История Киева. Киев литовско-польский

Грюнвальдская битва. Гравюра из «Хроники всего света» Мартина Бельского, XVI в.

Летом 1983 года я сидел в теплой компании в клубе Союза писателей на ул. Герцена в Москве. Нас было трое: В. А. Чивилихин, О. А. Горчаков и я. Так как я был «не маститым», и тогда ещё даже не писателем, то за водкой приходилось бегать мне. Писателей в СССР уважали, поэтому в подвальном клубе она была без наценки, что особо помогало в творчестве литературной элите. На третьем моем «забеге» классики схлестнулись на Грюнвальдской битве. От выпитого накал их беседы стал не меньшим, чем в «зеленом лесу», так по-немецки звучит Грюнвальд. Говорили о смоленских полках, которые держали центр обороны и не отступили, хотя многие полегли под мечами рыцарей. «Зеленый змий» сделал свое дело, и Овидий Александрович, который неубедительно дал оценку стойкости «смоленцев», был громко на все кафе отправлен на «три буквы» Владимиром Алексеевичем. С тех пор Горчакова я больше не видел. Мы остались вдвоём с Чивилихиным, добавили… и противоречий в оценке Грюнвальда больше не возникало.

* * *

Но в полной мере воспользоваться своей победой под Грюнвальдом Ягайло и Витовт не смогли. Союзники двинулись к столице Ордена Мальборгу. Большинство городов уже сдались на милость победителей. Осталась только столица. С ее падением пал бы окончательно и Тевтонский орден. Крестоносцы во главе с комтуром Генрихом фон Плауэном тщательно подготовились к обороне. Мощные оборонительные укрепления орденской столицы были не по силам даже каменным ядрам бомбард, из которых вели обстрел Мальборгского замка.

Витовт не был заинтересован в разгроме Ордена, так как возвысилась бы Польша. Он вступил в сепаратный договор с ливонским магистром. Видимо, тот пообещал уступить Витовту Жемойтию – великий князь потребовал от Ягайло снять осаду, но получил отказ. Тогда, несмотря на мольбы короля, он увел свое войско в Литву. Ягайло, простояв возле Мальборга еще полтора месяца, вынужден был снять осаду. Так Орден избежал полного разгрома.

Мир от имени Королевства Польского 11 февраля 1411 года в Торуни заключал Витовт, который, как всегда, прежде всего думал о государстве. Его целью было не дать Польше воспользоваться плодами победы, а также не допустить окончательного ослабления Ордена как возможного союзника. Поэтому Витовт не особенно отстаивал польские интересы и согласился на возвращение Ордену занятых городов, а это половина Пруссии. Как говорится, равновесие сил было восстановлено, а Витовт одержал блестящую дипломатическую победу, заключив договор, выгодный для Литвы, но постыдный для Польши. Поэтому Длугош прискорбно отметил, что «Грюнвальдская победа сошла на нет, и обратилась почти что в насмешку; ведь она не принесла никакой выгоды Королевству Польскому, но больше пользы Великому княжеству Литовскому». Великое княжество Литовское вернуло Жемойтию, а Польша – Добжинскую землю.

* * *

Используя победу над Орденом, Витовт стремится избавиться от унизительной Кревской унии, по которой Великое княжество считалось польской провинцией. А Ягайло, согласно новому договору, заключенному 2 октября 1413 года в местечке Городля над Бутом, должен был не только подтвердить союз Польского королевства и Великого княжества Литовского, но и вновь признать великим князем Витовта. В Городле 47 польских панов приняли в гербовое братство 47 литовских панов-католиков, передав им свои гербы. Литвины возмутились таким подарком: «Мы, литвины, старая шляхта римская, когда-то наши предки прибыли с гербами на эту землю, заслуженными в битвах, поэтому эти знаки и до этого используем. Не нужно нам гербов новых, если имеем дедовские от наших предков». На что поляки ответили, что дело не в гербах, а в братском союзе между двумя народами, чтобы между ними «на века» было согласие и приязнь. С принятием польских гербов литвины сделали еще один шаг к ополячиванию.

Произошла и административная реформа. Великое княжество Литовское по примеру Королевства Польского было разделено на воеводства: Виленское и Трокское. Вводились должности воеводы и его наместника – каштеляна, которые могли занимать только католики. В остальных землях Великого княжества Литовского правили великокняжеские наместники, которые управляли на основании уставных грамот («Мы старины не рушим и нового не вводим»).

Некоторые Гедиминовичи сохранили свои удельные княжества: Олельковичи – Слуцкое, Сангушки – Кобринское, Явнутовичи – Заславское, Лигвеновичи – Мстиславское, брат Витовта Жигимонт – Стародубское. Но они уже не влияли, как раньше, на политическую жизнь в государстве. Витовт стал опираться не на магнатов, а на шляхту. Молодое дворянство с энтузиазмом помогало ему в управлении государством.

После подписания Городельской унии Витовт и Ягайло отправились в Жемойтию, чтобы крестить ее и установить там великокняжеское правление. Несмотря на уговоры, подарки, подкуп старейшин, жемойты упорно держались язычества. Тогда Витовт силой начал насаждать христианство. Вырубались священные дубравы, уничтожались капища. В огне горели идолы языческих богов. Жемойты вынуждены были подчиниться. «Мы узнали, яснейший король Ягайло и светлейший великий князь Витовт, государь наш, что наши боги не сильные и ослабевшие, от вашего Бога сброшены, покидаем их и к Богу вашему, как сильнейшему, пристаем». Жемойтов крестили, как в свое время Ягайло литвинов. Сгоняли толпы народа, разделяли его на мужчин и женщин и окропляли святой водой. Каждой группе давали одно на всех крестное имя. При таком крещении «христианин» оставался в душе язычником и по-прежнему поклонялся идолам, но только теперь не слишком демонстративно. Были построены костелы на месте капищ. Папа Римский Мартин V учредил Жемойтское епископство.

В «Хронике Быховца» пишется о крещении Витовтом Жемойтии: «Окрестил он всю землю Завельскую и костелов много поставил; поэтому и назвали Витовта вторым апостолом Божиим, что он из упорного язычества обратил те земли в веру христианскую».

Глобальные изменения произошли во время княжения Витовта, которого величают великим. Он перестал платить дань татарам, сосредоточил власть в своих руках, введя правление в подчиненных княжествах. При нем произошла окончательная феодализация Литвы, где земли полностью были распределены между крестьянами и рыцарями. В 1387 году литовцы приняли католичество, что ощутимо уменьшило влияние православных, всё еще получавших духовную поддержку из Византии. Но все равно проблема конфессионного дуализма была сильная, как ни в одной другой стране Европы. Православных, как среди крестьян, так и среди служивых, было значительно больше. Поэтому Витовт, интенсивно формируя католические институции, укрепляет отечественное православие.

Новую фазу в отношениях Литвы и Польши, как уже упоминалось, знаменует ставший необходимым договор унии, заключенный в 1413 году на Городельском польско-литовском сейме. Литве был гарантирован статус свободного государства с правом иметь своих правителей. ВКЛ успело оправиться после поражения при Ворскле, восстановило военный престиж среди татар, и Витовт, блюдя собственные интересы, опять вмешивается в ордынскую междоусобицу. Смоленская земля вновь вернулась под власть князя. Витовт ведет себя корректно по отношению к Ягайло, но, тем не менее, его поведение вселяло в поляков тревогу, поэтому они пошли на некоторые уступки.

