Помоги проекту - поделись книгой:
Говоря об этом, следует вспомнить, что хрупкие личины создавались на короткое время, монументальные рельефные скульптуры — на века. Но история распорядилась иначе.
Более простые миниатюрные личины сохранились лучше. Многие из них попали в Эрмитаж. Вместе с куколками-божками «захороненные» идолы с успехом демонстрировались на выставках у нас в стране и за рубежом — в Италии, ФРГ, Швейцарии, Франции, Голландии. И везде они прославляли мастерство древних сибирских скульпторов.
Монументальные каменные скульптуры постигла разная судьба. Одни из них оказались в Эрмитаже. В специальных помещениях запасников им гарантирована длительная сохранность. Но видят их немногие. Другие же не были вывезены из родных краев. В местных музеях они выставлены, как правило, во дворе. Тысячи людей осматривают их здесь. Но камни продолжают разрушаться. А ведь уникальные каменные идолы Енисея — историческое богатство, и задача состоит в том, чтобы сохранить их для потомков.
КУРГАНЫ ЗНАТИ
Степь рябит многоцветьем. Желтоватые силуэты сопок сливаются с темно-коричневыми пашнями, зелеными посевами и черными полосами дорог. Словно роскошная голубая лента, извивается Енисей. Как бы дополняя этот ландшафт, то там, то здесь застыли волнами курганы, огороженные каменными глыбами. Изредка они возвышаются одинокими насыпями, чаще располагаются скученно, образуя обширные древние кладбища. При лунном свете очертания холмов и каменных стел выглядят таинственно. В человеческой фантазии они мыслятся грозными стражами, хранителями могил. На самом же деле камни — деталь архитектуры, части того сооружения, которое возводили над могилами. Над каждой из них делали каменный холм, который облицовывали дерном, а вокруг одного или нескольких холмов сооружали ограду. Но углам и через равные промежутки вдоль стен ставили высокие столбообразные камни. Встречаются ограды четырех-, шести-, восьмикаменные и т. д. Число камней увеличивалось с веками, по мере возраставшей сложности архитектуры кургана. Ныне насыпи, образовавшиеся из расплывшихся дерновых надмогильных холмиков, не всегда хорошо различимы, но повсюду в степи видны камни — столбы, расположенные группами по несколько десятков и сотен в одном месте.
Самые многочисленные курганы Енисея оставлены людьми, жившими здесь в скифское время (VII–III вв. до н. э.). Курганы приметны и впечатляют своей величественностью. Неудивительно поэтому, что узнать их тайны стремились многие. Эти курганы раскапывали Д. Г. Мессершмидт, И. Р. Гмелин и многие другие ученые-путешественники. В конце XIX в. лишь на одном Татарском острове, находящемся около Минусинска и теперь ставшим частью города, археологами-любителями А. В. Адриановым, Д. А. Клеменцем, И. П. Кузнецовым-Красноярским было исследовано более 30 могил этого времени. По названию острова археологи стали называть обитателей енисейских степей скифского времени «тагарцами».
Тагарцы жили большими поселками, зимой в полуземлянках, летом в наземных бревенчатых домах под пирамидальной крышей, крытой древесной корой. Рядом с поселком выкапывали арыки и небольшие оросительные каналы. В Европе уже широко бытовало оружие из железа, а тагарцы еще продолжали изготовлять все металлические изделия из бронзы. У пояса погребенных в мешочках находят бронзовые нож, шило и зеркало. Изредка, кроме того, попадается роговой гребешок. К поясам воинов подвешивались кинжал, боевой топорик, лук со стрелами. В руки вкладывали оригинальное боевое оружие: чекан на длинной палке, низ которой вдет в бронзовый остроконечник-вток. Это рубящее и колющее оружие было самым смертоносным по тем временам. Тагарцы носили короткие кафтаны, а на голове — островерхие шапки и капюшоны. К шапкам ремешками прикреплялось несколько бронзовых круглых бляшек. Высокую обувь стягивали бронзовыми браслетами. Некоторые «модницы» украшали шеи бронзовыми обручами-гривнами. С V в. до н. э. появилось особое украшение на шапке, одежде, оружии — бронзовые изображения оленей. Тагарцы были замечательными литейщиками-ювелирами и многие свои изделия украшали высокохудожественными литыми скульптурами животных. Эти фигурки кабанов, лошадей, оленей, горных баранов, видимо, имели не только декоративное, но и магическое значения. Они выполняли роль тотемов, родовых предков.
Обряд погребения тагарцев достаточно сложен. На протяжении двухсот лет у них существовал обычай делать могилу для каждого покойника отдельно. Но позже они стали сооружать одну общую погребальную камеру для нескольких покойников. Эти квадратные ямы площадью от 10 до 50 м2, закрытые несколькими накатами из бревен и холмом из камня и дерна, внутри содержат высокий бревенчатый сруб с деревянным полом и потолком. В срубах обычно хоронили до 10 человек и более. Сейчас пока трудно точно сказать — сразу их всех клали в могилу или подхоранивали в течение длительного времени одного за другим.
Татарские племена, как и народы, тогда же жившие на Алтае и в Казахстане, имели много общего со скифами степного юга европейской части нашей страны. Похожи их бронзовые наконечники стрел, формы кинжалов, оленные бляшки, навершия с фигурками животных. Все изображения животных выполнены в одинаковой манере, поэтому археологи, говоря об искусстве скифского времени, употребляют даже общий термин «скифо-сибирский звериный стиль». В связи с этим давно ведется спор, кто больше оказал влияния друг на друга: скифы Причерноморья на сибирские племена или наоборот. Дело в том, что в настоящее время курганы скифского времени значительно лучше исследованы, да и известно их больше на территории Сибири и Монголии, чем на территории европейских степей. Тем не менее до сих пор сохраняется представление о Сибири как о далекой окраине, куда культура скифов доходила в измененном виде. Существование такой точки зрения в определенной степени объясняется тем, что хорошо известны лишь «царские» курганы Причерноморья. Между тем подобные же величественные погребальные сооружения характерны и для Азии.
