Семнадцатая

— Ну, вот опять. Я не собираюсь разыгрывать суперзлодея, но, поверь, если по поводу моих деяний мы найдем с тобой общий язык, значит, я действительно в тебе ошибся, и ты уже достаточно испорчена для нашей компании. Забавная была бы ошибка, но едва ли такое возможно в твоем случае.

— Моя испорченность тут ни при чем — ты ведь сам не одобряешь собственных поступков, если так о них говоришь. Наверное, тебя редко наказывают, а ты думаешь, что заслуживаешь наказания. Вот и Алена думает про себя то же самое. И, должно быть, поэтому каждый из вас пытается запретить своему телу быть счастливым…

— Давай оставим эту тему. За ужином она себя исчерпала. Твои воззрения я принял к сведению, но имей в виду: мы с моим телом живем душа в душу и надеемся умереть в один день…

— Как хочешь… — Вика слегка замялась. — А можно я с тобой посижу? В этом кресле, например…

— В кресле, говоришь? — вещим взором я окинул скудную сиреневую упаковку девушки, и их совместная будущность не внушила мне особых надежд. — Собираешься усесться сюда прямо как есть? В полотенце? А о последствиях, случайно, не догадываешься?

— Нужно снять? — рука Вики суетливо дернулась к какой-то краеугольной скрепе возле плеча, удерживающей в целокупности все ее ненадежное облачение.

— Господи, Вика! Нет, конечно! — я в изумлении покачал головой. — Что ж такое! Не снять, а одеться по-человечески.

— Ах, в этом смысле… — девушка нахмурилась и осуждающе зыркнула на свои голые ляжки. — По-человечески уже не получится — я только что штаны постирала. А теперь они сохнут: на той горячей штуке для полотенец…

— Просто пейзанка какая-то… Ты что же, руками их стирала? Не в корыте, надеюсь?

— Штаны? Нет, в ванной. А что тут такого? Почему сразу «пейзанка»?

— Да нет, все в порядке. Но в следующий раз рекомендую воспользоваться машинкой. Там и сушилка имеется. Однако тебе, конечно, виднее. Твоя ванная — твои правила.

— Дима, а я придумала. Ты не против, если я позаимствую твою футболку? Ту, что на дверь повешена. Ведь, кажется, тебе она сейчас не нужна…

— Бог с тобой, надень хоть ее. На большее, чувствую, рассчитывать не приходится…

Похоже, Вика как-то по-своему истолковала назначение предписанного ей дресс-кода (возможно, как дань уважения креслу, а не моей персоне), поскольку приступила к переодеванию немедленно — едва развернувшись к дверям. Я насилу успел возвести очи горе, когда треклятое полотенце соскользнуло с ее спины. Однако уже через секунду, с некоторым запозданием осмыслив полученное мельком впечатление, я вновь опустил взгляд. «Какого черта?» — щелкнуло в моей голове… Нет, вовсе не ладная фигурка удаляющейся от меня Калли́пиги завладела моим вниманием, а куда более знаменательная вещица, нацепленная на ее правую лодыжку и по какой-то таинственной причине не замеченная мною раньше. Мой подарок Алене! Золотой браслет с кучей самоцветных финтифлюшек, который я торжественно преподнес сестре всего год тому назад. Алена была в экстазе, а у меня выдался неплохой денек… Как же так, родная моя? Что делает на этой посторонней ноге, какими бы сказочными свойствами она ни отличалась, мой скромный братский дар, сверкающий отнюдь не самыми скромными каратами? Впрочем, нетрудно было догадаться, как попала сюда эта безделушка. Очертания маленькой стопы с весьма изящной розовой пяткой служили тому лучшим объяснением, а стоило взглянуть повыше, и никаких, круглым счетом, объяснений мне уже не требовалось. Безусловно, девушка была хороша. Добавьте к этому крепкому самодовольному заду Аленину влюбленность, помножьте на восторги первой романтической ночи, и развязка вас уже не удивит. Сестренку явно переполняли чувства, которые она не сумела выразить по-другому, иначе как передарив по-настоящему дорогую ей вещь столь же бесценному и, вероятно, до крайности близкому в тот момент человеку. Душевный порыв Алены я более или менее понимал, но с побуждениями ее подруги все было далеко не так вразумительно… Что значила для нее эта сверкающая мишура? Чем она ей представлялась? Залогом вечной любви? Соразмерной платой за ее привязанность? Конфискацией излишков в стиле ненаглядного Робина Гуда?