Энергичный и властный, слушающий только короля, Витовт понимал, что мелкие князья, бояре и шляхта, представляющие вместе мощную силу, не имеют особого желания покоряться. Поэтому настойчиво стал требовать у них полного подчинения, чем вызвал мятеж новгород-северского князя Димитрия-Корибута. Последний посмел вторгнуться с войском в Литву, но потерпел поражение и бежал в Новогородок, где был пленен с женой и детьми. Витольд отослал пленника к Ягайло. Но вслед за этим киевский князь Владимир Ольгердович отказался идти в поход против подольского князя Федора Кориатовича, отдавшегося в подданство венгерскому королю. Однако когда Витовт взял Житомир и Овруч, Владимир прибыл к великому князю с извинениями. Тот отобрал у него Киев и дал Копыль. А вот Федор Кориатович был посажен в темницу, а его Подолию присоединили к ВКЛ. В этих выступлениях замечено было активное участие православных, то есть схизматиков, которых по новым правилам не допускали к высшим должностям. Православная шляхта, более всех проливавшая кровь при защите отечества, была лишена избирательного права. Воинствующий католицизм породил вражду между всеми слоями населения, особенно высшего и среднего. Народ, как и во все времена, даже не подозревал о каких-то различиях в вероисповеданиях. В 1387 году новообращенный Ягайло издал указ, предписывающий всем знатным литовцам принимать католичество. Запрещались браки со «схизматами», а они были нередки в именитых родах. Это вызвало вполне обоснованную обиду.

Еще при Гедимине и Ольгерде были попытки православных отмежеваться от Москвы, особенно в этом направлении заметны решительные действия Витовта, в 1415 году в Новогрудке созвавшего съезд православных епископов своего княжества, недовольных действиями митрополита Фотия, постоянно живущего в Москве. Витовт обратился к православным с посланием: «Митрополия Киевская не строится, а скудеет. Колико было митрополитов за нашу память! Но церкви они не строили, как было издавна, имея церковные доходы, иконы золотом окованные, и многое ценное – все выносили из Киевской митрополии, а здесь только грабя и пусто чиня…». Была создана православная митрополия ВКЛ, где митрополитом стал один из самых образованных теологов того времени Григалий (Григорий) Цамблак. Так церковь официально отошла от Москвы. Резиденция «митрополита Киевского и всея Руси» находилась в Вильнюсе, где был построен кафедральный собор. Важно, что делегация православных иерархов во главе с Цамблаком присутствовала на Соборе католической церкви в Констанце, где выдвинула идею всемирной (общей) унии церквей, которую реализовали позднее – в 1439 году во Флоренции. В начале XVI века в Киеве была учреждена постоянная Латинская епископия, позже – построена армянская церковь. А Казимир IV повелел не только не строить православных церквей, но и не чинить старые.

* * *

В величии и славе увидел Витовта французский путешественник Гильбер де Лануа, который в 1422 году побывал в Великом княжестве Литовском: «Через Русь я отправился к герцогу Витольду, великому князю и королю Литовскому, которого я застал в Каменце (Каменец-Подольском. – В.К.) на Руси вместе с женой и свитой татарского князя и многих других князей, княгинь и рыцарей. Поэтому герцогу Витольду я передал мирные грамоты от двух королей (французского короля Карла VI и английского короля Генриха V. – В.К.) и передал ему дары от английского короля. Властитель оказал мне большой почет и дал мне три обеда, и садил меня за свой стол вместе с женой, герцогиней, и сарацинским князем Татарии, поэтому я видел и в пятницу на столе мясо и рыбу. И был там татарин с бородою ниже колен, укутанной в наголовник. И за торжественным обедом, данным им послам великого Новгорода и королевства Псковского, они, целуя землю перед столом, поднесли ему меховые шапки, моржовую кость, золото, серебро – до шестидесяти подарков. Он принял подарки Новгорода Великого, псковские же отвергнул и даже не захотел их видеть из-за ненависти. Этот герцог вручил мне при моем отъезде письма, нужные, чтобы при его содействии проехать по Турции, написаны они были по-татарски, по-руськи и по-латински».

* * *

С этого времени начинается расцвет политического могущества Витовта. Он умело использует напряженное политическое положение в Европе, поддерживает восстание в Чехии и тем самым заставляет императора Сигизмунда I договариваться с ним. В Золотой Орде Витовт противопоставляет одних ханов другим, не давая никому из них возвыситься. Видимо поэтому в Европе Витовта воспринимают как «короля сарацинов». Его дружбы ищут многие европейские монархи. Император Священной Римской империи обещает ему королевскую корону. А восставшие против империи чехи в 1422 году выбирают Витовта своим королем.

Витовт, хоть и был католиком, но заботился и о православной церкви. На соборе в Новогородке в 1414 году он заявил православным епископам: «Иные люди со стороны говорят: „Господарь не в той вере, поэтому церковь и обеднела…”, – чтобы такого слова от людей на нас не было». Как мы помним, именно по его просьбе епископы, без благословения Константинопольского патриарха, выбрали митрополитом Литовским Григория Цамблака. Во время правления Витовта возводились православные церкви в Браславе, Берестье, Витебске, Клецке, Креве, Маломожейкове, Мозыре, Новогородке, Слуцке, Сынковичах и других городах. Сам князь основал Малецкую церковь и походную церковь для православных воинов своего войска. Крестоносцы обвиняли Витовта в том, что он больше привержен к православным, чем к католикам. Видимо поэтому в 1427 году Папа Римский Мартин V противился коронации Витовта королем Литвы.

Верность и послушание Витовту выказывали и московские князья. Летом 1427 года Витовт объехал и принял их княжества под свою власть. Вот как он описывает свое путешествие в письме магистру Ордена Павлу фон Русдорфу: «Нас встречали великие герцоги с руських земель, которые тут называются великими князьями, рязанский, переяславский, пронский, новосильский, одоевский, воротынский… и обещали нам верность и послушание. Принимали нас везде с великим почетом и дарили золото, серебро, коней, сабли… Как мы сообщали, наша дочка, великая княгиня Московская, сама недавно посетила нас и вместе со своим сыном, землями и людьми передалась под нашу корону». Таким образом, власть Витовта признала большая часть восточно-славянских земель, «вся Руськая земля», которую он избавил от ордынского ярма.

И Витовт не преувеличивал, когда говорил об оказанном ему особенном почете. Орденский агент и соглядатай, придворный шут Гейне доносил великому магистру: «Знайте еще, что у великого князя были и посольства из Великого Новгорода, Москвы, Смоленска, и постоянно все приезжают к нему послы: от татарского хана, от турецкого султана и от многих других христианских и нехристианских князей. Приезжают они с богатыми подарками – трудно было бы их всех описать, расскажу о том устно, когда возвращусь».

Со своей стороны, великий князь обязался защищать своих подданных и друзей от врагов и честно держал клятву. Когда в 1424 году татарский князь Кундат пришел ратью к Одоеву, Витовт срочно выслал на помощь дружины шести князей во главе с братьями Иваном и Путятой Друцкими. Они вместе с Юрием Романовичем, как сообщает летопись, «царя Кундата прогониша и силу его побиша». По этому поводу Витовт писал великому магистру Павлу Русдорфу: «Нас очень обрадовало, что милостивый Бог даровал нам и нашим людям такое счастье, что они одержали такую блестящую победу, которой еще никогда не было, хоть и часто происходили подобные битвы».