Всеобщее удивление вызвал каменный курган в Туве, у поселка Аржан. И как было не удивляться, если высота кургана достигала 7 м, а диаметр 110 м. В связи с предстоящими строительными работами на этом месте он в 1971–1974 гг. был раскопан экспедицией под научным руководством М. П. Грязнова. Интерес вызвала не огромная насыпь, а сама оригинальная конструкция кургана. Под трех-четырехметровым слоем бутовых камней весом по 20–50 кг и более археологи обнаружили не погребальную яму, а 100 деревянных камер и 70 срубов. Они были сооружены прямо на поверхности земли и тесно примыкали одна к другой, образуя круг. Высота срубов составляла 2,5–3 м, сверху срубы закрывались бревнами. В 16 камерах найдены захоронения, остальные оказались пустыми. В центральной камере похоронили «царя с царицей» или наложницей, восемь «вельмож» и шесть коней. В девяти камерах были захоронены одни кони, а еще в шести — «вельможи», либо «вельможи» и кони. В виде подношения «царю» положили не менее 160 верховых коней разной масти в богатом убранстве: с бронзовыми удилами, золотыми налобными бляшками, цветными камнями, подвесками из клыков кабана. Хвосты коней опоясаны золотыми полосками. Особенно богато убраны те кони, которых положили в «царскую» гробницу. Все 15 мужчин, похороненных одновременно с «царем», судя по их богатым одеждам и оружию, являлись «вельможами», составлявшими его свиту. Ни в одном из «царских» курганов скифов неизвестно такого большого числа людей, сопровождавших «царя» в страну мертвых. К сожалению, курган Аржан был ограблен еще в древности, но найденные в срубах остатки одежд из дорогих привозных тканей, украшения из серебра, золота и драгоценных камней, не оставляют сомнения, что некогда в нем хранились большие сокровища, достойные владыки обширных территорий. Видимо, здесь похоронили вождя крупного союза племен. По набору найденного оружия, конской сбруи, бронзовой бляхе с изображением пантеры, навершиям с фигурками козлов Аржан принадлежит к памятникам скифского мира. Руководитель раскопок М. П. Грязнов относит время сооружения кургана к VIII–VII вв. до н. э., т. е. к самому началу скифской культуры. Интересно, что все известные скифские «царские» курганы датируются более поздним временем. Таким образом, нельзя считать, что скифы оказывали влияние на сибирские племена, а последние не влияли на скифов.
Курганы вождей в те же «скифские времена» известны на Алтае и в Казахстане. Гораздо меньше их раскопано на Енисее, но имеющийся материал позволяет утверждать, что и в татарском обществе наблюдался процесс выделения родовой и племенной знати. В Абаканской степи еще Л. В. Адрианов раскопал монументальный курган VI в. до н. э., так называемый Кара-Кургэп («Черный курган»). Объясняя это название, археолог писал, что на сухих серых степях такие большие курганы издали представляются темпы-Ми пятками и являются единственными точками, на которых останавливается глаз. К моменту раскопок высота кургана достигала 4 м, а 14 огромных столбовых камней ограды возвышались над поверхностью земли до 3 м. В ограде находилось две ямы площадью около 20 м2 каждая. В них стояли бревенчатые срубы, закрытые несколькими рядами 9-метровых бревен. И в каждой из столь обширных гробниц похоронено лишь по одному человеку — мужчина или женщина. Могилы полностью ограблены. В них найдены: золотые и бронзовые украшения, наконечники стрел, обломки горшков. Однако безусловно, это — гробница знатного вождя и его жены.
В центре минусинских степей, в 60 км севернее от г. Абакана, есть урочище Салбык, хорошо знакомое не только ученым, но также краеведам и туристам. Здесь в радиусе 5 км разбросано 56 курганов, высота некоторых из них достигает 11 м. В этой «долине царей» тагарцы хоронили вождей и других особо важных людей. Размер кургана, очевидно, зависел от степени знатности умершего. В сооружении этих гробниц участвовало огромное число людей, и не исключено, что усыпальницы возводились еще при жизни того, кому они предназначались.
Самый грандиозный курган «долины царей» называется Большой Салбык. Его насыпь была сложена из дерновых брикетов с прослойками глины, и до наших дней она сохраняла пирамидальную форму, особенно хорошо заметную в утренние и вечерние часы. Первоначально насыпь составляла 25 м, но по прошествии более 2 тыс. лет она значительно расплылась. Однако и сейчас при 11-метровой высоте курган выглядит величественно. Оплывшая насыпь скрыла монументальную ограду, но по-прежнему возвышались над землей массивные угловые камни высотой до 5 м, вес которых достигает 50 т.
В свое время Ф. И. Миллер писал о них в дневнике: «… Особливого удивления достойны превеликие камни, коим некоторые могилы обкладены, и притом в таких местах, в коих поблизости не видно никаких каменных гор, из которых бы оные камни брать можно было, так что сии камни с неописанным трудом из весьма отдаленных мест привозить надлежало»{43}. Каким образом и откуда привозили в урочище для могил эти глыбы, стало известно после раскопок Большого Салбыкского кургана. Его раскопал в 1954–1956 гг. выдающийся советский археолог С. В. Киселев. Благодаря тщательному исследованию была восстановлена подробная картина сооружения кургана.
…Подобно египетским фараонам, татарский вождь пожелал увидеть свою гробницу еще при жизни. Ее возводили сотни людей в течение нескольких лет, летом и зимой. Камни и дерево пришлось доставлять издалека. Самые крупные плиты выламывали в обнажениях Енисея, расположенных за 70 км от урочища. Те, что поменьше, вырубали в горах поближе. Зимой глыбы волокли по насту из деревянных катков. За бревнами лиственницы ездили в тайгу, тащили их оттуда на аркане. Когда груды заготовленных камней и бревен достаточно выросли, стали делать ограду. Для нее вырыли канавки, ограничив площадь кургана 490 м2. Монолитные плиты предстояло вкопать в эти канавки. Но как быть, если каменные глыбы неподъемны? Внутри площади, огороженной канавкой, пришлось построить еще одну «ограду». Ее сложили из бревен на расстоянии 2–3 м от канавки. На эти бревна вкатывали плиты строившейся каменной ограды, перетягивали их через бревна, и под действием собственной тяжести огромные камни соскальзывали в вырытые для них канавки. Чтобы плиты не бились, дно канавок выстилалось деревом. Так была построена вертикальная каменная ограда высотой 2 м. Еще 20 более высоких и крупных плит поставили вдоль стенок через равные промежутки. Но сооружение ограды этим не кончилось. Пространство между каменной и деревянной оградами заполнили землей, а поверх нее сложили стенку из небольших плиток, подогнав их к каменной ограде. В результате общая высота стен ограды достигла 3 м. С восточной стороны был сделан «вход» в виде 14-метрового коридора. Стенки его также сложили из плит. Когда строительство ограды закончили, приступили к сооружению самой погребальной камеры. Для этого вырыли яму площадью 25 м2 и глубиной 180 см. Стенки укрепили вертикальными стойками, а по углам толстыми бревнами, на дно поставили рубленый сруб из четырех венцов бревен, а пол покрыли досками и берестой. Сверху яму закрыли шестью бревенчатыми накатами площадью 64 м2, а верх склепа уложили бревнами так, что он приобрел вид усеченной пирамиды высотой 2 м. Верхние бревна пирамиды завернули в прошитую бересту, а поверх всего уложили еще 15 слоев бересты. Попасть в камеру можно было через дромос — спускающийся вниз коридор шириной 2–3 м. Стенки дромоса обложили досками, застлали берестой и сверху плотно покрыли еще раз досками. В завершение все сооружение над камерой обложили множеством дерновых брикетов, впоследствии превратившихся в земляную насыпь.