Моя футболка пришлась Вике почти до колен. Забравшись в кресло, она подтянула под себя ноги и, блюдя приличия, пуритански запихнула длинный подол в пространство между бедрами, от чего вверху под тонкой тканью еще четче обрисовался ее бюст, некстати напомнивший мне ту странную сцену из моего сна… Однако это было уже кое-что, и жаловаться я не собирался. В конце концов, у иных представительниц туземного бомонда я видывал вечерние платья и пооткровеннее, чем этот довольно милый домашний минимализм. Свои влажные волосы Вика наскоро расчесала пальцами и, очевидно, сочла, что и так выглядит лапушкой. Возможно, так оно и было.

— Мартини? — предложил я. — Или, быть может, пропустим стаканчик-другой как взрослые люди? Могу угостить таким кальвадосом, от которого твоя шевелюра высохнет за одну минуту. Обещаю, что маме мы ничего не расскажем…

— Что-то не хочется, — отказалась Вика. — И мамы у меня нет, только отчим. Хотя с ним я тоже уже не живу… Спасибо тебе, что опробовал мой халат. Как ты себя в нем чувствуешь?

— Неплохо, — выпалил я, несколько огорошенный как случайно всплывшим фрагментом ее семейной истории, так и внезапным переходом к халату, с которым я настолько свыкся, что даже забыл о его существовании. — Весьма удачно, что он подвернулся под руку. У меня как раз небольшой кризис по части одежды: она как бы имеется, но находится в слишком многих местах.

— Я знаю, где лежит один носок, — с серьезным лицом поведала девушка. — Могу поискать второй. Только не нужно их сейчас надевать — это лишнее. Лучше мы их постираем.

— Лучше мы о них забудем, — отрубил я. — Если не хочешь пить, то, может, тогда покуришь? Есть сигары. Отменные. А коли хорошенько попросишь, так и быть — сооружу тебе кальян.

— Дима, я же не курю. Вернее, могу покурить за компанию — после секса, если моей паре так нравится, но сейчас немного не тот случай.

— Воистину не тот, — согласился я. — Интересная ты особа. Пьешь мало, куришь редко… Ну, не чаще, чем приходится… Следующий вопрос напрашивается сам собой. Вероятно, матом ты тоже никогда не выражаешься? Или только в моем стариковском обществе?

— Вообще-то, я очень хорошо выражаюсь. В колледже без мата никак — иначе со мной даже разговаривать не станут. Во всяком обществе свой язык: если хочешь найти в нем место, нужно это уважать.

— Да ты, выходит, конформистка?

— А это плохо?

— Знакомый вопрос. Иными словами, ты просто не в курсе, кто это?

— Понятия не имею. Зато теперь я знаю, кто такой эксги… эксги… биционист.

— Даже не сомневался, что Алена не преми́нет заняться твоим просвещением. Тем паче, по такому важному предмету.

— Не такой уж он и важный, как тебе кажется… Про конформистку тоже у Алены спросить?

— Нет, вот этого у нее, пожалуй, спрашивать не стоит. Еще, чего доброго, примет на свой счет… Придется мне самому с тобой повозиться. Ну-с, как бы тебе это объяснить попроще…

— Попроще? Дима, а ты точно справишься? — Вика дурашливо заломила брови. — Ладно, давай попробуем…

— Помнишь, ты рассказывала мне, как давеча представлялась хамелеоном?

— В ванной, перед зеркалом? Конечно, помню… Я тогда еще нагишом была, совсем как эксги… биционистка.

— Не отвлекайся… Грубо говоря, конформист — это человек с повадками хамелеона. Только внешней средой для него служит не природа, а общество. Он старается поступать и выглядеть так, как поступает и выглядит большинство окружающих его людей. Даже если самому человеку такое поведение не свойственно, а иной раз и не слишком по душе. Теперь понятно?

— Похоже, да. Ты очень доходчиво объясняешь… То есть, этот человек хамелеон не потому, что сам так хочет, а оттого, что все вокруг него хамелеоны?