Московские князья искали надежной защиты от татарских набегов и находили ее под властью Великого княжества Литовского. Но Псков и Новгород отказались платить Витовту дань. Тогда он послал туда свое посольство передать требования: «Дань даете зятю моему, князю московскому Василию, моему вассалу, а мне, прирожденному господарю, не хотите давать». Новгородцы снова отказались. Тогда в 1426 году псковские городки Опочка и Воронеч были осаждены Витовтом. Хотя взять их не удалось, он получил от Пскова большой выкуп и заключил с ним мирный договор. В Пскове сел его наместник, пинский князь Юрий Нос. А в 1428 году, узнав, что новгородцы на вече назвали его изменником и бражником, отомстил им походом на Вышгородок и Порхов. Новгородцы надеялись отсидеться за дремучими лесами и непроходимыми болотами, которые не раз защищали их. Но Витовт с войском и артиллерией прошел через дебри большого Черного леса. Впереди войска десять тысяч человек устилали дорогу срубленными деревьями, строили мосты и гати. 20 июля войско подошло к Порхову, окруженному высокой каменной стеной. Витовт решил проверить мощь огромнейшей бомбарды, названной им Галкой. При первом же залпе бомбарду разорвало на части. Погиб немец-мастер и несколько человек прислуги. Ядро, пролетев через крепостную стену, взорвалось и убило полоцкого наместника.

Неудача с бомбардой не помешала продолжить осаду Порхова. Посланники новгородцев молили князя о милосердии. Мир с великим князем обошелся Новгороду в 6000 рублей откупных. Новгородцы приняли наместником ставленника Витовта – князя Семена Ольшанского.

Витовт принимал в Луцке своих знаменитых гостей, не скупясь на расходы, чем поразил даже императора Сигизмунда. Вот что пишет об этом «Хроника Быховца»: «…и давал князь великий Витовт гостям своим содержание большое. Выходило на них затрат каждый день: меду сычоного по семьсот бочек, кроме мускателю (муската), мальмазии (виноградное вино) да иных напитков и вин разных; овец, баранов, вепрей также по семьсот, зубров по шестьдесят, лосей по сто, кроме иных разных зверей, многих мясных да иных домашних блюд. И принимал великий князь Витовт у себя тех гостей семь недель. Цезарь, видя, что Витовт им такой великий почет оказал и так гостеприимно их принимал и к тому же видя богатство его великое, сам сказал ему: „Княже великий Витовте, видим, что ты князь богатый и великий, а к тому же и новый христианин, а достойно б тебе быть правителем коронованным и между нами, королями христианскими, быть братом”».

Витовт ощущал свою силу и открыто заявлял о ней. Когда жемойтские представители пожаловались, что император Сигизмунд присудил Жемойтию Ордену, он гневно сказал: «Этого Бог не позволит, чтобы император мог раздавать мой край и моих подданных, пока я жив». Витовт готов был сразиться с самим императором Священной Римской империи. Он и крестоносцам, пугавшим его войной с Римом, дал понять, что не боится их угроз: «Я ни на кого не оглядываюсь, ибо никто не сможет меня победить».

Против Священной Римской империи, которая поддерживала Орден, великий князь Витовт нашел сильное оружие в лице восставших против императора чехов-гуситов. Он в 1422 году посылает им в помощь пятитысячное войско во главе с князем Жигимонтом Корибутовичем[8]. «Желая отомстить за обиду моему врагу, королю Сигизмунду, послал в Чехию моего братанка (племянника) Жигимонта Корибутовича, чтобы мой враг Сигизмунд наконец понял, кого затронул, знал, что и у нас есть сила и отвага, и перестал в конце концов надоедать своими преступными поступками», – объясняет Витовт свое решение.

* * *

В конце жизни Витовт оказался на пике величия и славы, ему не хватало лишь королевской короны. О своем желании короноваться Витовт заявил в 1429 году в Луцке на встрече императора Сигизмунда, польского короля Ягайло, тверского и рязанского князей, молдавского господаря, посольств Дании, Византии, Папы Римского. Ягайло пообещал дать свое согласие, но только в том случае, если на это согласятся и польские сановники: «Признаю его за достойного не только королевской, но даже и цезарьской короны и готов уступить ему Королевство Польское и отдать корону. Но нельзя мне согласиться на такое важное дело без согласия прелатов и моих панов». А польские магнаты, в свою очередь, возмущенно выступили против отделения от Польши таких богатых владений, как Великое княжество Литовское, и предложили Витовту быть польским королем. Он не принял этого предложения, покинул съезд, заявив: «…Я все же сделаю по-своему». Коронацию князь Витовт перенес на следующий год. Все это время Ягайло и его окружение отговаривали его от этого намерения, возводили на него клевету императору и Папе Римскому. Вновь отношения между Ягайло и Витовтом накалились, и они стали собирать войска. Витовта поддерживали князья и бояре Великого княжества Литовского, которые желали „сбросить с себя стыд и ярмо неволи, которыми хочет ограничить нас и земли наши король Польский”. И вновь литвины заявили, что „они испокон были свободными людьми, своим государем почитают великого князя и его имеют государем, а полякам никаким их земля не принадлежала, и они при своей независимости могут остаться и дальше и никогда ничего от неё не уступят.”»

В Вильно отговаривать Витовта от коронации приезжал епископ Збигнев Олесницкий, но тщетно. А князь в очередной раз удостоверился в двуличности брата. В письме к императору Сигизмунду I Витовт писал: «Правда, мой брат король Польский часто делал мне гадости и обиды, в самом деле он никогда не оказывал достойных моему положению чести и почета, но я всегда терпеливо без пререкания это переносил, не желая между собой и братом и его королевством сеять зерно несогласия и недоразумения. И даже никогда не жаловался Вашей милости в тех делах малого веса. Не только мне король Ягайло нанес унижение, но и княжатам и боярам моих земель, как бы с намерением набрасывает на них ярмо неволи и делает их данниками своей короны, что они очень близко приняли себе на сердце, как люди вольные, не бывшие данниками».

Отрицательно отнесся к идее коронации Витовта и Папа Римский Мартин V, которому не нравилось покровительство Витовта в своем государстве православной церкви, и он в 1427 году запретил коронацию.

Император, напротив, поддержал Витовта и прислал ему проекты коронационного акта и акта возведения Великого княжества Литовского и Руського в королевство: «Литовские короли будут самостоятельными и независимыми, не вассалами, ни нашими, ни Священной империи, ни чьими иными, служа щитом христианства на этой границе, помогая против языческих нападений». Сигизмунд I обещал, что королевскую корону привезут в Вильно 8 сентября 1430 года.

На коронацию Витовта в Вильно собрались многочисленные гости: московский князь Василий Васильевич (внук Витовта), митрополит Фотий, тверской, рязанский, одоевский, мазовецкий князья, перекопский хан, молдавский господарь, ливонский магистр, послы византийского императора. Но послы Сигизмунда не приехали и не привезли корону. Узнав о польских заставах на границе, они повернули назад. Вместо этой короны поляки предложили Витовту польскую корону, которую готовы были сорвать с головы Ягайло. Витовт отказался: «Взять себе корону польскую, принадлежащую моему брату, это дело оскорбительное и нестоящее. Это было бы, в моем понимании, наибольшим уроном моей славы».

Князь Витовт понимал, что приняв польскую корону, он будет лишь ее хранителем, а не настоящим королем, так как после его смерти корона перейдет сыну Ягайло. А Витовту нужно было превратить Великое княжество в королевство, что стало бы достойным венцом его жизни.