Сооружая такие грандиозные жилища для усопших, татарские вожди стремились возвеличить себя и после смерти, по вместе с тем в этом выражалось желание уберечь свой прах от надругательства. Ведь тагарцы сами грабили могилы своих предшественников, потому они пытались всеми способами избежать ограбления захоронений своих сородичей. Строителям Салбыкского кургана для охраны владыки показалось недостаточно шести рядов бревен над камерой и огромной насыпи. Чтобы отвести «беду», они убили несколько взрослых людей и детей — эти жертвы захоронены под угловыми камнями ограды. Вход в ограду закрыли плитами и бревнами. Но если бы грабителям удалось найти его, им пришлось бы долго искать вход в саму гробницу, который был с противоположной стороны. Наконец, для охраны вождя при входе в склеп положили двух задушенных или отравленных слуг. Однако все ухищрения оказались напрасными. Грабители побывали в гробнице дважды. Впервые туда проникли еще в древности, возможно, современники, а в XVIII в. — бугровщики, оставившие в насыпи огромную яму глубиной 5 м. Археологи нашли в могиле лишь останки семи человек, крупный глиняный горшок и два бронзовых ножа. Кости принадлежали старику 70 лет и людям 35–40 лет. По предположению известного антрополога М. М. Герасимова, двое из погребенных были братом и сестрой. Сначала в склепе похоронили одного или двух человек, а позже остальных, принадлежавших к одной «царской» семье.
Салбыкский курган был сооружен в IV–III вв. до н. э., когда у тагарцев утвердился обычай делать трудоемкие погребальные камеры не для одного человека, а для нескольких. В единичных могилах в этот период хоронили по одпому-два человека. Эти курганы принадлежат не вождям, но тоже знатным представителям общества. Наиболее удачными оказались раскопки кургана такого типа в 1971 г. у села Тесь на реке Тубе, правом притоке Енисея.
В 1889 г. Финская археологическая экспедиция под руководством И. Р. Аспелина раскопала здесь огромный курган II века до н. э. с обширной погребальной камерой, где было не менее 100 похороненных людей л множество разнообразных вещей, теперь хранящихся в Национальном музее г. Хельсинки. И. Р. Аспелин не случайно выбрал этот курган. На нем стоял камень с высеченной рунической надписью. На нее еще в 1847 г. обратил внимание соотечественник И. Р. Аспелина финский ученый М. А. Кастрен — основатель теории сибирского происхождения угро-финских народов. В конце XIX в. близ села несколько могил с коллективными захоронениями были исследованы А. В. Адриановым. В 1929 г. здесь производили раскопки С. В. Киселев, а спустя более 40 лет — Ленинградская экспедиция под руководством автора.
Среди раскопанных в тот год курганов один привлек особое внимание. Сравнительно небольшая земляная оплывшая насыпь высотой 2 м и диаметром 30 м закрывала каменную ограду 23×19,5 м. По углам и в середине по сторонам стояли высокие плиты, укрепленные контрфорсами. Две плиты образовывали вход в ограду, закрытый камнями. Внутри ограды располагались в ряд 4 могилы; каждая находилась в обширной глубокой яме, на дне которой стоял сруб высотой до 1 м с бревенчатым полом и потолком. Сверху яма была закрыта четырьмя накатами из толстых бревен и обложена плитками. После сооружения могил вход в ограду закладывали и воздвигали единую пирамидальную насыпь из дерна. Иными словами, каждая могила представляла собой типичное сооружение IV–III вв. до н. э., достаточно сложное как в своей надземной, так и в подземной части. Однако оно предназначалось не для коллективных захоронений, а для погребения отдельных людей. Действительно, в трех могилах лежали по одному взрослому человеку и лишь четвертое захоронение оказалось семейным склепом для двух взрослых и ребенка. Уже поэтому можно предполагать, что в кургане похоронены не рядовые люди, а представители татарской аристократии.
В могилах сохранились бронзовые, глиняные, костяные и деревянные вещи. Однако наибольшее внимание привлекло то обстоятельство, что мертвых положили на специальные деревянные ложа в виде кроватей с дном, высокими боковыми стенками и четырьмя стойками-ножками. Боковые стенки «кроватей» расписаны охрой, узорами из полукруглых и зигзагообразных линий. Сверху ложе закрыто кожаным покрывалом или камышовым ковриком. К моменту раскопок, естественно, сохранились лишь части ложа, а большинство дощечек спрессовалось. Люди были положены на «кровати» в богатых одеждах, с оружием, предметами туалета, искусства, а под кроватями в больших глиняных сосудах и на деревянных блюдах оставлена пища. От украшений одежды остались бронзовые диадемы, гривны, бляшки головных уборов, сердоликовые, бронзовые и бирюзовые бусы, браслеты, стягивающие обувь у голеней. Кроме них обнаружены и такие предметы, как оленные бляхи, бронзовые зеркала, шилья, ножи, кинжалы, чеканы. Многие вещи украшены фигурками животных или облицованы золотом, особенно бусы и длинные деревянные рукояти боевых чеканов.
Погребальные ложа татарских курганов были найдены впервые, но ими открытия не ограничивались. Дело в том, что археологи и ранее встречали отдельные предметы, смысл которых долго оставался не разгаданным. К числу таких загадочных изделий относились бронзовые колоколовидные навершия с фигурками козликов. Внутри их обычно находили куски дерева, что дало основание считать предметы навершиями боевых значков или булав. Но как велико было наше удивление, когда эти навершия с козликами мы увидели надетыми на верхние концы всех ножек «кроватей«…Сразу же вспомнилось интересное наблюдение П. С. Палласа: «Меня совершенно уверяли, что в сих могилах находят остатки деревянных гробов, в кои мертвые тела были кладены. Я достал слитые полукруглые пустые пуговки с изображением сайги, которая на четырех ножках такого ящика была утверждена»{44}. Конечно, навершия являлись не просто украшением. Козел, очевидно, считался родовым предком, тотемом, который изображался на предметах вооружения, боевых значках, а в погребальной церемонии знатных людей он украшал их погребальное ложе с магической целью и в то же время усиливал торжественность момента, пышность похорон.
Металлические навершия с фигурками животных были характерны для культуры и других народов «скифского мира». Они найдены в Аржане, на Кубани, Дону, в степной Скифии. Эти навершия крепили на длинные деревянные шесты с помощью втулок или стержней. Европейские скифские изображения несколько отличаются от татарских: они прорезные, часто с шумящими приспособлениями в виде бубенцов или подвесных колокольчиков. Ученые видят в них ритуальные предметы, связанные с культом солнца, идеей плодородия. Скифские навершия, видимо, украшали траурную колесницу или шесты погребального балдахина. Металлические навершия такого же типа, но древнее скифских и татарских, известны в Закавказье и Передней Азии. Иногда их использовали так же, как сибирские. При раскопках холма Аладжа Гуюк турецкие археологи нашли гробницы «правящей династии» эпохи бронзы. Судя по опубликованной художественной реконструкции одной из гробниц, ее крыша была деревянная, на ней лежали шкуры жертвенных животных, убитых для погребальной тризны. Умерший вождь лежит на ложе около гробницы, в которой ранее погребли его жену в парадном облачении. С минуты на минуту рабы перенесут вождя в могилу. Ложе его выглядит, как низкая расписная кровать, на верхние концы ножек одеты бронзовые позолоченные навершия с фигурками быков. Художественно реконструированные «кровати» гробницы Аладжа Гуюк чрезвычайно похожи на сибирские «кровати», найденные у села Тесь.
