будешь не против…

— Поверить не могу! — я был всерьез раздосадован, причем вдвойне: мало того, что моя упертая сестрица не оставляла попыток подложить под меня все, что попадалось ей на глаза, так еще и умудрялась делать это столь топорно, что в каждой такой истории мне неизбежно отводилась курьезная роль праведника и недотроги. — Поверить не могу! Алена попросила тебя улечься со мной в постель? Вот так запросто, без церемоний? Не сомневаюсь, что у нее нашлось крайне веское объяснение для своей просьбы…

— По-моему, ты неправильно понял. Конечно, она могла и попросить, ничто ей не мешало, но все было не так. Алена заметила, что я тебе приглянулась. Ты же не станешь отнекиваться, верно? Поинтересовалась, нет ли у меня желания с тобой «замутить». Я сказала, что пожалуй. Особо не горит, но чувствуется, что скоро пересплю с таким сфинксом хотя бы разок. Очень на то похоже. Она спросила, почему не сегодня? Я сказала: да ну, для него это слишком быстро… А она: нет, правда, не затягивай. Ты видела, какой он? Ну, я ей: видела, понятное дело. Незрячих в мой колледж не берут… А Алена такая: ну вот, а я о чем! Что ты ей на это возразишь? Тогда я обещала, что посмотрю на тебя еще раз. Если ты будешь готов, то о чем тут размышлять? Здесь-то она и уговорила меня надеть свой красивый браслет — ради секса с тобой. Это уже ее фантазии, а не мои. Но, кажется, я ее понимаю…

Словно для того, чтобы я тоже что-то понял, Вика откинулась в кресле и, совсем как Алена, уложила босые ноги на кофейный столик, так что пресловутый браслет сверкнул разноцветными камешками прямо перед моими глазами. А еще перед моими глазами нарисовались две узкие бледно-розовые подошвы («пяточки — чистые зефирки», — вспомнилось мне), и, ровно как с Аленой, невзирая на серьезность момента, я неожиданно ощутил властный позыв пощекотать эту гладкую нежную кожицу и посмотреть, что из этого выйдет. Все тот же идиотский, неведомого происхождения рефлекс, который я со смущением подавлял в себе всякий раз, когда передо мной возникали голые лапы сестрицы.

— А вот я ничего уже не могу понять! — горько пожаловался я, с трудом отводя взор от манящей бездны, принявшей обличье пары крошечных босых подошв, и снова закуривая, чтобы чем-то занять свои блудливые руки. — И в особенности не понимаю браслета. Что он такое? Какая-то верительная грамота? Сим удостоверяется, что податель сего действует от моего имени?

— Возможно, и это тоже, — согласилась Вика. — Но, верней всего, для Алены он значит что-то особенное. Для нее этот предмет не просто украшение, а в первую очередь твой подарок. Вероятно, талисман. Он очень дорог ей и связывает ее с тобой всякую минуту.

— Боюсь, я не улавливаю, в чем суть этой связи. Каким образом она привела браслет на твою ногу?

— Мне кажется, — только не смейся, — Алена думает, что я тоже стану для тебя подарком, и надеется поучаствовать в нем хотя бы самую малость. Я не говорю, что она пытается подарить меня, как дарят щенка или котенка, — это было бы глупо, — но остаться совсем в стороне ей также не хочется.

— Другими словами, отпуская молодую кошечку погулять, она помечает ее ошейником со своими инициалами?

— Дима, если это вопрос, то я только что на него ответила. Я могу понять Алену. Понимаешь ли ее ты — решать тебе самому.