Сообщение о том, что послов Сигизмунда с короной задержали во Франкфурте и её не привезут в Вильно, огорчило Витовта. Обиженный князь обратился к Ягайло: «Не из-за власти ищу я короны, но весь свет знает о моём желании, теперь я не могу отказаться, считая себя опозоренным. Поэтому дай мне это утешение в последние дни моей жизни». Ягайло промолчал. «В таком случае, дай мне корону на три дня, на день, на час, клянусь, что сразу же ее сложу». Молчаливое вероломство Ягайло стало настоящей мукой для израненной души Витовта. Каждый день теперь отнимал у князя силы и надежду. И это привело его к болезни. 27 октября 1430 года он умер в Троках. Перед самой смертью, осмысливая прожитое, Витовт понял важную для каждого христианина истину: «Раньше, веря в другие догмы, эту считал я для верования тяжелой, но теперь не только уже верой, но и умом охватываю, что каждый человек воскреснет после смерти и за свои дела получит соответствующую плату». Скорее всего, это прозрение было для Витовта дороже королевской короны.

«Все оплакивали его смерть как отца отчизны», – пишет Ян Длугош. Он признавал достоинства Витовта, и прежде всего усердное трудолюбие великого князя, не тратившего ни мгновения впустую. Когда требовали дела, он не откладывал их на потом, решал и за обеденным столом, и в дороге, чем заслужил почет у своих подданных. Не любил пировать и пропадать на охотах, считая, что так делает глупый правитель, забросивший державные дела. Был суровым к своим подданным и не оставлял никакое преступление без наказания. За поборы и грабежи подданных карал своих урядников, отбирая у них имения. Так Витовт правил. «Среди людей нашего времени было общее широкое и принятое мнение, что никакого современного правителя нельзя сравнить с Витовтом, что ни один не превосходит его ни великодушием, ни умением действовать. Он первый славой свершенных дел и популярностью своих свершений вынес на свет и вывел из тени бедную и убогую свою Отчизну, которая при последующих правителях уже не тешилась таким величием».

Жители Великого княжества желали жить так, «как было за великого князя Витовта». И при возведении на великокняжеский престол каждый великий князь присягал править «по правдивому… Витовтовому обычаю». «Когда бы возможно было изведать высоту небесную и глубину морскую, то можно было бы рассказать о силе и о храбрости этого славного господаря…», – писалось в «Похвале Витовту», вошедшей в летописный свод 1446 года.

В памяти народа Витовт остался «королем-богатырем», былинным героем, который в тяжелые времена поднимется из могилы со словами: «Я встану и помогу вам».

Ян Длугош, Матей Стрыйковский и другие первоисточники

Если в первом томе материал излагался в основном на основе летописей, начиная с Нестора, то здесь, в первую очередь, он основывается на хронике Яна Длугоша. Достоинство труда, над которым автор работал 25 лет, состоит в том, что Длугош показал историю своей страны – Польши – без отрыва от соседей. Этим он выгодно отличается от многих историков, как советских, так и нынешних, которые пытаются ограничиваться историей развития лишь одного народа, в лучшем случае – конкретного региона. Длугош впервые стал писать не просто хронику своего государства, а его историю во взаимосвязи с окружающим миром. Его труд считается вершиной средневековой историографии и обладает огромными литературными достоинствами.

Для написания научной и даже популярной книги необходимы первоисточники. Для советских историков обязательными были ссылки на основоположников марксизма-ленинизма. Даже проводя экскурсии по Киеву, нужно было в рассказе о штурме города Батыем в 1240 году цитировать Карла Маркса, а во время проезда по Крещатику – Ленина… Так вот, в моей книге уже было и будет еще немало цитат из Януша Длугоша и Матея Стрыйковского, который родом из Галиции. Они много писали про Киев и Украину. В намного раз больше, чем легендарный Нестор-летописец. Даже 1500-летний юбилей Киева, помпезно отмеченный в 1982 году, опирался на данные из хроники Длугоша[9].

В хрониках (Мартина Галла, Кадлубека, «Великопольской хронике» и других) первым событием, касающимся Руси, является война 1018 года между Ярославом Мудрым и Болеславом Храбрым. Но о более ранних событиях на Руси писать стал Длугош. Уже после него появляются другие хронисты – Матвей Меховский, Мартин Кромер, Мартин и Иоаким Бельские и другие. Только Стрыйковский достиг уровня Длугоша и, возможно, в чем-то его превзошел. Важно рассмотреть и систематизировать данные по истории Руси Длугоша и Стрыйковского. Эти хронисты были компиляторами, как и наши летописцы, но они пользовались не только известными нам источниками, но и другими, до нас не дошедшими. Их хроники можно считать, если так можно выразиться, «по-марксистки основополагающими» при исследовании истории Руси, Литвы и Польши.

Хотя Длугош писал в XV веке, наибольший интерес в его хрониках для нас представляют материалы, касающиеся Киевской Руси через пару столетий после ее распада. Уже со второй половины XIV века волынские и галицкие земли были в составе Великого княжества Литовского и Польши, поэтому понятен интерес хрониста к истории этих земель. Это также связано со стремлением автора представить полян (а с ними и русов) потомками поляков.

«История Польши» состоит из 12 книг и охватывает период от древних времен до начала 1480 года. Долгое время она существовала в виде рукописи, которой пользовались Кромер, Меховский, Стрыйковский и др. Только прочитав «Хронику Польши» Матвея Меховского (польский хронист, 1457–1523), опубликованную впервые в 1519 году и переизданную в 1521 году, читатель смог частично ознакомиться с работой Длугоша. А опубликована она была впервые в 1615 году в Добромиле. У нас работа Длугоша стала очень популярной примерно с XVII века. А. И. Лызлов для своей «Скифской истории» в XVII веке, Ф. Софонович, автор «Киевского Синопсиса», Гизель – все они использовали материалы этой хроники.

В процессе работы Длугошу слишком поздно удалось ознакомиться с летописными списками. Он изучил язык и читал их в оригинале, «чтобы изложить историю нашу чётче и подробнее». Однако недостаточное знание языка привело к тому, что он путал и менял имена. Например, имя князя Кия он сменил на Kig, имя древлянского князя Мала в Niszkin/Nyszkin (относительно этого имени было высказано немало гипотез, как и с Синеусом (Szinyev), Трувором (Trubor), имя Рюрика славянизировал в Rurko. Некоторые искажения потом перешли в «Хронику Польши» Меховского. Исследователи много внимания уделяли источникам, которыми пользовался Длугош. А. А. Шахматов считал, что в распоряжении историка было не так много руських источников. Он находит у Длугоша соответствие материалам, которые легли в основу «Повести временных лет» (особенно для Ипатьевского свода), «Новгородской первой летописи старшего и младшего изводов» и других древнеруських летописей. Как утверждал В. Т. Пашуто, труд хрониста в некоторой степени сохранил текст Киевской летописи 1238 года. Я подробно остановлюсь на этом временном периоде истории Киева, так как хочу продемонстрировать заинтересованность авторов XV века в освещении далекого прошлого. И еще потому, что исторически развитие Украины и Польши значительно более сходно, чем Украины с другими соседними странами.