Итак, сибирские племена скифского времени сооружали курганы для умерших аристократов, воинов и простолюдинов. Различия, оказавшиеся характерными для гробниц, раскрывают далеко зашедшую в скифском обществе социальную и имущественную дифференциацию. Курганы татарских вождей тоже сооружались при участии большого числа людей и в течение длительного времени. Сами погребения сопровождались человеческими жертвоприношениями. Племена азиатских степей создали столь же высокую культуру, что и собственно скифы.
ГЛИНЯНЫЕ «ГОЛОВЫ» И ГИПСОВЫЕ МАСКИ
П. С. Паллас прислушивался ко всему, что ему сообщали бугровщики, и беспристрастно, не высказывая своего недоверия, добросовестно делал записи для других. Из-за искажений они порой действительно выглядят фантастичными, но все же кое-что становится понятным после очередных научных открытий. Так было с его сообщением «о пустых пуговках с изображением сайги, утвержденных на четырех ножках ящика». Лишь после открытия погребальных «кроватей» стало ясно, о чем идет речь. Так было и тогда, когда в потоке ходящих в народе слухов он уловил сведения о «живых лицах». Подробнее о них ему рассказал бугровщик, которому, «попадались в могилах человечьи головы в натуральную величину, внутри пустые, сделанные из фарфорообразной массы, раскрашенные красными и зелеными листьями». Спустя 100 лет легенда о «живых лицах» подтвердилась. Сначала обломанную глиняную маску человеческого лица, взятую из размытого кургана на берегу реки Абакан, близ улуса Нурилкова, принес в Минусинский музей крестьянин Данишкин.
В 1883 г. маски в кургане у Минусинска нашел А. В. Адрианов. Напомним, что живя в этом городе в ожидании посылки с инструментами для своей географической экспедиции, археолог, «чтобы не терять времени в ожидании», раскопал несколько курганов на Тагарском острове. В одной погребальной бревенчатой камере им было обнаружено более 20 гипсовидных масок; они лежали на черепах, отделенных от туловища, или прямо на кучках сожженных человеческих костей. Некоторые маски, по словам А. В. Адрианова, отличались необыкновенным изяществом, имели узоры, нанесенные красной краской. Через несколько лет подобные маски, но более грубые и сделанные из глины, были найдены в курганах у села Тесь И. Р. Аспелиным, на Уйбате Д. А. Клеменцем. А еще позже, в 1895–1897 гг., аналогичные маски близ соленого озера Кызылкуль в Абаканской степи обнаружил А. В. Адрианов. Обе серии масок и черепов из его раскопок Н. М. Мартьянов сразу же послал для «всестороннего» изучения антропологу К. Горощенко, который не замедлил опубликовать результаты своего исследования. Выяснилось, что находки из курганов на Татарском острове и близ озера Кызылкуль значительно отличаются. Первые были изготовлены из белой гипсовидной терракоты смешанного состава, в которую входили каолиновые глины. Маски лепили непосредственно на лицах умерших, поэтому оборотная сторона сохраняла отпечатки складок шеи, прядей волос. Кызылкульские маски делали из желтой жирной глины, которую иногда обмазывали сверху гипсовидной массой. Часто глину намазывали не на голову, а на череп.
Установлено, что глиняные головы и маски, которые делали во II в. до н. э., древнее гипсовых. Гипсовые маски научились изготовлять лишь спустя 100 лет, и они выделывались не менее четырех леков. Встречаются слепки, снятые с лица, передней половины головы с ушами и шеей, реже — маски-бюсты. Большинство масок изображало европеоидов с узкими и горбатыми носами, однако есть застывшие лица людей с монголоидными чертами. Хорошо сохранившиеся маски очень эффектны. Они белые, но раскрашены узорами, выполненными красной и черной красками. Находят слепки, сплошь окрашенные красновато-желтым цветом, близким к оттенку человеческой кожи.
Открытие первых масок вызвало живейший интерес. Погребальные портреты были известны в Египте, Месопотамии, Финикии, Карфагене, Кипре, Микенах, в «царских» курганах у Керчи и Ольвии и… вдруг на берегах Енисея. Сразу возникло множество вопросов. Местный ли это обычай или занесен сюда из дальних стран? Каково назначение глиняных голов и гипсовидных лиц усопших? Суждения возникали разные и порой противоречивые. Согласно одной из гипотез, маски изготовляли для того, чтобы сохранить для потомков черты лица умершего. Гипсовые слепки накладывали на лицо тем людям, которых захоранивали трупами. Но не всех людей хоронили сразу после смерти. В некоторых случаях усопшие где-то долго лежали, пока не превращались в скелеты. Тогда истлевший череп обмазывали глиной, иногда поверх нее еще клали слой гипса, и в таком виде реставрированную человеческую голову вместе с костями скелета предавали погребению, Подобной точки зрения придерживался и автор первых открытий масок А. В. Адрианов. В начале нашего века вышла работа С. К. Кузнецова, посвященная погребальным маскам, их употреблению и значению. Автор считал, что маски, восточные, западные и сибирские, имели целью сохранить изображение облика умершего, поскольку оно являлось обителью его души. Маска должна была помочь умершему благополучно достигнуть загробного мира, облегчить его душе возможность отыскать тело, чтобы соединиться с ним для новой жизни. Погребальные слепки с лица С. К. Кузнецов связывал с культом черепов. Действительно, с древнейших времен человеческая голова считалась особо священной частью тела человека, и многие народы разработали специальные обряды, связанные с почитанием головы или черепа. Они считались эмблемами военной власти, трофеями, амулетами, предметами поклонения. Еще в 1959 г. одна французская экспедиция наблюдала на острове Новая Гвинея следующий обычай: туземцы помещали умерших сородичей на платформы перед домом, а когда тело разлагалось, отделяли череп. Примеры почитания головы неисчислимы и пет оснований полагать, что культа черепов не было у древних сибиряков. Например, нанайцы хранили череп деда или отца в большом сосуде, а ненцы и юкагиры возили с собой голову или череп шамана. Такого рода традиции уходят в глубь веков. Как в этой связи не вспомнить окуневцев, которые изображали голову и погребали черепа как семейные реликвии. Первые сибирские скотоводы, афанасьевцы недаром высушивали и хранили головы некоторых покойников. Да и на других территориях Сибири этот культ прослеживается с доисторических эпох. Таким образом, мысль С. К. Кузнецова о масках-вместилищах души умершего совсем не исключает почитание черепа у тех, кто ваял эти маски.