— Постой-ка, — я впал в сомнения. — Дай подумать…

— Дима! — позвала Вика. — Я же пошутила. На самом деле, все ведь понятно. Ты спрашиваешь, приноравливаюсь ли я к другим людям. Конечно, приноравливаюсь. Их много, а я одна. За ними сила, а я почти ничего не значу. Большинство из них прожило долгую жизнь, а я все еще на пальцах могу показать, сколько мне лет. Неохота ноги из-под теплой попы доставать, а то бы ты убедился… Поэтому, если мне это не трудно, я делаю так, как все. А делать, как все, обычно не трудно… Буду теперь знать, что я конформистка… И эксги… биционистка тоже, если тебе интересно.

— А трудно разве не бывает? Что если для того, чтобы делать, как все, требуется превозмочь собственную натуру?

— Как это? — удивилась Вика. — Никакую натуру я не превозмогаю. Я просто открываю рот и говорю… — здесь девушка вставила несколько коротких слов, не имевших прямого отношения к нашей беседе. — Вот и все дела. Всего лишь язык, не хуже прочих. И уж попроще твоего, кстати. А местами и поточнее. Мне даже напрягаться не приходится.

— А я уже не про язык тебя спрашиваю. С ним мы, пожалуй, закончили. Вопрос скорее умозрительный…

— Тогда ничего у нас не получится. Про умозрительное я разговаривать не умею.

— Видишь ли, мне так не показалось…

— Правда? Не знаю, о чем ты, но буду теперь к себе прислушиваться… Во всяком случае, я точно не умею разговаривать про умозрительное специально. У меня от этого голова кружится, как от высоты. Мне нужно на что-то опираться — на что-то прочное.

— Что ты имеешь в виду? Мы попросту говорим о людях…

— Когда я говорю о людях, в мыслях у меня обязательно возникает какой-то знакомый мне человек. То один, то другой, то третий. Я не всегда помню, как его зовут, но хорошо представляю, как он выглядит. Я даже вижу, какая на нем одежда. В тех случаях, когда она у него есть… К примеру, ты, Дима, рисуешься мне теперь исключительно в этом халате. Он очень тебе идет. Ты еще не привык к нему, но уже чуточку изменился…

— Как ты и предсказывала, — вяло съязвил я, снова закурив и обдав струей дыма синие полы, прикрывавшие мои колени. — С каждой минутой чувствую себя лучше и лучше. И все благодаря твоему совету.

— Ну, это ты надо мной насмешничаешь. Совет правильный, только для начала ты должен ему последовать. Хотя на первый раз и так хорошо…

— Погоди! А с чего ты решила, что я не последовал? — я подозрительно поглядел на Вику. — Глаза у тебя, конечно, цыганские, этого не отнять, но не рентгеновские же.

— Хочешь поспорить? — девушка снисходительно наморщила нос. — Дима, я же вижу, как ты сидишь. Осанка, жесты, выражение лица… Будь на тебе один халат, такой, как ты, держался бы иначе.

— Такой, как я? — во мне зашевелилась досада. — А что насчет тебя, беспорточница?

— А на меня можно даже не смотреть. Я сижу, как нравится тебе. Я ведь конформистка, помнишь?

— Кстати, о халате… — решил я переменить тему. — Солидная вещь. Знатная фирма. Сколько ты за него отвалила?

— Почти семьдесят тысяч, — без обиняков призналась Вика, чему я вовсе не удивился (кажется, она совсем не имела представления о том, как можно увильнуть от заданного ей вопроса). — Это дорогой халат. Потому что хороший.

— Дорогой — не то слово, — неискренне пробормотал я, невольно отыскивая взглядом браслет, находившийся ныне где-то под пятой точкой моей собеседницы вместе с ее грациозной щиколоткой. — Как же ты потянула такую сумму?

— Да просто у меня сейчас много денег, вот и все.

— Неужто? — ее уверенный тон произвел на меня впечатление. — Вероятно, это не мое дело, но, как один состоятельный человек другому, не могла бы ты намекнуть на источник своего капитала?

— Чего?

— Откуда дровишки? — перешел я на язык великого народного классика. — На чем сколотила состояние, если не секрет?

— Отчим дал, — сообщила Вика, — чтобы я от него съехала. Половину я потратила на халат, а половина еще осталась.

— Вот что, милая, — заявил я непререкаемым тоном. — Эти деньги я тебе верну.

— Зачем? — непритворно изумилась юная толстосумка. — Я же сказала: у меня есть деньги. Они сейчас в спальне вместе с паспортом. Штаны-то я постирала… Там еще много.