В недатированной части хроники Длугоша, в главе под названием «Как росла Русь и кем были построены главные города и крепости», имеется изложение двух легенд: киевской – о трех родных братьях: Кие, Щеке и Хориве и их сестре Лыбедь (она только один раз упоминается в хронике) – и новгородской – о Рюрике, Синеусе и Труворе. Эти легенды освещаются так, словно они действительно имели место не в такой уж и отдаленный от нас отрезок времени. И это характерно не только для Длугоша. Мартин Кромер (польский хронист, 1512–1589) в очень сжатом виде (по сравнению с хроникой Длугоша) внес эти легенды и в свою «Хронику Польши» в раздел о правлении Пяста, но изменил порядок: сначала упоминаются Рюрик, Синеус и Трувор, а уже за ними Кий с братьями и сестрой. Потом Аскольд и Дир оседают в Киеве и идут походом на Константинополь, дальше Олег получает опеку над Игорем после смерти Рюрика и т. п. Видимо, Кромер непосредственно пользовался одним из изводов «Повести временных лет» и не использовал в этой части хронику Длугоша (хотя и был знаком с этой работой), поскольку, например, нет увязки Аскольда и Дира с Киевичами.

В отличие от «Повести временных лет» у Длугоша не только Кий основывает город, но и его братья: «Кий (Kyg) построенный для себя город на Днепре (Dnyepr) назвал Киевом (Kyow), Щек (Sczyek) – Щекавицей (Sczyekawycza), Хорив (Korew) – Хоривицей (Korewycza)». В данном отрывке хронист допустил вольную вставку. В «Повести временных лет» (здесь и далее используем Лаврентьевский извод этой летописи) указываются оронимы[10] (горы Щекавица и Хоривица), которые приводятся Длугошем в хронике. Но к данным топонимам он добавляет астионимы[11] (города Щекавица, Хоривица), которые отсутствуют в древнерусских летописях. Видимо, это связано с тем, что хронист предположил существование у братьев отдельных городов, как и у Кия, поэтому и сделал такую вставку.

Есть у него интересная информация, весьма, правда, противоречивая, об Аскольде и Дире: «После смерти Кия (Kyg), Щека (Sczyek) и Хорива (Korew), их сыновья и внуки, что в прямом наследовании шли, владели Русью (Ruthenos) много лет, пока, в свою очередь, наследование не перешло к двум родным братьям, Аскольду (Oszkald) и Диру (Dir)». В древнерусских летописях, дошедших до нас, не отражено это генеалогическое построение. Хроника Длугоша является единственным источником (из тех, что писались до XV века), который связывает двух братьев с местным киевским родом. Аналогичная летописная традиция была отражена в «Киевском Синопсисе». Скорее всего, именно от Длугоша перешло это известие в другие источники, в том числе и в «Киевский Синопсис». На это указывал и М. Ю. Брайчевский. Гипотезу об Аскольде и Дире из рода Киевичей поддерживали многие историки – А. А. Шахматов, Б.  А. Рыбаков, М. Н. Тихомиров, П. П. Толочко и другие. М. Н. Тихомиров был уверен, что этот отрывок являлся первоначальным текстом рассказа о начале Русской земли. Только здесь нужно учитывать, что данные о Руси в хронике имеют сокращенный вид. И можно только предполагать, было это вольной трактовкой хрониста, или взято из неизвестного нам источника. В самих древнерусских летописях есть противоречия, которые дают возможность рассуждать как о местном происхождении Аскольда и Дира, так и об их чужеземном происхождении. Более подробно вопрос о происхождении Аскольда и Дира был рассмотрен М. Ю. Брайчевским, о чем я писал в предыдущей книге.

В новгородскую легенду Длугош привнес несколько интересных моментов. Согласно его хроники, руський народ расселился дальше на север из-за своей многочисленности. Причем одной из причин этого расселения, как выясняется, было неудовлетворительное правления Аскольда и Дира – так как люд «тяготился их княжением». Затем были избраны на управление из варягов три брата – Рюрик, Синеус и Трувор. То есть, не от Рюрика с братьями к Аскольду и Диру идет цепочка, как в древнерусских летописях, а наоборот. Что также дает возможность считать Аскольда и Дира выходцами из местного населения Приднепровья, если эта информация не выдумка хрониста. Рюрик (Rurek, затем в тексте приводится вариант Rurko) осел в Новгороде (Nowogrod), Синеус (Szinyev) – в Белоозере (Byalye yeszyoro), Трувор (Trubor) – в Изборске (Sborsk). После смерти Синеуса и Трувора, которые не оставили потомства, их княжества перешли к Рюрику. Эти данные не столь важны, потому что они изложены в соответствии с древнерусскими летописями. Но дальше есть интересный текст: «Оставил [Рюрик] по себе сына по имени Игорь (Jior), который, достигнув совершеннолетия, Аскольда (Oszkaldum) и Дира (Dyr), Киевских (Kyowienses) князей, не ожидавших от него злой напасти, предательски убил, а их землями и княжениями завладел». В этом отрывке не упоминается Олег, и Игорь был уже взрослым, когда убили Аскольда и Дира. Можно предположить, что Длугош брал эту информацию из неизвестного нам источника, где отсутствует Олег и действует только Игорь. Приведенная хронистом информация является недостаточной для того, чтобы можно было судить, был Игорь на момент смерти Рюрика в малом возрасте, как это следует из «Повести временных лет», или нет. Упоминание, что Рюрик оставил после себя несовершеннолетнего сына явно указывает на то, что Длугош исказил эти летописные сведения в связи с сокращением своей хроники.

Кроме Длугоша, уделил внимание истории Руси и Матей Стрыйковский (польск. Maciej Stryjkowski, 1547 – около 1590). Его главным трудом была «Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси», которая состояла из 25 книг и была написана на польском языке с некоторыми вставками на латыни. Хроника охватывает период с древних времен до 1581 года. Главным объектом исследования хрониста была история Литвы, поэтому на ней останавливаться не буду.

Считаю нужным отметить, что Стрыйковским в хронике были отведены целые разделы об истории Руси. Но, что касаемо руських земель, он не выходит за временные рамки существования Киевской Руси до момента поглощения этих земель Литвой. В его распоряжении, по сравнению с предыдущими хронистами (в частности Длугоша), было больше источников. К тому же, Стрыйковский знал руськую речь: при передаче имен он не делает ошибок. Но кое-где приводит несколько различных вариантов имен (у него существуют два варианта имени – Кий и Киг («Kij albo Kig»), то, что он взял из древнерусских летописей, и то, что было взято у Длугоша. Та же ситуация же с Синеусом («Sineus albo Siniew»), Трувором («Truwor albo Trubor») и другими) [69]. Но в отличие от них, имя Аскольда хронист приводит в трех вариантах – Oskald, Askolt и Oskolod [70]. Первая форма встречается у Длугоша (Oszkald), вторая и третья могли быть взяты из какой-либо древнерусской летописи, так как подобные формы имени встречаются во многих летописях. В хронике Стрыйковского различаются два вида русов – те, которые жили в Приднепровье с главным городом Киевом, и те, которые жили в Приильменьи с главным городом Новгородом Великим.

Почти дословно Стрыйковский повторяет Длугоша в отношении киевской легенды, но к данным о строительстве братьями одноименных городов есть интересные дополнения, которых нет ни в известных нам древнеруських летописях, ни в других источниках, в частности у Длугоша. Приведем это место полностью: «Кий (Kij albo Kig), Щек (Scieg) и Хорив (Korewo), князья Руськие (Ruskie), были родными братьями, а четвертой их сестра Лыбедь (Lebeda albo Lebed), из народа и потомства Иафета (Jafetowego) и Мосоха (Mosocha) сына его. А те, управляя Руським (Ruskimi) народом, начали строить и укреплять города и замки для защиты. Кий старший, замок и город Киев (Kijow) под своим именем на реке Днепре (Dnieprem) основал, где потом была главная и славная столица единовластия Руського (Ruskiego). Второй брат Щек (Sciek), недалеко от Киева (Kijowa) построил замок и город на горе Щекавице (Sciekawice) от своего имени [названное]. Также тоже Хорив, третий брат их, Хоревицу (Korewice) в отдельном своем княжестве основал, которая затем Вышгородом (Wyssegrodem) [была] названа. А сестра их Лыбедь (Libeda) над рекой Лыбедь (Libieda), вполне обоснованно, там же замок Либич (Libiec), или [по-другому называемо] Любич (Lubiec), построила на высоком холме».