Много масок было найдено советским археологом С. В. Киселевым. Основное назначение слепка лица он видел в желании сохранить облик покойника. Однако, одетая на лицо трупа, маска могла также служить для изоляции мертвого от внешнего живого мира. Иной смысл имели маски, положенные с человеческим пеплом. По наблюдениям исследователя, они слишком массивны и в то же время узки для человеческого лица, многие из них разбиты и обожжены. С. В. Киселев высказал предположение, что маски не берегли, а нарочно разбивали, и некоторые из них гибли в пламени погребального костра. Археолог сделал интересное сопоставление сибирских масок с римскими. Для похорон римских императоров и высших сановников изготовляли несколько одинаковых гипсовых и восковых портретных масок. Одной покрывали лицо покойника или его погребальный парадный манекен во время траурной церемонии. При погребении или сожжении на костре маска сгорала вместе с телом. Бюст же умершего несли в похоронном шествии, а при погребении императора в маске умершего шел актер. Эти изображения предков хранились в семье, копии с них девушка-патрицианка приносила в дом мужа вместе с приданым. Так же, как и сибирские, римские маски делали портретными, а при погребении их уничтожали. Правда, каких-либо копий погребальных масок в поселениях сибирских племен римского времени не обнаружено, но С. В. Киселев был убежден, что со временем их найдут. Они непременно должны быть, ибо «только их наличие может объяснить ту поразительную портретность, которой так настойчиво добивались их мастера…»
Однако маски, которые после похорон должны были сохраниться, пока не найдены. Более того, выяснилось, что в Сибири маски специально не сжигали и не разбивали. Те что были обожжены, как выясняется, горели вместе с другими вещами уже в погребальной Камере, а не на костре.
По мнению другого известного сибирского археолога и историка Л. Р. Кызларова, семантика масок не однозначна. Более древние, глиняные маски, как и «глиняные головы», просто воссоздавали человеческое лицо, чтобы подготовить труп к длительному хранению до погребения.
Поздние же маски, которые клали в могилы с человеческим пеплом, изготовляли для каких-то обрядов, которые совершали родственники покойника в период после сожжения умершего и до предания пепла земле. В домах родичей постепенно накапливалось множество масок. Чтобы знать, кому они принадлежали, их делали портретными. Более конкретные объяснения Л. Р. Кызласов, как и С. В. Киселев, предложил и для семантики масок, которые накладывались на лицо покойного. С помощью их стремились, очевидно, оградить мертвого от живого, поскольку именно такой смысл просматривался в погребальных масках народов севера Сибири в недавнем прошлом. Не случайно поэтому Л. Р. Кызласов прямо сопоставил древние маски с лоскутом оленьей шкуры хантов, которым родичи наглухо перевязывали голову умершего. В том же качестве могли выступать платки или мешки. В таком случае на месте глаз, рта, носа и ушей пришивалось по пуговице или монетке.
Археолог и этнограф А. Н. Липский, сопоставляя маски с обычаями сибирских народностей, по-иному интерпретировал их назначение. Хакасы, нанайцы, ульчи и другие народности считали невозможным, чтобы душа умершего перешла в страну мертвых вскоре после смерти. Нужен был срок, чтобы тело умершего превратилось в скелет. За это время, находясь среди живых без присмотра, душа мертвого могла потеряться. Последнее было нежелательно, так как душа умершего должна была вновь возвратиться на землю, воплотившись в новорожденного. Потеря душ умерших могла понизить рождаемость. Чтобы не допустить этого, сородичи изготовляли куклы, изображавшие покойника, и разными способами «вселяли» в них его душу. Кукол кормили, берегли, приносили им жертвы. В день окончательных похорон костей или пепла изображение покойника клали на могилу, реже в могилу, сжигали или ставили в домиках мертвых. С той же целью изготавливали древние портретные маски.
Прошло несколько десятков лет с тех пор, когда советские археологи С. В. Киселев, Л. Р. Кызласов и А. Н. Липский высказали свои гипотезы. Значительные работы ленинградских археологов в зоне Красноярского моря, новые находки и тщательные наблюдения внесли в раскрытую выше картину существенные уточнения. Стало известно, что маска покрывала лицо не только умершего, но и его «заменителя» — погребального манекена. Это объясняет, почему среди масок есть такие, которые представляются слишком узкими для лица покойного. Однако возникает сомнение, что маска «изолировала» мертвого от живых. Ведь погребальная кукла, кажется, не могла принести вреда окружающим. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что в погребальные камеры помещали как трупы, так и манекены, черепа и кости. Кроме того, на костях черепов обнаруживаются следы масок, сами же маски не сохранились. Следовательно, маски предназначались для того, чтобы обеспечить длительное хранение покойного или манекена до момента их одновременного захоронения. Таким образом, предположение о стремлении сохранить «нетленным» образ покойника, кажется наиболее оправданным. Но, возможно, правы также исследователи, связывающие портретность маски с верой людей в существование душ. Можно высказать более прозаическое объяснение: гипсовое застывшее лицо с индивидуальными чертами помогало сородичам спустя несколько лет после смерти, когда наступал срок погребения покойника в могилу, не перепутать его с кем-либо другим.
Существо идей, связанных с «глиняными головами», иное. В последние годы несколько «глиняных голов» обнаружены участниками Красноярской экспедиции. Но самая замечательная находка сделана сотрудниками Кемеровского университета при раскопках кургана у села Шестаково. Голова, найденная здесь, была вылеплена из тонкой размельченной глины с незначительным включением кварцита и воссоздает индивидуальный портрет молодого мужчины с сильно покатым лбом, глубоко запавшими глазницами, тонкими губами и прямым тонким, немного вздернутым носом. Четко выражен европеоидный тип. Голова первоначально была прикреплена веревками и стержнями к специальному муляжу, туловищу, имитирующему тело умершего. Затылочная часть вылеплена грубее лица. Ее поверхность неровная, ничем не заглажена, имеет отпечатки пальцев рук. Видимо, затылок был закрыт шапкой. Шестаковская голова, как и некоторые другие, была вылеплена по черепу. Существует мнение, что голову специально обрабатывали для сохранения от гниения.
Страшный обычай превращать труп после определенной обработки в скелет возможен. Он был известен, например, в Сибири у юкагиров. Когда умирал шаман, его родственники, в перчатках и масках, отделяли мясо от костей трупа, то и другое сушили, делили между собой, зашивали в мешочки и носили в виде амулетов. Череп же присоединяли к деревянной скульптуре, изображавшей умершего.
Ученые пока не знают, почему племена, населявшие степные и лесостепные территории Красноярского края, начиная с IV–III вв. до н. э. стали сооружать могилы, в которые хоронили до несколько десятков человек. Бывает, могила никем не ограблена, но в ней находится значительно больше черепов, чем скелетов. Черепа не сброшены, а лежат аккуратными кучками, иногда покрыты плитками. В тех же могилах часто захоронены кости скелетов, уже выветрившиеся. Значит, трупы долго не захоранивались. Эти наблюдения впервые были сделаны А. В. Адриановым, но выводов из них до сих пор не последовало. Но ясно, что от некоторых мертвецов к моменту погребения сохранялись одни головы, медленнее подвергавшиеся гниению. Постепенно люди научились реставрировать полуистлевшие головы, а еще позже — мумифицировать трупы, оберегая их от быстрого разрушения. Для лучшей сохранности внешнего облика покойника поверх мумифицированной головы накладывали гипсовую маску. Сибирские маски не были заимствованы где-либо; они возникли здесь, на месте, как результат верований древних людей и практики хоронить в могилу сразу несколько умерших в разные сроки. Многое, связанное с масками, остается, однако, до сих пор неразгаданным. Поэтому пока остаются в силе слова Д. А. Клеменца, касающиеся загадочных гипсовых портретов: честь будет тому, кто объяснит, что это за маски.