— Поверь, это не совсем так, — деликатно пояснил я. — Много денег — у меня. Много денег — у Алены. А у тебя, дружок… как бы поточнее выразиться… совершенно другая финансовая ситуация. Неужели ты этого не понимаешь?

— Пытаешься сказать, что ты богат? — Вика оглянулась вокруг, после чего зачем-то посмотрела на мои босые ноги. — Ну, наверное… А сколько денег у тебя?

— Затрудняюсь ответить. Скажем так, по сравнению с тобой я баснословно богатый человек.

— «Баснословно»! — рассмеялась девушка. — Прости, мне слово понравилось… Ну, что я могу сказать. Молодец!

— Вот только не делай вид, что деньги для тебя ничего не значат!

— Дима, я знаю, что такое деньги, — Вика с недоумением взглянула на мою кислую мину. — Многое из того, что мне нужно, я могу получить, только заплатив. И для этого у меня есть семьдесят тысяч. От того, что ты дашь мне еще столько же, я богатой не стану. Я стану такой же, какой была сегодня утром. В чем же тут смысл?

— Действительно… — мне показалось, я уловил ее намек. — Смысла здесь маловато, особо не разгуляешься… Однако, судя по твоим словам, ты вовсе не против сделаться богатой?

— Богатой я еще не была, — Вика зашевелилась в кресле и переместила согнутые коленки на другую сторону, решив, вероятно, что вид на ее правое бедро мне уже наскучил и настал черед левого. — Должно быть, это интересно. Но, чтобы кем-то «сделаться», нужно что-то делать. Большой вопрос — что именно. Я делаю только то, что мне нравится, и пока не разбогатела. Посмотрим, что будет дальше.

— Если ничего не менять, дальше будет то же самое. Разве не очевидно?

— Ну и ладно! Самое главное — я ни в чем не нуждаюсь.

— Всего-то? И ты согласна всю жизнь мордоваться в каком-нибудь паршивом салоне: месить людские тела, как тесто, только ради того, чтобы ни в чем не нуждаться?

— Сначала в паршивом, потом — как получится… А что ты предлагаешь? Стать в очередь за богатством? Во-первых, я не знаю, где его выдают, а во-вторых, там и без меня наверняка немало желающих. В длинных очередях мне всегда неуютно. Все, что ты видишь — это множество людей, которые хотят того же, что и ты, но при этом все как один повернуты к тебе задом.

— Ты мыслишь, как неудачница, моя дорогая. Зачем обычно стоят в очередях? За бесплатной похлебкой или, ближе к твоей повседневности, за уцененными колготками. Ничего лучшего ты там не получала и впредь не получишь… Вот и извлеки из этого урок. Твоя антипатия к человеческим задам — уже неплохое свойство. Преврати его в свое кредо. Никогда не пристраивайся в хвост, никогда не спрашивай: «кто последний?» В противном случае, можешь не сомневаться: последней окажешься именно ты. А если случилось так, что тебя уже занесло в очередь — выйди из нее.

— Дима, становится умозрительно…

— А между тем, мы разбираем прописные истины. Уже и не вспомнить, кто и когда их высказал впервые. Не исключено, что как-то так говорил Заратустра…

— Вам с Заратустрой легко говорить. Вы с ним, поди, колготок не носите. А знаете, что это такое? Одних хватает максимум на неделю, и то если своими руками каждый раз снимаешь. Бывает, что сразу рвутся. А в колледж, между прочим, без них не пускают, если только ты не в брюках. Вернее, пускать-то пускают, но могут сделать замечание. И кому это понравится — замечания от Лидии Марковны?

— Вика, мы отвлеклись…

— Хорошо, давай посмотрим… Вот выйду я из очереди, как ты советуешь. Скажу очкастой селедке сзади, что ей теперь не за мной, а за той малиновой кофтой впереди. И что дальше? С колготками я, считай, пролетела. А что получу взамен?

— Разумеется, для того, чтобы что-то получить, придется что-то предпринять. Первый шаг — забыть о том, что нравится тебе, и выяснить, что по нраву твоему кошельку. Понять, от чего он становится тугим и увесистым. После чего нужно беззаветно делать для него все, о чем бы он тебя ни попросил, как для любовника, которому ты предана всей душой. А дальше, шаг за шагом, вы приведете друг друга туда, где вам обоим уготовано процветание. Ему и той Вике, в которую ты к тому времени превратишься. И помни: в таком тандеме важнее всего — не останавливаться. Уж если взялась процветать, крути педали до последнего вздоха.