Если Длугош лишь раз вспоминает родство Аскольда и Дира с Киевичами, то Стрыйковский три раза называет их потомками Кия и подает известия о начале Руси более объемно. Стрыйковский в главе, где кратко описывается история Киевского, Владимирского и Луцкого княжеств накануне правления Гедимина, упоминает дату основания Киева – 430 год. Хотя в других главах о руських правителях, в том числе о Кие и его братьях и сестре, он ничего не пишет. Насколько эта дата верна, мы не можем уверенно сказать (не исключено, что это взято из какого-то фольклорного источника).

XVI век стал прорывом для оригинальной польской литературы. Кроме названной хроники, были написаны на польском языке еще две книги – «Хроника всего мира» Мартина Бельского(отца) и «Польская хроника» Иоакима Бельского(сына). До них еще не было оригинальных польских трудов по истории, потому что книги писались на латыни. Но зарождение традиции создания исторических произведений на национальном языке не привело к кризису латиноязычной хронографии в Польше. Латинская традиция была профессиональнее польской, последняя лишь только формировалась и еще не имела высокого уровня техники исторического описания. К тому же латинские труды хронистов были адресованы европейскому читателю, а не только польскому. Но все же и оригинальная польская литература имела своего читателя в других землях, по крайней мере, начиная с XVII века. Например, А. И. Лызлов перевел некоторые главы из хроники Стрыйковского. Ф. Софонович в значительной степени дополнил свой труд данными из польской хроники при освещении истории Руси, Литвы и Польши. В процессе создания «Литовской и Жемойтской хроники», летописи И. Кроковского и других украинских источников также была использована хроника Стрыйковского.

Так были рассмотрены и систематизированы данные по истории Руси, представленные хронистами Длугошем и Стрыйковским. Проведен сравнительный анализ их хроник с древнеруськими летописями и другими источниками (в том числе с другими польскими хрониками). Как мы убедились, сведения носят противоречивый характер. Длугош больше опирался на польские источники, и в меньшей степени – на древнеруськие (в связи с поздним ознакомлением с ними), а вот Стрыйковский значительно увеличил количество источников. Кроме известных (византийских, польских, древнеруських и других), были и связанные с фольклорными мотивами (предания о городах Вышгород, Любич, Псков).

Этот материал покажется некоторым читателям слишком громоздким. Но разве не интересно, что писали средневековые хроникеры о зарождении Киевской Руси?

Москва в конце XIV века

«…Град Москва велик и чуден, и много людей в нем кипяше богатством и славою…», – сказано в летописной повести XIV века о нашествии Тохтамыша на Русь.

Как не вспомнить нашествие на Москву в 1389 году хана Тохтамыша. «Величайший полководец» Дмитрий Донской, узнав о приближении хана, в панике бросил город и отправился в Вологду «собирать полки». Как тараканы во все стороны рванули родственники князя, митрополит Киприан и ближние московские бояре. Сравнение «как тараканы» не является авторской гиперболой. Киприан бежал, не разбирая дороги, и оказался в Твери, с князем которой враждовал Дмитрий Донской. За это впоследствии и попал в опалу к великому князю. Так москвичи остались без князя и вынуждены были позвать литовского князя Остея, который храбро оборонял Москву. Тохтамышу удалось взять город лишь обманом. Сейчас мало кто об этом помнит, но героическую оборону тогда ещё не Белокаменной возглавлял молодой литовский (литвинский) князь Остей. Но эту позорную страницу в истории России старались не вспоминать.

Основным письменным источником о тех событиях является «Повесть о нашествии Тохтамыша», литературный памятник, дошедший до нас в составе летописных сводов от 1382 года. Историки относят ее написание к 40–м годам XV века. Об Остее там говорится кратко: «некий князь литовский, по имени Остей, внук Ольгерда». Это всё! Родословные книги не содержат сведений о князе по имени Остей. Историкам остаётся только гадать, чьим сыном был Остей и откуда он появился в Москве – пришёл ли он из Великого княжества Литовского (ВКЛ) или был на службе у московского князя. Есть мнение, что Остей мог быть сыном одного из двух братьев Ольгердовичей, сынов Ольгерда – Андрея и Дмитрия, героев Куликовской битвы, которым автор «Задонщина» посвятил следующие проникновенные строки: «О соловей, летняя птица, чтобы тебе, соловей, воспеть земли Литовской двух братьев Ольгердовичей, Андрея, да брата его Дмитрия Ольгердовичей… Они ведь сыновья храбрые, кречеты в ратное время, известные полководцы, под трубами и под шлемами взлелеянные, концом копья вскормленные в Литовской земле».

Штурм Москвы войсками хана Тохтамыша в 1382 году. Миниатюра XVI в. из Лицевого летописного свода

Тщательное изучение существующих материалов позволили предположить, что Остей был родом из Белоцерковщины. Предыстория военного конфликта, сделавшего имя молодого князя знаменитым, такова. Разгром войска Мамая в Куликовской битве, его бегство в Кафу (ныне Феодосия), а затем смерть в 1381 году позволили энергичному хану Золотой Орды Тохтамышу, законному наследнику престола, потомку хана Джучи, покончить с властью темников в Орде и вновь объединить ее в единое государство. Тохтамыш страстно желал взять реванш за фиаско на Куликовом поле. Хоть на Дону и Непрядве московиты разбили «узурпатора» Мамая, это поражение сильно пошатнуло престиж Золотой Орды как великого государства. Несмотря на то, что большинство удельных князей признало его верховную «царскую» власть, отправив к нему посольства с дарами и изъявлением покорности, Тохтамыш счел необходимым «поиграть мускулами». Для начала хан велел ограбить московских купцов и отобрать их суда. Затем в 1382 году во главе большого войска двинулся на Московию. Суздальский князь Дмитрий, тесть Дмитрия Донского, узнал о походе Тохтамыша и, желая спасти свою землю от разорения, послал к нему в заложники своих сыновей Василия Кирдяпу и Семёна. Князь Олег Рязанский, руководствуясь теми же мотивами, указал ему броды на реке Оке, а также не известил московского князя о подходе татарской рати. Когда Тохтамыш подошел к границе Московского государства у Коломны, принимать меры по обороне Москвы было уже поздно. Известие о подходе рати вызвало бы в этой обстановке только панику в городе. Дмитрий Иванович, уверенный в том, что недавно выстроенный (1367) московский Кремль выдержит осаду, спешно выехал сначала в Переяславль, а затем в Кострому для сбора ополчения, а Владимир Андреевич Серпуховский, основной полководец, выехал в Волок Ламский с той же целью. В Москве не осталось авторитетного заместителя князя, а его жена, великая княгиня Евдокия, и только недавно прибывший из Византии митрополит Киприан (серб по национальности), оказались настолько перепуганными отъездом военачальников, что поспешили бежать из Москвы. Это противоречило обычаям Московского государства на случай войны, согласно которым в осажденном городе, а тем более в столице, обязаны были оставаться глава великокняжеской администрации или его близкие (сын-наследник, жена), а также митрополит как глава правящей церкви. Вопиющее нарушение этой традиции вызвало бунт в Москве как раз в то время, когда рать Тохтамыша спешно двигалась к столице в кровавом мареве пылающих городов и весей. «Повесть» сообщает: «А в Москве было замешательство великое и сильное волнение. Были люди в смятении, подобно овцам, не имеющим пастуха, горожане пришли в волнение и неистовствовали, словно пьяные. Одни хотели остаться, затворившись в городе, а другие бежать помышляли. И вспыхнула между теми и другими распря великая: одни с пожитками в город устремлялись, а другие из города бежали, ограбленные. И созвали вече – позвонили во все колокола. И решил вечем народ мятежный, люди недобрые и крамольники: хотящих выйти из города не только не пускали, но и грабили, не устыдившись ни самого митрополита, ни бояр лучших не устыдившись, ни глубоких старцев. И всем угрожали, встав на всех вратах градских, сверху камнями швыряли, а внизу на земле с рогатинами, и с сулицами, и с обнаженным оружием стояли, не давая выйти тем из города, и, лишь насилу упрошенные, позже выпустили их, да и то ограбив. Город же все также охвачен был смятением и мятежом, подобно морю, волнующемуся в бурю великую, и ниоткуда утешения не получал, но еще больших и сильнейших бед ожидал». В городе воцарились анархия, грабежи, погромы, мародерство и убийства. Вероятно, не обошлось без пятой колонны – возможно, воду мутили и упоминаемые в повести «сурожане» – генуэзские купцы, традиционные союзники золотоордынских ханов.