ЗАГАДКИ ГОРЫ ОГЛАХТЫ
На левом берегу Енисея, в 40 км ниже города Абакана, расположена горная группа Оглахты. Вдоль реки она тянется приблизительно на 15 км, глубоко вдаваясь внутрь страны. На стороне, обращенной к Енисею, горы представляют собой сплошные утесы, покрытые множеством древних рисунков. Здесь Оглахты неприступны. По трем сторонам сохранились стены мощного средневекового каменного укрепления. В месте, где береговой утес особенно крут и высок, сверху донизу тянется глубокая выбитая борозда, известная под названием «богатырской тропы». По преданию, изо дня в день ходил здесь к водопою богатырский конь и проторил на скале дорожку, по которой не решается спускаться ни один человек. Эта горная местность вся пересечена многочисленными логами, узкими и глубокими, почти совсем лишенными леса. В одном из них произошло событие, ставшее началом интересного исследования.
Осень 1902 г. Моросит дождь, застилая густой мглой мрачные очертания сопок. Неприятно в такое время в горах, но куда-то запропастился жеребенок, и Егор Кокашкин из улуса Кокашкина уже полдня скачет по логам, всматриваясь в отдаленные темные точки. Вдруг на одном из склонов горы под задними копытами коня что-то рухнуло. Конь резко метнулся в сторону и остановился, а Егор свалился в яму. Выбравшись из нее и оправившись от испуга, он вновь подошел к яме. Подивился. То, на что наступил конь, оказалось потолком древнего склепа. Бревна не выдержали тяжести всадника на коне и обрушились, образовалась дыра. Заглянул в нее Егор, но испугался еще больше; «как живых», он увидел двух мертвецов, из которых один скалил зубы, а лицо другого было сплошь закрыто расписанной маской. В ужасе он умчался в улус. О происшествии «пострадавший» сообщил теще — Домне Ивановне Хубековой, казачка. Домна Ивановна была женщиной храброй и практичной. Наслышавшись о могильных сокровищах, она не замедлила проникнуть в склеп. Позже казачка рассказывала, что внутри в рост человека она увидела двух скелетов. Один, как ей показалось, сидел на лавке, черен от него валялся на полу. Другой сидел в противоположном углу как бы на коленях, прислонившись к лавке. На нем была глиняная маска, плотно прилегавшая к лицу. Под ней оказалась зеленоватая шелковая ткань, покрывавшая лицо покойника. На лавке Хубекова нашла замшевый кошелек с кисточками и черепки горшка. На полу валялось чучело человека, набитое травой, на чучеле — «замшевая» куртка. Только как не искала Домна Ивановна, золотых вещей она не нашла. Впрочем, долго оставаться в могиле женщина побоялась, да и свеча все гасла. Чучело Хубекова оставила, а маску и кошелек снесла домой и продала за 15 копеек в соседний улус Егору Чебачакову, который долго потом показывал их таким же, как он, любопытным.
Слух о «провалившемся» кургане с «заживо в нем погребенными» той же осенью достиг Красноярска, где в то время жил А. В. Адрианов. Александр Васильевич, служивший в то время ревизором управления акцизными сборами Енисейской губернии, отправил на место происшествия акцизного надсмотрщика С. С. Григорьева проверить сообщение. В январе археолог получил обстоятельное письмо с подробным описанием случившегося со слов очевидцев. С. С. Григорьев просил археолога осмотреть весной могилу, так как боялся, что Хубекова вновь примется за раскопки. Дело в том, что наблюдательная казачка, обойдя склон горы и «по звуку ногами обнаруживающейся земной пустоты», решила, что рядом должны быть такие же. А. В. Адрианов переслал письмо Григорьева в Петербург, в Археологическую комиссию и получил ассигнования на работы в этой местности.
Впервые он осмотрел оглахтинскую могилу еще в феврале 1903 г. Нашел под снегом меховую куртку, принятую Хубековой за «замшевую», и череп, с которого та сняла маску. Осмотрев поверхность склонна вокруг могилы, Адрианов насчитал 40 малозаметных впадин — предположительно могил, и установил охрану. Ежедневно по очереди все домохозяева ближайшего улуса Саргова были обязаны посещать могилу и «о всяком замеченном подозрительном ее изменении» немедленно докладывать абаканскому начальству. В конце июля А. В. Адрианов вновь приехал производить раскопки, но на сей раз долго не мог найти увиденных зимой впадин. Он ходил по ровному склону, выстукивал землю, разглядывал неровности и состав земли, но без результата. Убежденности, что в томили ином месте скрыта гробница, не было. Разочаровавшись, археолог решил перебраться ближе к Саргову улусу, где у отрогов Оглахты отчетливо виднелось множество курганов. И вдруг однажды вечером, взобравшись на вершину горы при закатных лучах солнца, он увидел еле приметные круглые впадины. Так состоялось вторичное открытие могильника, принесшего успех отечественной науке.
Деревянные камеры с полом и потолком были построены из толстых лиственничных бревен, изнутри гладко затесанных и настолько прочных, что рабочие на раскопках пилили и кололи их на дрова. Помимо глиняной посуды в камерах были деревянные корытца, блюда, чаши, бочонки, черпаки, ковши, ведра, ложки и т. д. Сохранились и более мелкие деревянные предметы: модели лука, кинжалов, мечей и даже шпильки. Имелись также остатки одежды из меха и кожи: шапки, шубы, ремешки, тесемки. В гробницах лежали остатки мумифицированных тел, кучки пепла сожженных трупов, кости и черепа, которые хранились ранее где-то в другом месте. Под головы умерших подкладывались камень, обрубок дерева, деревянная или кожаная подушка. Вместо этого иногда делалось возвышение из земли и мелких зерен проса, прикрытое тканью или мехом. Благодаря высоким подголовникам, черепа и плечи скелетов оказались приподняты. В могиле, обнаруженной Е. Кокашкиным, на дне было сооружено ложе на четырех высоких тумбах, сделанных из корня дерева. В результате перелома поперечин средние части досок спустились, а близ стен остались приподнятыми. Из-за этого Хубековой показалось, что «покойники сидели». На всех черепах были погребальные маски, тонко залощенные, сплошь окрашенные красной краской или расписанные узорами в виде крупных спиралей. Сняв одну маску, любопытная казачка, как говорилось, нашла зеленую шелковую ткань, покрывавшую все лицо. А. В. Адрианов нашел кусочки такой же шелковой материи, которые прикрывали глаза и рот умершего.