— Вот видишь! Плохо нуждаться в самом насущном. Но нуждаться во все больших деньгах, чтобы с каждым днем становиться малость богаче, ничуть не лучшая участь. И то и другое — нужда. И кончится это тем, что ты будешь замордован собственными руками.

— Для таких, как ты, — тлеющим кончиком сигареты я многозначительно обвел силуэт сидевшей передо мной девушки, — существуют и менее утомительные способы справиться с нуждой. А также весьма действенные и непыльные средства обеспечить себе роскошную жизнь, не натирая прелестных ног о разные тернистые тропы. Буквально за один день. И мне почему-то кажется, что ты великолепно все это себе представляешь…

— Для таких, как я? — задумчиво переспросила Вика, со вниманием проследив за моими художествами. — Ты же в курсе, что утку сейчас нарисовал?

— Отнюдь не утку! Я нарисовал молодую, красивую и не по годам рассудительную особу, в каждой черточке которой брезжит стремление любыми путями завоевать свое место под солнцем.

— Дима, ты серьезно? Тогда если как-нибудь соберешься писать картину, — не в воздухе, а по-настоящему, — начинай сразу с названия… И в натурщицы меня даже не приглашай… — Вика важно покивала подсыхающей головой. — Ладно! Предположим, что все это правда. Пусть я буду молодая, красивая и рассудительная… Кстати, еще и талантливая — здесь я уже от себя добавлю. И что же мне с этим делать, по-твоему?

— С чем, прости?

— Со всем этим букетом качеств. Я знаю, как получать от них удовольствие. Знаю — и уж получше твоего, — какие хлопоты и неприятности к ним прилагаются. Но каким чудом превратить их в золотые горы — об этом мне ничего не известно. Может, ты расскажешь?

— Вика, полагаю, ты меня разыгрываешь… Уж парочкой рецептов ты наверняка владеешь…

— Вовсе нет! Откуда? Но если такие рецепты и правда существуют, я хочу им научиться. Возможно, мне скоро понадобится богатство, чтобы купить одну вещь…

— И все-таки сложно тебе поверить, подруга. Знаешь, я ведь уже далеко не мальчик. Меня не так просто одурачить… — на этих словах девочка тщетно попыталась сдержать ухмылку и, потерпев фиаско, рывком натянула ворот футболки на нижнюю часть физиономии, оставив снаружи только темные, искрящиеся смехом гляделки. — Ну, и что смешного я сказал?

— Извини, — с натугой произнесла Вика, явно готовясь нырнуть под футболку целиком, если с моей стороны воспоследуют какие-нибудь репрессии. — Звучит потешно. Последний раз я слышала похожее от своего однолетки. А вообще, все молодые мальчики примерно так и говорят… Божечки, как тут пахнет! Когда я мылась, пахло елочкой, а теперь даже не знаю, что это… Бергамот? Хочешь понюхать?

— Воздержусь, — сухо отказался я. — Так что там про мальчиков?

— Просто заметила для себя одну вещь. Мальчикам почему-то очень важно, чтобы ты не морочила им голову, а мужчин постарше это уже почти не волнует… Только, Дима, я ведь, честно, не собираюсь тебя дурачить. Что мне сделать, чтобы ты мне поверил?

— Побожись! — в шутку предложил я, так и не распознав в ее щебете ни малейших признаков фальши.

— Бля буду! — торжественно пообещала девушка. — А теперь расскажешь про рецепты? Как мне сделаться богатой за один день?

— Не раньше, чем ты вылезешь из своего хиджаба. Глаза, конечно, зеркало души, но, если по ходу рассказа тебе вздумается показать рассказчику язык или тебя одолеет зевота, я хочу об этом знать.

— Ладно уж… Но знай ты, как тут здорово, у тебя бы духу не хватило меня отсюда вытаскивать.

Вика шумно вдохнула, набрав полную грудь своего бергамота, после чего явила мне лицо, готовое внимать всему разумному, доброму и вечному, что только имелось в моем распоряжении.

— Собственно, ничего сенсационного я тебе не открою, — осторожно начал я свою лекцию. — Для того, чтобы в одно прекрасное утро встать с постели нуворишем, а именно это нас так живо интересует, имеется, по сути, всего два классических средства…

— Дима, постой! — перебила меня Вика. — Кто там встает с постели? Нувориш? Это ведь хорошо?