Именно в это время в Москве объявился молодой Гедиминович. Причина его появления в Москве также не вполне ясна. По одной версии его призвало народное вече для организации обороны. В таком случае, несмотря на свою молодость, князь Остей видимо успел прославиться воинским мастерством и достижениями в государственной деятельности. Немало было на Руси знаменитых князей, а выбор пал именно на него! Но более правдоподобно, что Остей направился в охваченную беспорядками и осажденную Москву по собственному почину, по собственной воле, руководствуясь девизом героев всех времен и народов «Если не я, то кто же?». Шел фактически на верную смерть – либо от рук разъяренных бунтарей, либо от татарской стрелы или сабли. И «ободрил людей…», усмирил княжеским словом «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Восстановил в городе порядок, организовав неуправляемую толпу в боеспособное ополчение, встретившее татарву во всеоружии. Остей объявил город на осадном положении, запретил покидать его дезертирам из числа бояр, а у тех, кто бежал, провел конфискацию имущества, разрешив вскрыть погреба и раздать «мед» для ублажения возмущенного люда. Возможно, повелел наказать наиболее активных крикунов и паникеров по законам военного времени. «И затворился… в осажденном граде с множеством народа, с теми горожанами, которые остались, и с беженцами, собравшимися кто из волостей, кто из других городов и земель. Оказались здесь в то время бояре, сурожане, суконщики и прочие купцы, архимандриты и игумены, протопопы, священники, дьяконы, чернецы и люди всех возрастов – мужчины, и женщины, и дети». Остей лично назначал начальников отрядов, началось обучение войск, каждому горожанину отвели место на крепостной стене, готовилась смола, вода для тушения пожаров, взято на учет продовольствие, создан резерв. На стенах Москвы появилось даже новейшее вооружение того времени – первые пушки «тюфяки», стрелявшие камнями, а также самострелы и пороки, то есть, катапульты. Неизвестно, были ли эти «тюфяки» местного производства или их привезли литовские дружинники, пришедшие вместе с князем. Тохтамыш подступил со своей ордой к городским стенам 23 августа. Сначала появился передовой татарский отряд, посланный для разведки местности. Первым делом его воины осведомились у защитников, в городе ли князь Дмитрий. Получив отрицательный ответ, они стали проводить рекогносцировку, осыпаемые оскорблениями и насмешками москвичей, подумавших было, что немногочисленные басурманские всадники – это и есть всё татарское воинство. Однако, когда подошли основные силы, горожанам было уже не до смеху…

Начался штурм. Возглавляемые молодым князем Остеем москвичи и литовские дружинники, пришедшие вместе с князем, три дня мужественно отбивали яростные атаки татар. Ордынцев, карабкавшихся на стены, поливали горящей смолой и кипятком, по ним били из «тюфяков», катапульт и самострелов. Защитники же города несли большие потери от стрел искусных татарских лучников. Но и у русских были меткие стрелки.

Оборона Москвы от хана Тохтамыша. Худ. A. M. Васнецов

Потеряв за время трехдневного штурма множество воинов, Тохтамыш так и не взял город. Крепость высилась перед ним неприступной твердыней. И тогда, не сумев одолеть защитников города силой оружия, хан решился на хитрость. В этом ему помогли предатели – суздальские княжичи Василий и Семён, а также нижегородские князья, бывшие в татарском войске. Изменники, подойдя к стенам города, стали кричать оборонявшимся: «Царь вам, своим людям, хочет оказать милость, потому что неповинны вы и не заслуживаете смерти, ибо не на вас он войной пришел, но на Дмитрия, враждуя, ополчился. Вы же достойны помилования. Ничего иного от вас царь не требует, только выйдите нему навстречу с почестями и дарами, вместе со своим князем, так как хочет он увидеть город этот, и в него войти, и в нем побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему ворота городские отворите».

Москвичи и князь Остей поверили негодяям. Как-никак Василий и Семен были родными братьями княгини Евдокии, супруги Дмитрия Донского. А может, сказалась озлобленность на великого князя Дмитрия Ивановича, бросившего Москву на произвол судьбы. И поплатились за свою доверчивость: «И отворили ворота городские, и вышли со своим князем и с дарами многими к царю, также и архимандриты, игумены и попы с крестами, и за ними бояре и лучшие мужи, и потом народ и черные люди». Князь Остей шел впереди процессии. Возможно, он предчувствовал свою гибель, но надеялся своей собственной смертью отвратить беду от людей. Внезапно татары набросились на безоружных москвичей и стали их рубить саблями. Князь Остей был убит первым. Стоит обратить внимание, что Остея убили, а не взяли в плен, хотя за литовского князя можно было получить большой выкуп. Видимо, так велика была ненависть хана Тохтамыша к юному герою, посмевшему оказать сопротивление! Татары ворвались в город и устроили страшную резню, сполна отплатив московитам за унижение, испытанное ими на Куликовом поле. В ходе резни погибло 24 тысячи человек. Когда великий князь Дмитрий вернулся в Москву, то увидел «дым, пепел, землю окровавленную, трупы и пустые обгорелые церкви». Московия впала в уныние и печаль. Через два года после победы на Куликовом поле московские обозы вновь потянулись в Орду с данью. Любопытно, как развивались бы события, если бы Остей отстоял Москву?

Дела литовские

Долго Литва оставалась зажатой между агрессивной Москвой и мощной католической Европой. В связи с этим Гедимин позволил своим подданным принимать католичество. К тому же он, наверное, учитывал, что, кроме веры, у литовцев была еще одна важная причина для союза с поляками. Литовцы постоянно совершали набеги на Польшу, и прежде всего на Мазовию, откуда привозили местных девушек. Так начался мощный процесс польско-литовской интеграции.

Напомню чудесную балладу Адама Мицкевича, переведенную А. С. Пушкиным: «Три у Будрыса сына, как и он, три литвина…» Старик-литвин посылает сыновей на войну: одного – грабить русских в богатом Новгороде, другого – на Балтику против крестоносцев, проклятых «крыжаков», а третьего сына шлет в Польшу:

В Польше мало богатства и блеску,Сабель взять там не худо, но уж верно оттудаПривезет он мне на дом невестку.Нет на свете царицы краше польской девицы.Весела, что котенок у печки,И как роза румяна, а бела, что сметана;Очи светятся, будто две свечки!Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тожеИ оттуда привез себе женку;Вот и век доживаю, и всегда вспоминаюПро нее, как гляжу в ту сторонку.