Ценными находками оказались погребальные куклы в рост человека и одетые так же, как настоящие покой-пики. Это были кожаные чучела, туго набитые жесткой травой. Их сделали из кожаных мешков различных размеров и форм, которые составляли руки, ноги, туловище и другие части тела. Мешки сшивались на скорую руку через край из лоскутков, а все детали чучела скрепляли жилами и ремешками. Головы мастерили из кома травы, обтянутого кожей и шелком, на котором изображали черты лица. На одной из голов был шелковый капор. Лица двух кукол закрывали гипсовые маски. Чучела развалились на части и перемешались с человеческими черепами и пеплом. Сохранились накладные и вплетенные косы, но установить, кому они принадлежали — чучелам или людям, было трудно. Не удалось установить и назначение некоторых предметов.
А. В. Адрианов, а, позже и С. А. Теплоухов предполагали, что куклы изображали тех, кто сопровождал умерших в загробный мир. Наиболее увлекательную и обстоятельную интерпретацию предложил Л. Р. Кызласов, который провел аналогии между оглахтинскими находками и погребальными куклами хантов. Как и другие народы, ханты хоронили покойников со всеми необходимыми им для ведения нового хозяйства в потустороннем мире принадлежностями. Считалось, что покойник, а вернее, его «тень», начнет новую жизнь: в «царстве теней» он появится младенцем, начнет расти, а через год достигнет зрелости. Но будучи ребенком, он не сможет самостоятельно стать на ноги. Чтобы ему помочь в этом, хайты изготовляли куклу. В течение года ее кормили, поили, одевали, умывали, укладывали спать. Кукла была изображением умершего. Чаще всего ее делала вдова для своего мужа. Сначала изготавливалась маленькая кукла, а потом побольше. Когда же проходил год и считалось, что умерший «вырос», то куклу делали размером в нормальный человеческий рост. После этого ее клали в могилу, где лежал покойник. Тень умершего возвращалась к его телу, причем вполне взрослой и самостоятельной. В Оглахтинском могильнике куклы иногда лежали поверх скелетов. Л. Р. Кызласов считал, что куклы как раз и были вместилищами «тени» того человека, которого погребли здесь. Этот манекен сбрасывался в могилу спустя некоторое время после смерти сородича.
С. А. Теплоухов в свое время раскопал могилы, похожие на оглахтинские на речке Таштык, левом притоке Енисея. С тех пор племена, которые хоронили в могилах не только мертвецов, но и погребальные куклы, ученые стали называть таштыкскими, жившими в степях Енисея с I в. до н. э. по IV–V в. н. э. Это уже были, видимо, предки древних хакасов. Именно они изготовляли гипсовые маски. У них же возник обычай сжигать трупы на погребальных кострах, а пепел захоранивать. Сначала сжигали не всех умерших, а лишь немногих взрослых, но со временем этот обычай распространился на все население. Кладбища этих племен своеобразны. Наибольшая часть территории отведена под грунтовые ямки, которые располагались ровными рядками. Их десятки и сотни. На дне ям устроены низкие срубы. На другом участке кладбища стоит несколько каменных склепов. Это неглубокие, но просторные котлованы под высокими бревенчатыми крышами. Котлованы плотно окружены каменной стеной, а изнутри облицованы плитами и бревнами. Намертво замуровывали тех, кого клали в глубокие ямы. Крышку сруба засыпали землей, на поверхности оставляли лишь небольшой холмик. Каменные же склепы долго стояли открытыми. В них время от времени через специальный вход вносили новых покойников. Лишь когда гробница полностью заполнялась умершими, на крыше и стенках склепа разжигали костры, и души усопших с языками пламени возносились, по представлениям древних, в «страну предков». По краю кладбища вкапывали длинные параллельные ряды камней, иногда высоких. Перед ними устраивались ежегодные поминки. Между плитами и в их основании клали приношения: один-два сосуда с напитком, несколько кусков баранины или говядины.
Почему таштыкские племена одних людей хоронили в ямах, а других в обширных каменных гробницах-склепах? С. А. Теплоухов считал, что за этим скрываются различия в хронологии. Он высказал убеждение, что сначала всех хоронили в ямах, а позже стали сооружать каменные склепы. Но С. В. Киселев видел в этих различиях иной социальный признак. По его мнению, в могилы клали рядовых общинников, простолюдинов, а в склепы — представителей аристократических родов или семей. Л. Р. Кызласов же считает, что разные погребальные сооружения отражают две этнически разные группы населения. Иным словом, единого объяснения пока нет.
Знаменитые оглахтинские могилы полны вещей, причем многое из найденного было сделано из дерева, бересты, меха, кожи, т. е. из несохранявшихся, как правило, материалов. Таштыкцы не клали в склепы настоящего оружия. Они старались даже украшения погребальной одежды сделать из коры либо кожи. По некоторые предметы покрывали тонкими золотыми листочками. Ими обкладывали деревянные пряжки, бусы, пуговицы, обшивали ворот и обшлага платья, что придавало пышность погребальной одежде.
В склепах, обычно сожженных, лучше сохранились деревянные предметы: скульптурки людей и животных, остатки церемониальных зонтов, лаковых чашечек, резной утвари. И все же это — малость по сравнению с тем, что было положено первоначально. Оставалось надеяться на удачу в будущем…
Работая в зоне водохранилища, на обоих берегах Енисея, у бывших сел Аешка, Новая Черная, под горами Барсучиха и Тепсей наша экспедиция рассчитывала на такую удачу. Глядя на мои поиски, жена чабана из села Новая Черная рассказывала, будто где-то поблизости кулаки закопали ценный клад и, вздохнув, добавила: «Вот бы Вам его найти». Из вежливости мы соглашались, хотя интересовало нас другое: многочисленные заплывшие от времени ямы, на которые вряд ли обращали внимание местные жители. А между тем ямок были сотни, они покрывали весь склон горы.
Копать было трудно. Лето стояло дождливое. К тому же наступало рукотворное море и порой приходилось расчищать скелеты, стоя по колено в воде. Срубы сохранились плохо, и мы, кроме сосудов, почти ничего не находили. Успокаивало лишь то, что удалось заметить новые детали погребального обряда, а среди находок попалась уникальная костяная булавка с навершием в виде двух горных козлов с подогнутыми ножками. Это изящное, высокохудожественное изделие стало одним из ценных экспонатов Эрмитажа. Еще более повезло под горой Тепсей, где М. П. Грязнов нашел в склепе деревянные обугленные дощечки с изображениями, вырезанными острием ножа. Рисунки запечатлели бегущих оленей, лосей, медведя, волка, а также всадников, пеших воинов с луками и стрелами, иногда в боевых доспехах. На дощечках представлены картины битвы, угона добычи, погони. Уникальные деревянные миниатюры, очевидно, служили иллюстрациями героического эпоса и исторических повестей таштыкского народа.