Конец баллады таков: все трое сыновей отправились в Польшу и привезли оттуда по невесте.

Предпосылки для развития польско-литовских отношений были: Польша, не задетая пассионарным толчком, находилась в состоянии глубокого кризиса, Мазовия граничила с владениями Ордена, захватившего Пруссию, Малая Польша (историческая область с центром в Кракове) с трудом избавилась от господства чехов, которых изгнал король Владислав Локетек.

После ухода династии Пястов (1370) власть в стране перешла к французу Людовику Анжуйскому, а он в свою очередь передал корону своей дочери Ядвиге. Но когда дочь захотела выйти замуж за понравившегося ей Вильгельма, сына Леопольда Австрийского, вмешались магнаты и настояли, чтобы королева ради интересов Польши сочеталась с Ягайло. Такой политический союз смог усилить Польшу и Литву для борьбы с немецкой экспансией. В итоге Вильгельм был отправлен назад в Австрию, а Ядвиге пришлось пойти к алтарю с наскоро покрещенным литвином.

Женившись на Ядвиге, Ягайло стал полноправным властителем объединенной Польши и Литвы и приказал всем нехристианам Литвы принять католичество. Так состоялась Кревская уния (1386). Однако далеко не всем такое решение понравилось. Те литовцы, которые связали себя с руськими житейскими узами – потомки Гедимина и соратники Витовта, – не спешили принимать католичество. Сам великий князь был сторонником религиозного компромисса, но значительное количество православных в Литве отнюдь не поддерживало его планы.

Киевское княжество на несколько десятилетий стало владением Ольгердовичей – Александра Владимировича (умер в 1455 году) и Семена Александровича (умер в 1471 году). Затем его упразднили, и в Киеве правил наместник великого князя Литовского.

Большая часть православных литовских князей были Рюриковичами. Да и само войско Ольгерда, вошедшее в Украину, более чем наполовину состояло из жителей Белой Руси – Витебского, Минского, Гродненского и других княжеств. Самим же коренным «литовским феодалам» было непонятно земледелие – их куда больше привлекали охота и бортничество.

Замечу, что между литовскими князьями и их руськими подданными не было языкового барьера. Дело в том, что официальный язык в Великом княжестве Литовском в XIV века был протоукраинский, даже скорее протобелоруський. До сих пор внятного ответа на вопрос, чем отличались языки районов Киева, Москвы и Минска в XIV веке от ученых так и не получено. Однако, судя по текстам дошедших до нас официальных документов, а также по свободному общению между собой жителей этих районов, можно сделать однозначный вывод, что в XIII–XVI веков жители Пскова свободно, без переводчика могли общаться с жителями Киева или Полоцка. К примеру, донские казаки десятки раз ходили в совместные походы с запорожцами, сотни казаков с Дона месяцами жили в Сечи и наоборот. И нет сведений о том, чтобы они когда-либо нуждались в переводчиках.

Таким образом, можно сказать, что официальным языком Великого княжества Литовского для большинства его населения была так называемая «руська мова». Конечно, это настолько спорный вопрос, что обойти его нельзя. Иначе получится, как в советской Академии наук: все неясности лучше обойти, чтобы не раздражать партийные органы.

Сама идея древнерусского языка, который начал распадаться в XIV–XV веках, базируется на том, что до недавнего времени не было других источников, кроме рукописей XIV–XVI веков. На них и опираются исследования, утверждающие, что в этот период появляются различия в русском, украинском и белорусском языках, заметные в этих рукописях. Но все они написаны на церковнославянском, а это – язык богослужения и письменности не только Киевской Руси, но и Болгарии, Хорватии.

Более столетия происходит изучение русского языка не только многими крупными учеными-лингвистами, но и рядом серьезных институций Академии наук… Партийные органы всегда вносили свои основополагающие коррективы, в которых не было научных обоснований, а лишь доминировала политическая целесообразность. Кремль не только рассылал «лучезарный свет Красной звезды», но и неукоснительно указывал на необходимую «правильность» во всех научных исследованиях, в первую очередь по истории и лингвистике. Туда даже вмешивался лично И. В. Сталин. Поэтому украинский и белорусский языки с трудом признавали… Да и в их происхождении разбирались весьма поверхностно.

СССР нет более четверти века, но у многих маститых ученых до сих пор не получается стряхнуть с себя мишуру партийных указаний… И по сей день они не могут пока четко объяснить: киевский, новгородский и псковский – это были диалекты или языки? В Новгороде благодаря раскопкам найдены берестяные грамоты. В процессе их изучения филологи выделяют древненовгородский диалект со специфическими чертами, характерными лишь для этого региона. Но все эти грамоты написаны церковнославянским языком. Как исследователи определяют именно разговорные моменты? По их вкраплениям в церковнославянский язык.

Если у Новгорода – берестяные грамоты, в которых проявляются характерные новгородские черты, то для Киева это надписи-граффити на стенах Софийского собора, Михайловской церкви, Выдубицкого монастыря, Церкви Спаса на Берестовом и так далее. И таких надписей сохранилось немало. Только в Софийском соборе более 7000. Из них несколько тысяч периода XI–XIV веков. Можно назвать достаточно примеров, которые свидетельствуют о том, что в XI веке был особенный язык, развившийся впоследствии в украинский. Как проходило исследование? Заместитель генерального директора по научной работе Национального заповедника «София Киевская» кандидат исторических наук Вячеслав Корниенко взял работы филологов, которые выделяли черты староукраинского языка по рукописям XIV–XV веков, и проследил, насколько они характерны для более ранних памятников. Оказалось, что все черты там присутствуют. Например, слова: «кволий», «чвары» «рассмаглиться». Это на уровне слов. А на уровне структур предложений есть такие фразы: «Объ середе умер по обеде» – «Був середою, помер по обіді». То есть структура предложений не меняется при переводе на украинский язык, а в русском нужно уже использовать предлоги, чтобы понять, о чем идет речь.

На мой взгляд, более существенная разница в московском, белорусском и украинском языках проявилась в конце XVI века. И эти различия в значительной мере связаны с принятием католичества и ополячиванием шляхты Великого княжества Литовского. Дворяне (шляхта) перешли на польский язык, а тот в XIII–XVI веках оказался под сильным влиянием латинского, немецкого и французского языков. Соответственно язык московитов впитал сотни татарских слов. Я умышленно говорю про московский язык, поскольку в том же XV веке москвичи и новгородцы понимали друг друга, хотя их речь существенно различалась.

Таким образом, переход приднепровской Руси под власть литовского князя практически никак не отразился на быте, вере и укладе жизни населения. Приднепровьем правили князья боковых ветвей Рюриковичей и некоторые Гедиминовичи, причем последние очень быстро обрусели. Кстати, сыновья Ольгерда-Александра – Андрей, князь Трубчевский, и Дмитрий Корибут, князь Северский – со своими дружинами бились с ханом Мамаем на Куликовом поле под началом Дмитрия Донского. Дмитрий Корибут стал зятем князя Олега Рязанского. В XIX веке один историк, учитывая преобладающий в войсках руський этнос, остроумно заметил: «Победила не Литва, а ее название».

Королева Ядвига. Худ. Марчелло Бачиарелли