Погребальные куклы, найти которые мы мечтали, не встретились. Но их назначение все же неожиданно раскрылось и совсем по-новому. Давно замечено, что таштыкцы хоронили пепел сожженного на погребальном костре не в сосуде или коробке, а в чем-то сооруженном из травы. Поскольку иногда сожженные косточки человека находили в комках травы, археологи предположили, что останки умерших помещали внутрь своеобразных травяных гнездышек. В 1968 г. в склепе под горой Барсучиха, на левом берегу Красноярского моря, М. П. Грязнов обратил внимание на то, что остатки трупосожжений лежат очень плотными овальными кучками, как будто ими ранее были набиты узкие пакеты или мешочки наподобие кулька. В тот же год среди рукописей А. В. Адрианова удалось найти упоминание об обнаружении в куртках травяных оглахтинских погребальных кукол сожженных человеческих косточек. Может быть, кульки с пеплом помещали внутри самих человекообразных кукол-манекенов? Гипотеза заманчивая, но подтвердить ее могли лишь новые находки кукол. А. В. Адрианов раскопал в Оглахте далеко не все могилы, но кроме него никто из археологов это место не посещал и со временем его забыли. В 1969 г., вооружившись точными описаниями места расположения могильника и его фотографиями, сделанными А. В. Адриановым, я с несколькими сотрудниками отряда отправилась в горы. Весь день мы лазали по склонам, но безрезультатно. Вечером нам повстречался чабан. Мы разговорились, показали ему фото. Чабан жил в этих местах недавно, не знал ни названия гор, ни разыскиваемого нами лога. Казалось, помочь он ничем не мог. Но напоследок я рассказала ему историю, случившуюся в горах с Егором Кокашкиным. Выслушав, чабан подтвердил: «Всякое люди болтают. Вот здесь за горой я отару пасу, трава хорошая, а напарник мой не пасет, мертвецов боится, тоже, говорит, сидячих находили, а там-то и вовсе нет ничего». Мы заволновались, заторопились, спустились с чабаном с. горы и увидели заросшие березняком раскопки А. В. Адрианова. Нераскопанные ямки действительно малоприметны, но их было здесь очень много. Правда, неограбленные гробницы в Оглахтах — редкое чудо. Но одна такая была здесь летом этого же года раскопана Л. Р. Кызласовым. Она имела вид сруба площадью 5 м2, с деревянным потолком. Венцы сруба и потолок сверху закрыты слоем бересты. В могиле захоронены три мумии (женщина, мужчина и ребенок) и две куклы в рост человека, изображавшие мужчин. И те и другие одеты в теплую зимнюю меховую одежду. На женщине — меховые штаны и шуба из овчины, мехом внутрь, на мужчине — меховые куртка, гетры, подвязанные у колен тисненными украшениями, штаны из козлиного меха. Поверх куртки одета шуба из меха оленя, ворот и борта которой отделаны мехом пушного зверька. На груди нагрудник с завязками вокруг шеи, сшитый из шкуры сурка. Ноги обуты в легкие туфли с мягкими подошвами, на голове шапка-ушанка, руки в меховых рукавицах. Лица обоих трупов покрыты масками, женская раскрашена спиральным узором, мужская — полосами. Любопытна новая деталь — мужская маска была закрыта кожаным чехлом. Куклы-чучела сшиты из кожи и набиты травой. На голове одной из них сохранился человеческий скальп с волосами и кожаный головной убор. Голова второй обтянута шелковой тканью; красной краской нарисованы брови, глаза, нос, рот и раскраска лица. На темени пришита подковообразно уложенная косичка из каштановых человеческих волос. Куклы одеты, как и труды, в меховые штаны и куртки. На ногах одной меховые носки и сапожки, на руках меховые рукавицы. Под головами мумий и чучел лежали деревянные и кожаные, набитые травой, подушки. Под спины подложены куски березовой коры, детская шубка из меха овцы с оторочкой из соболя» волка или лайки. В ноги положено много предметов, главным образом из дерева: корытце, черпаки, чаши, лопатка, модели луков, нагайки, конские узды, псалии, древки стрел, окрашенные в красную и черную краску, и т. д.
Удивительно, но на горе Оглахты сохранились вещи, исчезнувшие без следа в других местах. А все дело в низкой температуре слоя, в котором залегали находки. Особые условия, оказавшиеся характерными для гробницы, сохранили и позволили даже реконструировать прически умерших.
Уникальная гробница знакомит с многочисленными предметами домашнего быта древних жителей Оглахты, но самое большое научное открытие в другом. Внутри кукол-человеческих манекенов оказались мешочки с пеплом человека. Значит, погребальные куклы действительно изображают не что иное, как самих умерших и сожженных.
Мягкие каштановые с проседью волосы оглахтинского мужчины с боков головы гладко выбриты, а от макушки до темени собраны в слабо заплетенную косу. Подковообразно уложенная косичка пришита к голове куклы. Интересно, что похожая прическа изображена на голове мужской скульптурки, найденной С. В. Киселевым в одном из склепов на реке Уйбат: голова обрита, а на макушке уложена коса плетеная на каркасе. Аналогичная коса была найдена и А. В. Адриановым.
На обугленных тепсейских художественных миниатюрах, открытых Красноярской археологической экспедицией, воины имеют прически в виде «конского хвоста», но очень часто на темени показана непонятная «шишечка», плоская и заужеппая к корням волос. Что опа означает, прояснилось при новом изучении вещей, найденных А. В. Адриановым в горах Оглахты. Среди них есть кожаные миниатюрные мешочки, внутри которых сохранились тоненькая косица и остатки деревянных шпилек. Эти колпачки и изображены на головах тепсейских воинов. Колпачки одевали сверху на косичку, уложенную на темени; завязывали их на голове ремешками или закалывали шпильками.
Женские прически разнообразнее. На тех же тепсейских миниатюрах женщины запечатлены с распущенными волосами или с высокими замысловатыми прическами из накладных кос. Однажды в 1976 г. у деревни Комарковой под Минусинском я обнаружила части такой прически: тоненькая заплетенная на темени косица продевалась в узкую длинную трубочку, служившую каркасом прически, а узел сооружали, видимо, из накладных волос. Прическа закреплялась 15 костяными шпильками и имела высоту более 10 см. Подобные высокие прически археологи наблюдали в алтайских захоронениях скифского времени. Так, в одном из курганов урочища Пазырык на покойнице была деревянная шапочка с отверстиями — каркас для прически. Волосы, заплетенные в косицы, продевались сквозь эти отверстия, затем обматывались другими, накладными, и полосками войлока, а после завязывались в огромный узел, закрепленный железной булавкой.
Большинство женщин Оглахты носили более скромные прически: одну косу, уложенную на макушке или темени. Сверху косу закрывали берестяным футляром-накосником в виде небольшого туеска, а снизу накосник вместе с косой закалывали одной либо несколькими костяными и деревянными шпильками. Эти накосники, обтянутые шелковой тканью, А. В. Адрианов назвал «ритуальными туесками». Снизу, на затылочной части у некоторых накосников проделано небольшое отверстие, через него продевали кончик свернутой собственной косички и в него вплетали толстую косу из чужих волос.
Поделиться книгой: