Сказы о древних курганах

Э. Б. ВАДЕЦНАЯ

СКАЗЫ

О ДРЕВНИХ КУРГАНАХ

*

Ответственный редактор

д-р ист. наук В. Е. Ларичев

© Издательство «Наука», 1981

К ЧИТАТЕЛЮ

Уважение к прошлому страны — все равно,

что уважение к родителям.

Д. А. Клеменц

Свыше 250 лет ученые изучают прошлое народов Сибири, сохранившееся в легендах, поверьях, сюжетах древнего искусства, в погребенных под дюнами и насыпями жилищах и могилах. Широкие археологические исследования ведутся в степной части Среднего Енисея и его притоков, где сосредоточены следы пребывания древних племен, живших здесь с каменного века вплоть до средневековья. Археологи называют этот район «страной классических сибирских древностей». Согласно современному административному делению, он охватывает южную часть Красноярского края, включая Хакасию, и имеет географическое название «Минусинская котловина». Степи и лесостепи котловины опоясаны отрогами Кузнецкого Алатау, Западных и Восточных Саян, большей частью покрытых тайгой, служившей естественной границей обитания древнего населения.

Здесь, на берегах Енисея, в зоне Красноярского моря, с 1958 по 1975 г. работала Красноярская археологическая экспедиция Ленинградского отделения Института археологии АН СССР. Раскопаны свыше четырех тысяч древних могил, десятки стоянок, скопированы сотни рисунков с камней и скал. Полученные сведения и уникальные находки позволили воскресить быт, искусство, религии древних людей.

* * *

На обширной территории сибирских степей с каждым годом все большее количество курганов попадает в зону строительства. Впереди отрядов строителей идут группы археологов, осуществляющие работы по сохранению древних памятников в соответствии с законом об их охране. Рассказу о труде людей этой профессии и посвящена книга. В ней повествуется также об истории изучения района «Минусинских котловин», о наиболее интересных открытиях, которые посчастливилось сделать ученым, исследующим этот на редкость богатый находками край.

МИФЫ О МОГИЛЬНОМ ЗОЛОТЕ НА ЕНИСЕЕ

В те далекие от нас времена, когда русские крестьяне переселялись на «вольные земли» Сибири, обживались на новом месте, когда местное население нищало, пронесся слух о сокровищах сибирских курганов. Говорили, что в древних могилах» принадлежавших якобы прежним обитателям края — «татарам чингизханова царства», хранятся несметные богатства, награбленные во многих странах. И вскоре в сибирских слободах и острогах появились предприимчивые искатели легкой наживы, открывшие для себя источник доходов: раскопки «бугров» — курганов, сооруженных над древними могилами. Грабителей стали называть «курганщиками», а чаще «бугровщиками».

Этой ситуацией воспользовались воеводы Тары, Томска, Красноярска и других городов. Они снаряжали целые отряды из «гуляшников», которые отправлялись на разграбление могил. Золотые и серебряные вещи грабители делили между собой, часть добычи забирали воеводы. Ценные находки, нередко разломанные и разбитые, «бугровщики» сдавали в кассы и приказы, меняли на пиво и водку, продавали. Масштабы разграбления сибирских могил были столь велики, что молва об этом дошла до Москвы.

Из донесения царю Алексею Михайловичу от 1670 г. читаем: «В прошедшем году в ведомостях сибирской губернии из Тобольска показано, что в Тобольском уезде, около реки Исети и в окружности оной, русские люди в татарских могилах или кладбищах выкапывают золотые и серебряные всякие вещи и посуду, чего ради велено взять известия: откуда те татары в прежние лета такое золото и серебро получали или из которого государства оное к шш привожено было»{1}. Проезжающие в Китай и Монголию послы и путешественники докладывали, что на Иртыше русские разрывают «бугры» и сыскивают золотые стремена и чаши, а недалеко от Томска находят около праха покойника значительное количество золота, серебра и меди, драгоценные камни, в особенности же рукоятки мечей и оружие.

В 1688 г. боярин Федор Алексеевич Головнин — воевода сибирский и оберкригскомиссар его царского величества Петра Алексеевича — совершал путешествие по Сибири. Спустившись по Иртышу к Оби, он оказался свидетелем обвала берега. Вместе с глыбами земли упал деревянный ящик, в котором оказались кости человека, остатки серебряных браслетов, ожерелье и серебряный сосуд с изображением воинов со щитами и стрелами, маленьких человеческих фигурок, оленей и гор. Будучи во главе чрезвычайного московского посольства в Голландии в 1698 г. Ф. А. Головнин оставил этот сосуд на память крупному ученому, бывшему члену голландского посольства в Москве, Николаю Корнелию Витзену, другу Петра I. Н. К. Витзен вел оживленную переписку со своими корреспондентами в России и получал от них различные находки из Сибири. Особенно интересными оказались две посылки, полученные им в 1714 и 1717 гг. Они содержали около 40 золотых вещей превосходной художественной работы, в том числе гривны, поясные бляхи и другие украшения с изображением зверей.

Сокровища из сибирских курганов пополняли и другие коллекции. В 1715 г. Никита Демидов, основатель уральских горных заводов, преподнес в дар царице «богатые золотые могильные сибирские вещи и сто тысяч рублей денег». Коллекция состояла, из литых блях с изображением борьбы зверей и шейных гривн с фигурками зверей на концах. Петр I по достоинству оценил сибирские сокровища и немедленно распорядился о дальнейшем их приобретении. Уже через два месяца от сибирского губернатора князя Гагарина поступило 10 золотых предметов, а спустя год еще более 100. Ныне все три коллекции составляют знаменитое собрание художественных золотых изделий, известное в Эрмитаже под названием «Сибирской коллекции Петра I». Эти уникальные предметы были сделаны искусными мастерами VII–II вв. до н. э. и найдены в курганах Приалтайской равнины.

Рис. 1. Золотая бляха из Сибирской коллекции Петра I, 1716 г. Эрмитаж.

На запрос сибирского губернатора князя Черкасского, покупать ли золото, которое находят в могилах, последовало два указа. По первому было велено «золото, которое годится в передел, покупать настоящей ценой без передачи». Второй объявлял «курьезные вещи… покупать Сибирскому губернатору или кому, где надлежит настоящей ценой и не переплавливая, присылать в Берг и Мануфактур-Коллегию, а в опой, потому же не переплавливая, об оных докладывать Его Величеству»{2}. Петр I одним из первых указал на значение сохранения древностей. Им было издано много разнообразных указов и распоряжений собирать по только золотые древние вещи, по и «каменья необыкновенные, кости человеческие или скотские…старые надписи на каменьях, железе или меди, или какое старое необыкновенное ружье, посуду и прочее все, что зело старо и необыкновенно тако ж бы приносили, за что будет довольная дача, смотря по вещи; поне же не видав, нельзя положить цены»{3}. В его указе от 11 толя 1718 г. «О размере вознаграждения за вырытые из земли археологические предметы, с приказанием делать чертежи, как что найдут» говорится: «За человеческие кости, за все, ежели чрезвычайного величества, тысячу рублев, а за голову пятьсот рублев. За деньги и протчия вещи, кои с потписью, вдвое, чего они стоят. Один гроб с костями привесть не трогая. Где кладутца такие, всему делать чертежи, как что найдут»{4}. Стремясь не только получать сведения о старинных предметах, но и прекратить хищническое разграбление курганов, Петр I повелел «гробокопателей, что сыскивают золотые стремена и чашки, смертью казнить, ежели пойманы будут»{5}.

В те годы, когда создавались описанные указы, Петр I послал в Сибирь небольшую научную экспедицию под руководством датского ученого Д. Г. Мессершмидта. Идея ее создания зародилась во время посещения Петром I Парижа, где французская Академия наук просила его назначить экспедицию в Северо-Восточную Сибирь для решения вопроса о соединении Азии с Америкой. В 1716 г. в Данциге Петр I осмотрел музей естественно-исторических коллекций профессора Брейна и попросил рекомендовать ему ученого, который мог бы заняться собиранием коллекций и исследованием естественных богатств России. Брейн назвал своего приятеля, доктора медицины, обладающего обширными знаниями также в истории, географии, ботанике и в других науках, Даниила Готлиба Мессершмидта. Позже Д. Г. Мессершмидт был вызван в Петербург. С ним заключили контракт, по которому он обязался ехать в Сибирь для «физического ее описания». Во время своего семилетнего путешествия на весьма скромные средства Д. Г. Мессершмидт сделал очень много: собирал растения, набивал чучела птиц и зарисовывал их, составлял карты, разыскивал старинные рукописи и неустанно хлопотал у сибирских властей, чтобы ему доставляли всякие «к древности принадлежавшие вещи». В частности, в донесении, поданном 18 апреля 1721 г. в Томскую приказную палату коменданту В. С. Козлову, Д. Г. Мессершмидт писал: «…По указу Царского Величества велено мне в Сибирской губернии и во всех городах приискивать потребных трав и цветов, коренья и всякой птицы и прочее…. также могильных всяких древних вещей, шайтаны медные и железные и литые образцы человеческие и звериные и калмыцкие глухие зеркала под письмом, и велено о том в городах и в уездах публиковать в народ указом и буде, кто такие травы и коренья и цветы и древние вещи могильные и все выше-объявленное, чтобы приносили и объявляли мне, и буде из тех вещей явится, что потребное, и за те могильные вещи дана будет плата немалая»{6}.

Рис. 2. Золотая пантера из Сибирской коллекции Петра I, 1716 г. Эрмитаж.

Помощником известного путешественника в его нелегком странствии был ссыльный швед Филипп Иоганн Табберт. С ним Д. Г. Мессершмидт познакомился в 1720 г. в Тобольске и сразу же обратился к властям с ходатайством о включении его в свою группу. Филипп Иоганн Табберт, впоследствии получивший дворянство и фамилию Страленберга, в 1709 г. сопровождал Карла XII в его походе против России, участвовал в Полтавской битве, был взят в плен и сослан в Сибирь, где пробыл 13 лет. Получив позволение путешествовать по Сибири, Ф. И. Страленберг составил ее подробную карту, которую позднее, следуя в Швецию, вручил Петру I. Два года Ф. И. Страленберг был верным спутником Д. Г. Мессершмидта. В книге «Историческое и географическое описание северной и восточной частей Европы и Азии», изданной в 1730 г. в Любене, он поведал миру мпогое из того, что записывалось в дневниках обоими учеными.

Путешественники подробно описывали свои маршруты и наблюдения, в том числе и слухи о расхитителях могильных сокровищ. Указы Петра I о собирании древностей претворялись в жизнь медленно, и гробокопательство продолжало оставаться промыслом. Русские, проживавшие по верхнему течению Оби, занимались не только хлебопашеством и торговлей мехом, деньги они зарабатывали также раскопками в степи. По последнему санному пути жители окрестных деревень группами по 200 человек и более отправлялись далеко в степь. Затем они разбивались на отряды и расходились в разные стороны, «но лишь настолько, чтобы всегда иметь между собой сообщение и в случае прихода калмыков и казаков быть в состоянии защищаться; им нередко приходилось с ними драться, а иным и платить жизнью»{7}. Часто копали «напрасно», ибо находили лишь разные железные и медные вещи, которые плохо оплачивались. Только иногда удавалось найти золотые и серебряные предметы, состоящие из деталей конской сбруи, панцирных украшений.

Самому Д. Г. Мессершмидту даже для царя «не удалось добыть ничего курьезного». Правда, больших денег ученый при себе не имел, сильно торговался, а древние изделия оценивал не по красоте и их художественным достоинствам, а по весу, содержанию в них золота и серебра. «Пришел бугровщик или могильщик Илья и предложил мне купить у него красивую могильную серебряную, позолоченную чашечку с изящно высеченными на ней листьями, весом в 67 золотников, требуя 12 коп. за золотник, что составляло всего 8 рублей 4 коп. Я предложил ему 7 коп. за золотник, что составляет 4 рубля 69 коп. Затем он предложил еще медную чашку чеканной работы в 1 фунт 32 золот. весу за 30 коп. Но он не согласился на цену, предложенную мною за чашечку, а за неполучением жалования и по недостатку денег мне пришлось отказаться от нее в надежде, что со временем оп, может быть, уступит ее за более дешевую цену»{8}. Были у путешественников основания опасаться обмана. Так, в одной из деревень на Оби слуга и переводчик Петр Кратц пытался купить великолепное медное ожерелье, покрытое золотом. Спереди к ожерелью были подвешаны два маленьких медных позолоченных льва. «Крестьянин выдавал все ожерелье как золотое и требовал 60 рублей, но сведущие люди, бывшие с Петром, оценили золото только в 7–8 рублей». Редко покупая, Д. Г. Мессершмидт усиленно разыскивал могильные вещи, приценивался, выбирал, но встречал мало ценного, попадались главным образом серебряные чаши, поясные пряжки, украшения сбруи. Повсюду в степи ученые встречали курганы, изрезанные, словно ранами, свежими шурфами. По словам бугровщиков, «ничего ценного» в них не находили. Д. Г. Мессершмидт считал, что, дескать, ранее могилы были полны золота и серебра, а в настоящее время они уже разрыты русскими настолько, «что нужно обладать особенным счастьем, чтобы случайно напасть еще на что-нибудь». Желание иметь собственное представление о сокровищах, скрывающихся в курганах, побудило Д. Г. Мессершмидта самому раскопать несколько могил.

Осенью 1721 г. ученый прибыл в Абаканский острог. Государственным указом было велено построить острог на реке Абакан. Между тем он был основан в 1707 г. «посланным из Томска сыном боярским Ильей Цицуриным и Красноярским сыном боярским Коионом Самсоновым с красноярскими служилыми людьми»{9} в 60 верстах от устья Абакана, на песчаном правом берегу Енисея. Очевидно, «красноярские служилые» нашли это место более подходящим, назвали же острог Абаканским в силу приказания построить его на реке того же имени. По этой причине многие до сих пор часто путают село Абаканское, или Абаканск, с расположенным в другом месте современным городом Абаканом. На самом деле Абаканский острог — это переименованное позже село Краснотуранское, ныне затопленное Красноярским морем. В 1721 г. село Абаканское, состоящее из деревянной церкви, крепости с медной пушкой и немногих жилых дворов, производило унылое впечатление, а незнание русского языка и непривычность быта местного населения усугубляли одиночество Д. Г. Мессершмидта, с нетерпением ожидавшего приезда своего помощника. Ф. И. Страленберг прибыл 22 декабря, и путешественники сразу же приступили к исследованию окрестностей и выбору кургана для раскопок. В канун Нового года к Д. Г. Мессершмидту явился казак Григорий с сообщением о том, что знает поблизости курган, вокруг которого стоят камни с выбитыми на них знаками и фигурами. Опасаясь приказного, казак не подъезжал близко к кургану.

По единогласному заверению здешних служивых, «могила до сих пор еще не была рыта». Д. Г. Мессершмидт послал с казаком слугу Петра удостовериться и 3 января 1722 г., с трудом выхлопотав у приказного трех лошадей, отправился следом на противоположный берег Енисея. С ним был Страленберг, переводчик Петр, повар Андрей, денщик Данила и 16-летний Густав Шульман, умеющий рисовать. Ночь все провели на берегу у разведенного костра. Утром ученые остались на месте привала, а их помощники отправились на «могильные работы». Вернувшись под вечер, они сообщили, что нашли большие камни и дерево, под которым, очевидно, лежит покойник. На следующий день Мессершмидт сам осмотрел место раскопки, но поскольку «при осмотре оказалось, что придется копать еще очень глубоко, чтобы добраться до настоящего места, а погода стояла очень суровая», вернулся в Абаканский острог. С рабочими остался Ф. И. Страленберг. В насыпи кургана над гробницей они прорыли шурф глубиной до 3 м и «после большого количества выброшенной земли нашли ясно различимые кости скелета» и несколько обломков серебра и меди, «что возбудило надежду найти там еще больше вещей». Но сколько дальше ни копали, ничего не нашли, кроме разбросанных человеческих костей, доказывавших, что могила уже была разграблена, а поэтому 6 января «бросили работу». Таким образом, сотрудники Д. Г. Мессершмидта раскопали курган тем же способом, что бугровщики: пробили шурф сквозь насыпь до могилы, что-то выбрали из земли, большую же часть найденного разбросали и ничего не приметили. Однако для самого Д. Г. Мессершмидта раскопка кургана имела и научное значение. Как потом объясняли участники поиска, «заставил же доктор копать здесь потому, что хотел узнать, каким образом эти язычники в старину устраивали свои могилы. С этой целью он набросал также небольшой эскиз могилы»{10}. С тех нор 6 января 1722 г. — день первой раскопки кургана— принято считать началом сибирской археологии. О других попытках раскопок Д. Г. Мессершмидта известно лишь, что 19 августа 1722 г. он еще раз направил «депыциков и служивых» раскапывать могилы в Усть-Абаканской степи, но те «вернулись, ничего не добившись». Итак, несмотря на слухи, экспедиция Мессершмидта золота в могилах не нашла, да и вообще «могильного» золота почти ни у кого не видела.

Все ученые, путешествовавшие по Сибири после Д. Г. Мессершмидта, собирали старинные вещи и раскапывали, где представлялся случай, древние могилы. Среди предметов, которые им удавалось приобрести, в частности, из курганов степей Енисея, золотых вещей не было, но между тем слухи о «могильном» золоте продолжали распространяться. Летом и осенью 1739 г. в этих местах побывали участники сухопутного отряда Второй Камчатской экспедиции Беринга — академики Г. Ф. Миллер и И. Г. Гмелин. Наряду с другими указаниями, они имели инструкцию о том, что «все и всякого рода камения, или развалены здания или палаты, старые гробы или кладбища, статуи, сосуды скульптурные или глиняные, ветхие и новые, идолы или болваны, славнейших градов виды и положения места крепости и прочие иные нарисовать прилежно должен, а иные ежели можно будет и сюда привести подобает»{11}. Герард Фридрих (Федор Иванович) Миллер, историограф, интересовался главным образом местными архивами, копировал древние надписи, приобретал для Академии наук находки из Курганов. Его спутник Иоганн Георг Гмелин был натуралистом, но он также производил раскопки, описывал встречающиеся на пути археологические памятники. В Красноярске путешественники узнали о множестве курганов, некогда вскрытых в местностях, прилегавших к Абаканскому и Саянскому острогам и. о привезенных оттуда вещах. По слухам, здесь когда-то находили столько золота и серебра, что лет 12–15 тому назад «золотник золота» в Красноярске и Енисейске можно было «купить за полтину». Серебро попадалось также очень часто, но в большинстве случаев оно было поддельным. «Из поддельного серебра встречали разные сосуды, при покупке которых иные были обмануты и заметили подделку уже впоследствии». Красноярск, по сведениям И. Г. Гмелина, «прежде был таким местом, где можно было приобрести изрядное множество древностей, да и теперь еще в этом отношении заслуживает предпочтения перед другими местностями». Это не удивительно, поскольку почти все равнины к востоку и западу от Енисея, «не покрытые лесами, до самого подножья Саянских гор изобилуют курганами». Некоторые из этих древних могил «прежних обитателей татар чингизханова царства» путешественники вскрыли и «нашли иные еще в таком виде, в каком они, вероятно находились в то время, когда были сооружены»{12}. Но вещей из драгоценных металлов в них не было. Зато ученым удалось купить бронзовые вещи, вырытые в абаканских и саянских степях: фигурки оленей, баранов на маленьких колокольчиках, кинжалы, ножи. Раскопав много могил на Иртыше, чтобы проследить их внутреннее состояние и положение костей, Миллер и Гмелин также не нашли ничего, по их мнению, интересного. Потеряв, надежду отыскать самому что-нибудь ценное, И. Ф. Миллер купил несколько золотых изделий на Колывапо-Воскресенском заводе и по возвращении из Сибири отдал их в Кунсткамеру. Исходя из собственных наблюдений, ученый пришел к выводу, что на Енисее «вместо золотых и серебряных украшений и сосудов, кои находят в других могилах, все состояло из красной меди». И тем не менее бугровщики продолжали верить в могильные сокровища. «Еще много людей застал я в Сибири, — отмечает И. Ф. Миллер, — кормившихся прежде такой работой; но в мое время никто больше на сей промысел не ходил, потому что все могилы, в коих сокровища найти надежду имели, были уже разрыты. Не инако как люди ватагами ходя на соболиный промысел, так и здесь великими партиями собирались, чтобы разделить между собой работу и тем скорее управиться со многими курганами»{13}. Видимо, действительно, при Миллере для раскопок курганов уже редко собирались «ватагами», опасаясь указа «дабы никто под жестоким наказанием в степь для бугрования не ездил», но бугровщики-одиночки продолжали заниматься этим промыслом. С одним из них И. Ф. Миллер и И. Г. Гмелин имели встречу.

1 октября 1739 г. путешественники вместе с двумя художниками переправились на лодке из Абаканского острога на левый берег Енисея, в место Копен-Кара-гас близ деревни Абакано-Перевозной. Здесь находилось множество древних могил, «издавна придававших этой местности немалое значение вследствие золотых и серебряных вещей», которые там «находили в довольно значительном количестве». К моменту приезда сюда И. Ф. Миллера почти все могилы были уже вскрыты. Па этом древнем кладбище ученые застали старика, жившего в подземной лачуге около могил и кормившегося «раскапыванием их». Старик-бродяга, некогда проживавший в Селенгинске, уже 30 лет «обитал» в здешних местах. Он был известен под именем Селенги и «считался почитателем этих остатков древности». Все 30 лет отшельник провел среди здешних могил, устроил себе тут землянку и отлучался лишь затем, чтобы променять в кабаке кое-что из своих находок на водку. Он копал беспрерывно могилы разных эпох. Киркой подымал большие камни, а лопатой выгребал из могил землю и золу. Под старость у него отсохла левая рука, тогда он стал привязывать к ней лопату и, налегая на нее грудью, копал землю. Говорили, старик нашел большие сокровища, но «не зарывает их снова, опасаясь, может быть, что после него явится другой Селенга, которому они причинят столько же труда как ему самому». Бугровщик, оказавшийся человеком незаурядной наблюдательности, сообщил ученым много подробностей о том, как выглядят могилы под каменными и земляными насыпями, какие вещи сопровождают мертвых. Селенга утверждал, что под плоскими каменными насыпями среди пепла ему попадались золото и серебро, притом «большей частью в слитках». В это можно поверить. Видимо, речь шла о средневековых могилах древних хакасов, которые сжигали своих умерших в одежде и украшениях, а пепел с остатками несгоревших вещей захоранивали. Различные металлические украшения при сжигании превращались в «слитки».

Спустя 30 лет после путешествия Г. Ф. Миллера и И. Г. Гмелина степи Енисея посетил знаменитый ученый-путешественник Петр Симон Паллас, профессор естественной истории, ботаник, этнограф, участник экспедиции, снаряженной Екатериной II. П. С. Паллас также встречал людей, которые в прошлом были одиночками-бугровщиками. Они сообщали много «диковинного», но не скрывали, что находили в могилах главным образом медные вещи и значительно реже украшения из серебра и золота. П. С. Паллас сам произвел раскопки нескольких курганов, но «ценных предметов» не обнаружил{14}. Случай свел известного путешественника с ссыльным Дмитрием Васильевым. Тот рассказал древнее предание о монгольском Алтын-хане, кочевавшем на Черном и Белом Июсах. Перед бегством в Монголию хан зарыл клад около скалы Анло на левом берегу Белого Июса, к югу от села Ужур. Перед скалой лежали кости животных и Д. Васильев выдавал их за остатки специальных жертв, которые приносили местные жители духам-хранителям клада. Этим суеверием он пытался привлечь П. С. Палласа и других к поискам сокровищ под скалой. Видимо, ученый поверил в предание, так как послал к Д. Васильеву своего сотрудника, студента Зуева, но раскопки, очевидно, оказались безуспешными.

Описанный случай интересен тем, что в нем нет даже отзвука слухов о золотых могильных богатствах, вместо них появляются разнообразные версии о зарытых кладах, часто приводящие к сумасбродному кладоискательству. Молва о подобных «чудачествах» порой доходила даже до Петербурга. Так, уже в середине XIX в. ачинский чиновник Росляков узнал следующую легенду: 200 лет назад зайсан качинских татар, услышав о появлении русских, бежал под Ачинск, где для сохранности зарыл под одним из курганов клад, состоящий из серебряных и золотых вещей, монет, драгоценных камней. Для приметы у кургана на расстоянии 300 м друг от друга был поставлен ряд камней. Собрав все сведения, Росляков в 1853 г. нанял трех рабочих, отыскал курган и втайне разрыл его. Под земляной насыпью кургана кладоискатели наткнулись на плиты, образующие подобие ящика, закрытого плитой толщиной в 1 м. Раскопки были прекращены «по недостатку средств и дозволения». В течение последующих 10 лет чиновник добивался продолжения работ и категорически отказывался передать дело другому лицу.

В это время многие в России проявляли интерес к истории и археологии. Русская интеллигенция хорошо понимала важность охраны древностей от разрушений. Первоначально работу по охране исторических ценностей выполняли отдельные научные общества, но вскоре для координации их деятельности возникла необходимость в создании центрального учреждения.

Им стала имп. Археологическая комиссия, учрежденная 2 февраля 1859 г. первоначально в виде опыта на три года, но просуществовавшая вплоть до революции. В задачи Комиссии входило: «1) разыскание предметов древности, преимущественно относящихся к отечественной истории и жизни народов, обитавших некогда на пространстве, занимаемом ныне Россиею;

2) собирание сведений о находящихся в государстве как народных, так и других памятников древностей;

3) ученая оценка откапываемых древностей». Для изыскания древностей комиссия должна была раскапывать курганы, следить за земляными работами при проведении линий железных и иных дорог, «дабы на сколько окажется возможным воспользоваться этими случаями для археологических открытий». Раскопки в Сибири стали проводиться систематически под контролем Археологической комиссии, которая выдавала специальный документ, разрешающий ведение раскопок и требовала подробного отчета о результатах работ. Всем местным чиновникам вменялось в обязанность содействовать археологам. В результате было раскопано множество курганов. В могилах находили много посуды, оружия, украшений, но золото встречалось в единичных бусинках, сережках и тоненьких листочках, которыми обтягивались глиняные и деревянные пуговицы и бляшки, деревянные ножны, древки стрел. Никакой рыночной стоимости эти кусочки золота иметь не могли. Осмотрев в 1898 г. всю археологическую коллекцию Минусинского музея, золотопромышленник археолог-любитель И. IL Кузнецов-Красноярский пришел к заключению, что золото для древних могил по реке Абакан не характерно. Бугровщики между тем продолжали свою хищническую деятельность и иногда показывали золото в слитках, добытое ими якобы в могилах.

Ныне бугровщиков давно нет. Раскопаны тысячи могил, но найти неграбленную — редкая удача. Потому-то и бытует до сих пор представление, что все зло в бугровщиках, искавших золото в царстве мертвых.

С 1960 по 1975 г. на юге Красноярского края только одной Красноярской археологической экспедицией Ленинградского отделения Института археологии АН СССР было раскопано более четырех тысяч могил энеолита, бронзового и раннего железного веков. Золотая серьга, два золотых и несколько серебряных колец, множество обрывков тонких золотых листочков, немного позолоченных бусин, серебряная чарка — вот практически весь «урожай» драгоценных металлов, хотя встречались ниогилы и неграбленные, либо ограбленные только частично.

Рис. 3. Серебряный кубок из могилы у села Батепи. Раскопки С. А. Теплоухова.

Так неужели все слухи о «могильном» золоте — лишь плод фантазии? Не совсем. Серебряные, позолоченные и даже золотые вещи действительно встречаются на Еинисее, но редко и главным образом в курганах, относящихся к VII–XII вв. н. э. В них обнаруживают железные стремена и другие украшения, инкрустированные серебром, серебряные обкладки седел, серебряную и позолоченную посуду, реже предметы из золота. Приведу несколько примеров. В 1846 г., крестьянами из деревни Верхняя Биджа на горе Калмыковой, расположенной в 3,5 км от деревни, были разрыты курганы с каменными насыпями, под которыми нашли более двадцати серебряных сосудов. В могильнике, где некогда жил и грабил бугровщик Селенга (Копенский чаатас), советские археологи Л. А. Евтюхова и С. В. Киселев в 1937–1940 гг. отыскали золотые серьги, браслет, позолоченные бляхи, в ямках-тайниках — серебряное позолоченное блюдо с четырьмя золотыми сосудами и золотую тарелку. В 1934 г. у поселка Капчальского баритового рудника в Уйбатской степи сотрудница Минусинского музея В. П. Левашева в могилах обнаружила золотой браслет, сбруйные наборы из золотых, серебряных и бронзовых украшений, серебряные украшения пояса, деревянные статуэтки баранов с серебряной и бронзовой обкладками туловища и с золотой обкладкой головы. В 1936 г. на огромном могильном поле в 6 км от станции Уйбат в тайниках, помимо других разнообразных вещей, были найдены серебряный сосуд с надписью, стремена, покрытые инкрустированным серебром, железные удила, украшенные головами баранов и растительным узором с золотой насечкой, позолоченная фигурная бляха-накладка, деревянная фигурка барана, обложенная листовым золотом. Серебряные сосуды попадались под Красноярском (Часовенная гора) в более поздних могилах, относящихся к XIII–XIV вв. Напомним, что в основном именно серебряные и позолоченные сосуды видели, а иногда покупали Д. Г. Мессершмидт и И. Ф. Миллер. Ценность этих археологических находок определяется не только тем, что они сделаны из драгоценных металлов, но и высокими художественными достоинствами. Некоторые из предметов покрыты богатой накладной или чеканной орнаментацией. Орнамент состоит из растительных узоров и звериных мотивов. Все описанные изделия являются уникальными. Они сопровождали могилы лишь знатных людей. На двух сосудах есть надписи, свидетельствующие о том, что вещи преподнесены племенной знати в виде даров и дани. Многие сосуды не местного происхождения. В 1964 г. на левом берегу Енисея близ села Батени, в 140 км к северу от города Абакан, при раскопках могильника IX–X вв. Красноярской археологической экспедицией были обнаружены подобные редкие изделия: серебряная чарка с золочеными рисунками и уйгурской надписью, бронзовая чаша с циркульным орнаментом на внутренней стороне (примесь белого металла делает ее похожей на серебряную) и тисненые серебряные бляшки, украшавшие пояс. Интересна граненая чарка на поддоне. Орнаменты и рисунки на ней выполнены тремя приемами: тиснением, резьбой и чеканом. Изображены феникс, лев, две лани, лисица. Надпись на сосуде, сделанная по окружности, гласит: «Держа сверкающую чашу, я сполна обрел счастье». Наиболее вероятное место составления надписи — Средняя Азия.

Тысячи раскопанных в степях Енисея могил доказывают, что слухи о хранящемся в них золоте преувеличены. В наиболее отдаленные от нас века, когда сибиряки еще не научились изготовлять бронзовые орудия и оружие, они использовали для украшения любой самородный металл. С расцветом бронзовой металлургии из бронзы делали все: от мелких бусин и сережек до воинских жезлов и больших котлов. Но иногда бронзовые изделия покрывали позолотой, на погребальные одежды нашивали покрытые золотом пуговицы, бляхи, бляшки. Облицовывали им разнообразные предметы — от бус до моделей кинжалов. Но эти листочки сусального золота не привлекали грабителей. Как металл золото оценили много позже, в эпоху древних хакасов. Именно поэтому оно редко встречается и в захоронениях.

Золотые и серебряные вещи, принадлежавшие хакасской (кыргызской) знати, высоко ценились современниками, и их старались зарыть не в могилах, а «тайниках», подальше от грабительских глаз. Бугровщикам редко сопутствовала удача в поисках этих драгоценностей, и «кормиться» за счет подобных случайностей было невозможно. Грабители копали все подряд, а не только эти каменные хакасские курганы, зачастую плохо различимые на поверхности. Главными «жертвами» бугрования в степях Енисея стали курганы V–II вв. до н. э. — самые многочисленные, с отчетливыми земляными насыпями, каменными оградами, окруженными массивными стелами. Но золотые и серебряные вещи в них не клали. Так зачем же с таким упорством раскапывали курганы не ученые и археологи, а несведущие в истории люди, среди которых были крестьяне, чиновники, купцы и другие? Мотивы были разные: коллекционирование древних вещей, получение денег, любопытство, развлечение.

Мода коллекционировать древние предметы надолго стала бедой археологической науки. Енисейский губернатор А. II. Степанов, человек одаренный, образованный, писатель, буквально заразился этой страстью. Никто теперь не знает его романов, но ученым он известен своей книгой «Енисейская губерния», из которой можно узнать о многих подробностях быта сибиряков начала XIX в., получить любопытную и точную статистическую информацию. Когда Александр Петрович служил губернатором в Сибири, он издавал приказы, запрещающие хищнические раскопки курганов. Однако тогда же полицейским чиновникам он велел скупать все древние находки для своей личной коллекции. По распоряжению Степанова под Красноярском раскапывали курганы, а вещи из них пополняли его собрание ценностей.

Во второй половине XIX в, в Сибири возникают музеи. Теперь они стали скупать древности. Причем продавцу платили больше, если он обстоятельно сообщал о своей находке. И тем не менее открытая ненаказуемая продажа добытого из древних могил приобрела особый размах в конце XIX в. Курганы раскапывали и купцы, и чиновники, но все они, как правило, не доводили дела до конца. Увидев, что это занятие трудное и длительное, «любопытные» предприниматели быстро теряли интерес и прекращали раскопки под предлогом наступившей темноты, дождя или снега. Старые петровские указы, карающие грабителей, давно потеряли силу, хищники перестали таиться. В архиве Московского археологического общества сохранилось письмо некого Иннокентия Бутакова из Тобольска, в котором с нескрываемым цинизмом отражено торгашеское отношение к могильным ценностям типичного кладоискателя: «14 лет, как я занимаюсь раскопками и мною найдено в течение этого времени до 1400. штук предметов, которые были проданы разным лицам. Но как у нас в г. Тобольске покупателей нет, то и мой труд оплачивается самым незначительным образом, а поэтому я решил продавать находки в Россию. Бывали случаи, что у меня брали в Москву и Париж: барон де-Бай купил несколько штук. На основании чего я обращаюсь к Вам с предложением: не желаете ли приобрести мою коллекцию, состоящую из 130 штук…за каждую вещь я прошу по 60 коп., в розницу не продаю. Если желаете купить, потрудитесь ответить по ниже указанному адресу, но, если Вас не затруднит, ответьте поскорее, так как в случае отказа с Вашей стороны, я должен буду писать в Петербург, где имею в виду желающих на мою коллекцию…»{15}

Среди предметов, которые продавали музеям или частным лицам, вещей из золота не было, однако бугровщики продолжали утверждать, что их находят. В начале XX в. археолог И. Т. Савенков обратил внимание на то, что выкопанное из могил золото продают, как правило, в виде слитков, а не изделий. Ученого естественно интересовало, где именно нашли золото, но вразумительных ответов он не получал. Тогда его осенила догадка: эти «слитки» были не из курганов, за могильное золото выдается то, что добывалось на приисках.

Золотая лихорадка охватила Сибирь давно. Золотые россыпи были известны на громадном пространстве по отрогам Кузнецкого Алатау, Саянского хребта и его склонам к речным системам Енисея и Чулыма. Наибольшим богатством металла в этом районе отличались россыпи по рекам Амыл, Белый и Черный Июсы. С их разработки началась местная золотопромышленность, появилось множество частных промыслов, основанных купцами, чиновниками, отставными военными. На них нанимались рабочие из крестьян и переселенцев. Со всей страны стекались люди на прииски, многие одиночки-старатели и даже целые артели всю жизнь проводили в поисках драгоценного металла. Часто в долинах золотосодержащих песков находились и курганы. Рабочих с приисков охотно нанимали на раскопки, ибо, хотя они «стоили дороже, но были очень внимательны». После указа 1812 г. «О предоставлении всем российским подданным отыскивать и разрабатывать золотые и серебряные руды с платежом в казну подати», казалось бы, выдавать приисковое золото за могильное не было необходимости. Однако с «могильного золота» подать не взымалась. Догадка И. Т. Савенкова вполне вероятна. Возможно, не только в XIX в., но и раньше некоторые старатели, желая сохранить в тайне от ученых-путешественников и местной администрации истинные источники своих доходов, выдавали золото за находки курганах. Этим, в свою очередь, они способствовали распространению мифов о сказочных богатствах древних могильников Енисея.

Степи Среднего Енисея называют музеем под открытым небом. Именно здесь, как пи где более, сохранились следы ушедших из жизни племен — курганы. До нас эти памятники дошли потому, что племена Енисея широко использовали для сооружения могил камень. Сверху возводили холмы из земли и камня, которые окружали внушительной каменной оградой. Проходили века и тысячелетия, ограды разваливались, надмогильные холмы становились все менее приметными, но видимыми и по сей день. Выделяющиеся на поверхности древние могилы подвергались ограблению. Бугровщпкп конечно принесли огромный ущерб исторической пауке, но могилы грабили и задолго до них. В свое время Д. Г. Мессершмидт был озадачен, когда выбранный им курган, еще не копанный бугровщиками, оказался тем не менее вскрытым. Значит, сибирские курганы «тревожили» неоднократно и в древности, и спустя один или несколько веков после их сооружения и даже современники погребенных. Мотивы ограбления могил вождей понятны. А вот что искали в рядовых, лишенных драгоценностей гробницах спустя буквально несколько лет после похорон, остается загадкой. Впрочем, курганов, разграбленных своими же, известно пока немного. Обычно их грабили чужие. Так, значительному расхищению подверглись кладбища племен XIII–VIII вв. до н. э., называемых археологами «карасукскими». Их грабили тагарцы, жившие с VII в. до н. э. Карасукцы изготовляли массивные бронзовые изделия, которые высоко ценились. Мертвым, помимо украшений, они клали посуду с пищей и нож с куском мяса. Их могилы легкодоступны. Карасукцы ставили каменный ящик в неглубокой яме, закрывали его плитами и окружали невысокой оградкой. Тагарцы же легко проникали в гробницы и извлекали оттуда бронзовые украшения и ножи, а добытое переплавляли в необходимые вещи, соответствующие времени и моде. Добывать бронзу таким образом было много проще, чем в горах. Поэтому грабили все могилы подряд, вопреки собственным верованиям и страху перед мертвыми. Однако сами тагарцы опасались ограбления своих предков. Для мертвых они выкапывали глубокие ямы, закрывали их прочными деревянными накатами, над могилой возводили массивные каменные сооружения и облицовывали их дерном. Сами же могилы помещали внутри монументальных каменных оград. Именно эти внушительные курганы стали много позже «жертвами» искателей золота.

Чудом сохранившиеся до наших дней курганы «не ломятся» от сокровищ. Но они для археологов сами по себе сокровища. Ведь археологи не охотники за золотом, а следопыты прошлого. Восстановить картину давно минувших лет, оживить эти многочисленные промелькнувшие в истории племена на Енисее можно лишь благодаря курганам. Они являются основным историческим источником, позволяющим судить о древних племенах, поскольку из-за климатических условий здесь почти не сохранились древние жилища. Курганы помогают понять многое. Каждый предмет расскажет специалисту по древней истории больше, чем слитки золота. Ни одна деталь не остается без внимания ученых. Как сделаны гробницы и окружающая их ограда, какой антропологический тип погребенных, их пол и возраст, мясо каких животных клали умершему, в какое время года хоронили, зачем некоторым связывали руки и ноги, почему одних хоронили трупами, а других сжигали, чем объясняется разная форма сосудов и украшений, откуда приходили на Енисей древние племена, куда и кем вытеснялись, — эти и другие вопросы не дают покоя уже нескольким поколениям историков первобытного общества. Кое-что разгадано, ряд вопросов предстоит решить, но коли имеются сотни не раскопанных древних кладбищ, то есть надежда на новые победы археологической науки.

Курганы бесценны, но тем горше видеть, что даже теперь они сотнями исчезают буквально на глазах. К сожалению, потери эти неизбежны: все шире распахиваются и застраиваются степи, земли затопляются водохранилищами, разрезаются оросительными каналами. Но сделать эти потери минимальными — наша национальная задача. Конституция СССР провозгласила охрану памятников истории и культуры заботой государства, долгом и обязанностью граждан.

ПЕРВЫЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ СИБИРСКИХ КУРГАНОВ

Между 1740 и 1770 гг. на реке Минусе, притоке Енисея, было основано село Минусинское. Его первыми жителями были крестьяне, приписанные к Ирбинскому заводу. В 1797 г. в селе появилось волостное правление. С изданием в 1822 г. указа о разделении Сибири на Восточную и Западную была учреждена Енисейская губерния, одно из волостных сел которой предполагалось сделать окружным городом. Выбор пал на село Минусинское. Под присутственные места (для земского, окружного суда и городничего) отвели три крестьянских дома, ввели в них приехавших господ чиновников и 14 января 1823 г. объявили о «почитании с сего числа город Минусинск и присутственных в нем мест открытыми». В жизни села ничего не изменилось, кроме того, что «из жителей был создан караул от каждых четырех домов, четыре человека на каждые сутки по очереди, начиная с первого и продолжая до последнего дома»{16}. В «открытом» городе было несколько больших улиц, да сотня деревянных домов. В нем насчитывалось 787 жителей, среди которых 603 крестьянина и 156 ссыльных. В 60-е гг. в Минусинске проживали уже более трех тысяч человек, в основном мещане из крестьян, отставные солдаты и поселенцы, а также кустари и купцы. Много также было чиновников и неслужащих дворян. Слабая населенность, плохие дороги и неразвитость транспорта мешали развитию промышленности в Минусинске. Ремесло удовлетворяло лишь нужды сельского хозяйства, которым занималось население города. С приездом разных поверенных, приказчиков и других служащих приисков Минусинск оживлялся. Здесь заключались торговые сделки, договоры золотопромышленников с приисковыми рабочими. На выборы в городские должности прибывали богатые купцы, приписанные к этому уезду, В городе было училище, женская и мужская гимназии, строились первые каменные особняки. Вскоре этому заштатному городу, затерявшемуся в сибирской глуши, суждено было стать известным далеко за пределами России. В 1877 г. в Минусинске был открыт музей. С момента своего основания он стал общедоступным учреждением, призванным пропагандировать естественно-исторические и технические знания среди населения. Уже через 10 лет после открытия благодаря богатству археологических коллекций его называли лучшим научным музеем Сибири. Известный путешественник-географ Г. Н. Потанин отмечал: «…Заслуги музея значительны перед ботаникой, геологией, но более они ценны перед археологией…» Музей сплотил вокруг себя всех местных любителей археологии, и этот первый сибирский археологический коллектив добился прав на ведение раскопок, получал субсидии от Археологической комиссии, Московского археологического общества, Географического общества. С именами сотрудников музея связано начало систематического исследования степей Енисея. Научный коллектив, образовавшийся вокруг музея, объединял разных по своему социальному положению людей: от политических ссыльных до золотопромышленников. Музей дал им возможность заниматься согласно собственному призванию историей, сельским хозяйством и экономикой, ботаникой, геологией, археологией. Во главе этого коллектива стоял создатель музея Н. М. Мартьянов. Д. А. Клеменц, А. В. Адрианов, И. П. Кузнецов-Красноярский, И. С. Боголюбскии, И. А. Лопатин, И. Т. Савенков были археологами-любителями. Разными путями они пришли в археологию, по их всех объединяли бескорыстная любовь к науке, стремление увлечь изучением археологических памятников Сибири всю русскую общественность и искреннее желание пресечь варварское уничтожение памятников старины.

Имя Николая Михайловича Мартьянова не отделимо от истории музея. В Минусинске оно известно каждому. В усадьбе музея, носящего его имя, Мартьянову сооружен памятник, его именем названа и одна из улиц города. Такое почитание после 70 лет со дня смерти редко выпадает на долю скромного ученого и краеведа. А между тем еще при жизни он был высоко оценен современниками и награжден орденом. Заслуги Н. М. Мартьянова как блестящего музееведа и краеведа общепризнаны. В 1774 г. он специально переехал из Казани в Минусинск с целью создать здесь музей. Энтузиаст, он смог увлечь своей идеей разные слои минусинского общества и воплотить мечту в жизнь. Почти три десятилетия жизни Н. М. Мартьянов посвятил своему детищу, на скудные средства собирал экспонаты, библиотеку, издавал труды. Его усилия не были напрасными. Чтобы познакомиться с музеем, в далекую Сибирь специально приезжали отечественные и иностранные ученые. Коллекции музея экспонировались на выставках в Екатеринбурге, Красноярске, Петербурге, Москве, Париже.

О жизни Н. М. Мартьянова и его музейной деятельности написано немало. Менее известна его роль в изучении древней истории края. А между тем Минусинский музей еще при жизни его создателя стал крупнейшей сокровищницей древностей Сибири. Большинство средств тратилось на приобретение археологических коллекций, хотя, по собственному признанию Мартьянова, археология его по началу не интересовала, склонности к истории от природы он не имел. Что же столь резко изменило его отношение? Возможно лишь одно объяснение: Минусинский край, страна курганов. Получая от крестьян древние вещи, часто попадавшиеся в почвенном слое при запашке полей, Н. М. Мартьянов постепенно понял, какой увлекательный мир древностей его окружает, заинтересовался археологией и способствовал ее развитию в Сибири. Это как раз и обусловило научную славу музея. Н. М. Мартьянов понимал, что как бы эффектно не выглядели коллекции из случайно найденных вещей, они менее ценны, чем добытые в ходе раскопок. После долгих хлопот музей получил право вести раскопки. Но средств на это, а также на приобретение экспонатов не было. Археологическая комиссия щедро давала деньги сотрудникам Минусинского музея на исследование Сибири, но требовала полной сдачи добытых вещей в Петербург или Москву. Подобное положение было исправлено лишь после революции. Мартьяновский музей был и научным учреждением. В те годы успех любого музея зависел от наличия поблизости ряда научных обществ. Минусинский музей, расположенный в глубине Сибири, был лишен этого, поэтому его прогремевшую славу часто объясняют личными качествами самого Мартьянова. Эта мысль выражена в письмах его друга и соратника Д. А. Клеменца. «Музей, — писал Д. А. Клеменц, обращаясь к Н. М. Мартьянову, — навсегда останется яркой светлой точкой среди серенькой жизни Сибири, явлением, значение которого достаточно может оценить только будущее. Не хитро сгромоздить на большие деньги и Томский Университет и Маньчжурскую дорогу — другое дело воззвать к жизни бесплодные дебри. Я не думаю, чтобы я преувеличивал значение Ваших трудов, хотя не претендую на беспристрастие»{17}. В другом письме, к Г. Н. Потанину, Клемепц отмечал: «…Мартьяновых, сами знаете, не много на свете…»{18} Но более четко Д. А. Клеменц высказался в письме к председателю Московского археологического общества графине Уваровой: «Всех соблазнил здесь успех Минусинского музея. Ему подражают, но подражают плохо. Главное чего нет — это человека беззаветно преданного делу как Мартьянов. Все они начинают дело, за исключением енисейцев, с постройки домов и на это тратят большие средства, которые пошли бы на собрание материала. Не так легко собирать материал, Мартьянов и тот должен был искать материал повсюду. Скажем без всякого хвастовства, что его делу немало помогли и такие обитатели Минусинска, как Ваш покорный слуга…, дело в том, что душой минусинского начинания был человек, служащий не своим симпатиям и антипатиям, а делу! Дело местных музеев может принести пользу в том случае, когда лица авторитетные и компетентные в науке помогут им, вложат в них часть того священного огня, который обугливает их»{19}.

Н. М. Мартьянов объединил вокруг себя, местную интеллигенцию, прежде всего ссыльных, обогатил их жизнь научными интересами, привлекая их труд и знания для благородного дела. Он и окружавшие его археологи-любители установили тесные связи с географическими и археологическими научными учреждениями, а также зарубежными учеными и обществами. При Н. М. Мартьянове были составлены каталог и атлас древностей музея, первая археологическая карта, описаны сосуды из раскопок близ Минусинска и каменные изваяния музея. Поступавшие на хранение вещи не только регистрировались, но и классифицировались, особо интересные экспонаты посылались для определения видным археологам, этнографам, антропологам.

Н. М. Мартьянов сам археологических работ не проводил, но мог дать ценный совет. «Мое введение и каталог, — отмечал Д. А. Клеменц, — не увидели бы света, если бы не настояние Мартьянова». Д. А. Клеменц был крупным ученым, но он очень охотно принимал и ценил помощь, которую ему оказывал Мартьянов. В одном из писем к своему наставнику Клеменц писал: «Мне даже неловко, непривычно начинать работу без Ваших указаний…»{20}

Безусловно, за успехами музея стоит неуемная собирательская энергия Мартьянова, его любовь к Сибири. В письме к Г. П. Потанину он признавался: «Теперь Сибирь моя дорогая родина. Я стремился к ней еще тогда, когда только начал сознательно собирать свою коллекцию. В Сибири, даже по пути в Минусинск, я нашел друзей, в Сибири мне дали возможность осуществить идею о местном музее и устроить его в таком виде, о каком я мечтал чуть ли не с детства. Для Сибири я посвящу все свое свободное время, оставшееся от трудов, для научного вклада и буду вознагражден, коли собранные мной материалы послужат на пользу этой прекрасной страны, хотя бы и в далеком будущем»{21}.

Когда Феликс Яковлевич Кон, видный деятель революционного движения, составлял очерк о 25-летней деятельности Минусинского музея, Н. М. Мартьянов решительно возражал против подчеркивания его роли в деле основания и развития музея. Чрезвычайно скромный человек, он всегда старался держаться в тени, щедро расточая похвалы другим. Особенно дружески, с трогательной заботливостью он относился к ссыльному Д. А. Клеменцу. И в самом деле, Дмитрий Александрович Клеменц обладал поразительной разносторонностью интересов. Революционная и литературная деятельность, путешествия, археология, этнография, геология — вот неполный перечень его занятий, ибо он был еще редактором, увлекался ботаникой, переводил на иностранные языки и кончил четыре курса физико-математического факультета Петербургского университета. Жизнь этого удивительного человека, трудная и необычная, может быть сюжетом не одной книги.

Сначала Д. А. Клеменц учился в Казанском, а затем в Петербургском университете, где организовал революционные кружки, был активным участником «хождения в народ». В 1872 г. он вступил в кружок «чайковцев», в котором играл видную роль. Избежав ареста, революционер перешел на нелегальное положение и несколько раз был за границей, где сотрудничал в зарубежных русских и иностранных журналах, в том числе в журнале П. Л. Лаврова «Вперед». Прячась в 1878 г. на квартире доктора Вецмера, Клеменц познакомился и подружился с Верой Засулич, которую разыскивала полиция, и помог ей бежать в Швейцарию. В конце года он вернулся в Россию и стал одним из основателей общества «Земля и Воля», а также главным редактором его печатного органа. В следующем году Д. А. Клеменц был арестован. После более двухлетнего пребывания в Петропавловской крепости, в августе 1881 г., без суда его сослали на пять лет в Якутию. По дороге он заболел, долго пролежал в Красноярской тюремной больнице, а осенью по состоянию здоровья был оставлен в Енисейской губернии, в Минусинске.

В Сибири Клеменц прожил почти 15 лет. Сначала в Минусинске, где начал свои археологические, этнографические и геологические изыскания, потом в Томске. Там он стал членом редакции «Сибирская газета», печатал свои фельетоны под псевдонимом Нургали, одновременно продолжая экспедиции по Енисейскому и Ачинскому округам. Клемепц несколько раз путешествовал по Монголии, а в 1891 г. был активным участником Орхонской экспедиции, исследовавшей разрушенную монгольскую столицу Каракорум. В 1892 г. Д. А. Клеменц поселился в Иркутске, где работал в Восточно-Сибирском отделении Русского географического общества, был сотрудником и редактором «Восточного обозрения». Из Иркутска он отправился в двухлетнюю поездку по Северной Монголии, организовал большую «Сибиряковскую» экспедицию по исследованию Якутии. Позже Клеменц был приглашен Академией наук старшим этнографом в Петербург, где приступил к созданию этнографического музея (теперь Музей этнографии народов СССР) и стал его руководителем. В 1898 г. он предпринял экспедицию в Турфан. В 1910 г. по болезни ученый вышел в отставку, поселился в Москве и стал печатать в «Русских ведомостях» свои воспоминания.

Наибольшую известность Д. А. Клеменц приобрел после Монгольских экспедиций. В Минусинске он делал лишь первые шаги на археологическом поприще, сознавая «как много еще нужно учиться, чтобы ориентироваться надлежащим образом в вопросах археологии, и учиться, когда первая половина жизни давно миновала, можно лишь в том случае, если есть уверенность в пригодности своей для той отрасли, которую делаешь, когда надеешься, что до конца жизни успеешь применить к делу приобретенные сведения»{22}. Но именно здесь, в Минусинске, он, по собственному выражению, приобрел опыт «музейщика школы Мартьянова», испытал страсть к древнему прошлому Сибири, получил навыки полевого исследователя и то огромное чувство ответственности перед наукой, которое нашло отражение во многих его письмах. В этот период в сибирской неволе Клеменц родился как ученый.

Итак, Д. А. Клеменц выехал из Красноярска в Минусинск декабрьским днем 1882 г. По обе стороны тракта, похожего более на проселочную дорогу, часто попадались скопления могильных холмов. Сами холмы, припорошенные снегом, были не заметны, но окружавшие их камни отчетливо вырисовывались на снежном поле. Минусинск удивил опрятностью, вымощенными плитками тротуаров, глухими улицами. Деревянные одноэтажные домики прятались за высокими заборами. Шаги редких прохожих, гулко отдававшиеся на каменных тротуарах, сопровождались непрерывным лаем дворовых собак. Дмитрий Александрович не предчувствовал, что в этом городе он найдет личное счастье, близких людей, что этот город, где «работалось спокойно и тихо», он будет вспоминать всю жизнь.

Уже в первое лето своего пребывания в Минусинске Клеменц отправился с археологом А. В. Адриановым в верховья рек Томь и Абакан. Он осматривал сибирские курганы, слушал о них легенды, посещал золотые прииски. Нищета нерусских селений ужаснула исследователя. Повсюду виднелись полуразвалившиеся прокопченные избенки с неогороженными дворами. Окна многих были затянуты «брюшиной». Люди ходили в жалких рубищах. Иногда на пути встречались страшные мертвые улусы, в которых оспа уничтожила все население. В редких селениях среди темных хибарок возвышались новенькие двухэтажные домики, украшенные вывеской «Распивочно и на вынос» или «Мелочная лавка». Рядом с селами ютились кладбища: еле забросанные камнями могилы с высунувшимися из-под земли колодинами, ящиками, кусками бересты.

Клеменц собирал растения, горные породы, вел метеорологический дневник, осматривал пещеры и средневековые крепости на горах. Одна из них, гора Карабас, считалась священной. Жители ближайших сел съезжались сюда накануне Ильина дня, приносили в жертву совершенно белых баранов, молили о ниспослании всяческих благ. По заклании животных начиналось пиршество, продолжавшееся несколько дней. Однажды Д. А. Клеменц уговорил проводника, и тот еще до рассвета проводил исследователя до этой горы. Д. А. Клеменц вскарабкался на вершину и нашел там небольшие глиняные фигурки животных. В тот год он познакомился с археологическими древностями края, был свидетелем раскопок А. В. Адрианова. Некоторые курганы поразили его воображение, вызвали большой интерес, и через два года он обратился в Петербург за разрешением начать раскопки. Но это было позже. А в то лето 1883 т. Клеменца просто тянуло «к лесу темному, берегам Енисея, к дюнам, утесам, горам». Его археологические занятия не имели обязательного характера и определенной цели, а сопутствовали геологическим исследованиям. В 1885 г. Н. М. Мартьянов привлек Д. А. Клеменца к работе по составлению каталога древностей музея. Это потребовало кропотливого изучения всего, что было уже сделано по сибирской археологии. С присущей ему увлеченностью Клеменц приступил к написанию археологического каталога, который по настоянию Мартьянова был опубликован в 1886 г., хотя автор предполагал выступить с работой несколько позже и в последствии раскаивался, что не настоял на своем. Книга вышла под названием «Древности Минусинского музея». Снабженная обстоятельным предисловием, она как бы подводила итог всех имеющихся сведений по археологии края. Эта содержательная работа пользуется популярностью и сегодня. Книга принесла автору известность в археологических кругах. Им заинтересовались Археологическая комиссия и Московское археологическое общество. Клеменц послал составленную им археологическую карту в Петербург и получил уведомление от барона Тизенгаузена о том, что карта будет опубликована в трудах «Сибирские древности». «Комиссия, — говорилось в письме, — благодарит и препровождает при сем удостоверение на получение из Томского губернского казначейства 120 рублен, назначенных за означенный труд. Вместе с тем Археологическая комиссия считает достойным обратиться с просьбой уведомлять о всех случайных открытиях каких-либо древностей…, что сможет послужить к достижению преследуемого комиссией научного учения»{23}. Вскоре сибирский археолог стал членом-корреспондентом Археологической комиссии и Московского археологического общества. У пего завязалась переписка с председателем Московского археологического общества графиней И. С. Уваровой, которой Клеменц сообщал о нуждах местной археологии, необходимости исследования разрушавшихся курганов. Ему было поручено изготовить копии предметов из частных коллекций и принять участие в составлении общесибирской археологической карты.

Заботясь о сохранении древних памятников, Д. А. Клеменц вывез из степи в Минусинский музей два каменных изваяния (одно изображало женщину с распущенными волосами, второе — рогатое трехглазое существо с человеческим лицом), изучал быт местного населения, много времени отдавал географическим и топографическим экспедициям. Не обошлось без неприятностей. Его дважды пытались ограбить проводники сойоты и тувинцы. В 1886 г. «дело решилось рукопашной схваткой», а в следующем году он чуть не погиб. Желая воспользоваться его имуществом, проводники завели путешественника в непроходимую местность и скрылись в надежде, что он заблудится и погибнет. Клеменц, однако, не растерялся. Лошадей он потерял, по собственноручно сделал плот из семи бревен и выплыл на нем по порожистой реке, фарватер который совершенно не был известен. Эти происшествия отнюдь не охладили пыл неутомимого исследователя. В письме к И. С. Уваровой он замечает: «Мне всегда становится досадно, глядя на роскошную флору нашей, тайги, что ей так мало пользуются и как будто не признают необыкновенных красот. Говорю это как человек лично знакомый с лучшими местностями побережья Средиземного и Адриатического морей… Может быть лучшие часы своей жизни провел я среди той обстановки, где на границе вечных снегов, на голых каменных россыпях растет и цветет во всей красе сибирский рододендрон»{24}.

13 октябре 1886 г. с Д. А. Клеменца был снят надзор полиции. Срок ссылки кончился. Несколько ранее, 18 августа, он женился на начальнице женской гимназии Минусинска Елизавете Николаевне Зверевой. Осенью 1887 г. молодая семья переехала в Томск. На новом месте жилось неуютно, остро ощущалось отсутствие друзей, особенно таких, как П. М. Мартьянов. Дмитрий Александрович скучал по Минусинску и в последующие три года использовал любую возможность навестить близких себе людей и поработать в музее. Даже вернувшись в 1904 г. в Петербург, он ездил вновь в Минусинск, чтобы повидать своего неизлечимо больного учителя. Тогда же, только переехав в Томск, Клеменц писал своему минусинскому другу: «Скучно знаете ли мне как-то без Вас и работа идет вяло. Я так уже привык делиться с Вамп всякой всячиной, что испытываю теперь большое лишение в недостаточности обмена мыслей. Эх, какое будет удовольствие повидаться со всеми Вамп, господа Мипусипцы, да еще весной»{25}. Живя в Томске, Клеменц вынужден был постоянно искать заработок. Он сотрудничал в «Сибирской газете», давал уроки политической экономии, посылал статьи в разные журналы, ибо «за уплатой долгов мало остается на прожиток, а денег нужно, — не голодом же морить молодую жену, а она когда еще найдет себе занятие». В Томске он познакомился и быстро подружился с Г. Н. Потаниным, которого просил похлопотать о получении места в Восточном отделении Сибирского географического общества в Иркутске. По отъезд туда задержался, так как в 1888 г. Клеменц получил право и деньги на раскопки в Енисейской губерний. Разрешение на раскопки имело вид официального документа под названием «Открытый лист на 1888 г.» В нем говорилось: «Выдан этот лист г. Дмитрию Александровичу Клеменцу Императорской Археологической комиссией на право производства археологических раскопок в течение 1888 года на землях казенных, общественных и принадлежащих разным установлениям в пределах Минусинского и других округов Енисейской губернии с обязательством доставить в Комиссию отчет или дневник по произведенным работам, а также при особой описи всех находок наиболее ценные и интересные из найденных предметов…» В паши дни документ, разрешающий вести раскопки тому либо иному лицу, сохранил название «Открытый лист». Он выдается ежегодно Институтом археологии АН СССР. Раскопки без наличия «Открытого листа» считаются незаконными.

Получив возможность самому проводить археологические исследования, Д. А. Клеменц с конца мая и весь июнь 1888 г. работал в окрестностях села Чебаки на реке Черный Июс, где раскопал шесть курганов. А в июле он объехал всю систему Черного и Белого Июсов, составляя подробное описание найденных курганов, пещер, средневековых крепостей в горах, писаниц. Осенью до снега и морозов археолог раскапывал большой курган под Ачинском. В тот же год с помощью жены он раскопал по поручению Московского общества еще шесть курганов близ Минусинска. В его письме, посланном в июле из села Чебаки к П. М. Мартьянову, по этому поводу говорилось: «У меня вот какой план есть. Археологи мне дали право копать курганы по всей Сибири, если в Ачинске на это присланы деньги Уваровой, я из Красноярска отправлю к Вам Лизу. Пусть она копает курганы около Минусинска. Она раскопала два кургана самостоятельно, а при Вашем содействии дела не испортит. Аккуратная. Я ей дам доверенность, как своему помощнику начать дело, а после приезда засвидетельствую результаты. Все это говорю к тому, чтобы с официальной стороны не было придирок. Я ей даю поручение раскопать 5 могил под моим контролом и ответственностью»{26}. По мнению Д. Л. Клеменца, близ Чебаков добыто много интересного, а раскопки под Минусинском «были несчастными», поэтому «делать какие-либо заключения на основании одних пробных раскопок, к тому же настолько неудачных… было бы дерзостью неизвинительной»{27}. Курган, представляющий «интерес совершенной новизны», находился в четырех верстах от села Назарово на левом берегу Чулыма. Его показал археологу одни из назаровских крестьян. Это был земляной холм высотой до 2 м и диаметром около 40 м. Под насыпью на глубине 3 м Д. А. Клеменц обнаружил грунтовую яму площадью 42 м2, крытую бревнами и берестой. В ней были похоронены не менее 100 человек, в том числе 20 детей. Трупы были положены ярусами, большинство ориентировано головой к северу. Кости залегали сплошной массой. В могиле находились глиняные и бронзовые сосуды, бронзовые кинжалы, чеканы, ножи, шилья, зеркала. Большинство предметов имело необычные размеры — миниатюрные, они были сделаны специально для погребения.

Для раскопок следующего года Д. А. Клеменц выбрал курган большого могильного поля в Уйбатской степи. Курган привлек внимание монументальной земляной насыпью высотой 4,5 м и диаметром 50–60 м, а также расположенной рядом вереницей 22 высоких камней, поставленных на равном расстоянии друг от друга. На некоторых из них были высечены изображения. Будучи связанным многочисленными «службами», Д. А. Клеменц начал раскопки кургана в 1889 г., а кончил только в 1890 г. Под насыпью на глубине 4,5 м оказалась бревенчатая камера площадью около 60 м2 с бревенчатым потолком и полом. Поверх потолка залегала прослойка хвороста, а выше был сооружен двойной берестяной купол толщиной в 30 см каждый, «вроде юрты громадных размеров». От погребального костра, разведенного на верху купола, камера сгорела, поэтому количество погребенных установить не удалось. Можно лишь предположить, что их было много, поскольку толщина слоя сожженных костей достигла 60 см. Камеру уже грабили, поэтому вещей в ней было немного. Помимо железных кинжалов, глиняных сосудов и погребальных масок всюду встречались куски листового золота, служившего обкладкой предметов и украшений. Золотые листочки покрывали тяжелые глиняные бусы и пуговицы. В насыпи кургана Клеменц раскопал могилу, одна сторона которой была из камня, другую составляла загородка из палок и жердочек. Скелет захороненного в ней мужчины, лежал на боку, под голову подложен камень, на груди православный крест, на ноге железное стремя, а у бедра остатки мешочка с табаком. Местные рабочие сказали, что «он схоронен не то по-русски, не то по-нашему». Вблизи не было нерусского кладбища, местные старожилы не помнили, чтобы у них хоронили на этом месте, поэтому Д. А. Клеменц предположил, что здесь похоронен один из погибших грабителей кургана.

Очень похожий курган, но меньшего размера раскапывала тогда же близ села Тесь Минусинского округа финская археологическая экспедиция под руководством И. Р. Аспелипа. Д. А. Клеменц ездил на раскопки к финнам, чтобы лично убедиться в сходстве находок. «Новая страница в археологии Сибири готова развернуться перед нами», — таков был его вывод при сопоставлении обоих курганов. Его приезд оказался как нельзя кстати для растерявшихся иностранцев, которых тесинские крестьяне принуждали вновь закопать раскопанный курган, за что требовали значительную сумму денег. Д. А. Клеменц, хорошо знающий психологию крестьян, уладил дело. В Археологическую комиссию по поводу этого конфликта он писал: «Говоря по совести, раскопка Аспелина никаких неудобств для крестьян не представляет. Опа дала им заработок, такой, какой они не имели давно и долго. Домогательство крестьян вызвано было соображением — от чего не попробовать попользоваться на счет какого-то чудака-немца, не знавшего наших порядков, у которого должно быть денег много, но который старается тратить их возможно бережливо и торгуется ради всякой мелочи. Крестьянин никогда не решился бы предъявлять своих претензий, например, к золотопромышленнику, потому, что цель и смысл его работы совершенно понятен крестьянину. Золотопромышленник делает дело, а заезжий немец, по своей милости делает странности, поэтому отчего с пего не взять с последнего сотню рублей»{28}. Для самого Клемепца, «знавшего местные порядки», засыпка могил не была проблемой. По обычаю после окончания любых работ, наниматель должен поить рабочих водкой. За это угощение в виде любезности рабочие вместе с Клеменцем принимались закапывать кости, находя со своей стороны, что «хотя это и чудские, а все-таки человеческие кости и бросать их зря не годится»{29}.

Дмитрий Александрович постоянно подчеркивал, что он археолог-самоучка, чернорабочий. Однако раскопки он производил лучше других, давал точные описания всех этапов работы в отчетах, прикладывал к последним чертежи траншей и шурфов. Он чувствовал свою ответственность и не хотел быть временщиком в археологии. «Несмотря на весь соблазн Иркутска» и неловкость перед Г. Н. Потаниным, Клеменц отложил отъезд из Томска до окончания работ на Уйбатском кургане. «Потом ни Московские, ни Петербургские археологи, — писал он, — не простят меня, если не доставлю им в скором времени отчета, а тогда сломаются все надежды на дальнейшее продолжение работы»{30}. Выполнив полностью свои задачи, в 1892 г. Клеменц переехал в Иркутск, где открывались новые возможности «для научных знаний и выполнения принятых на себя обязательств перед учеными обществами…»{31}

Посвятив себя археологии, Д. А. Клеменц с присущей ему энергией боролся против расхищения археологических древностей. И это не удивительно, ибо он был осведомлен, как продаются сибирские коллекции за границу, видел множество курганов, искалеченных не невежественными людьми, а имеющими претензию на образование, из любопытства, из желания добыть несколько редкостей; знал каким образом получают многочисленные кладоискатели дозволение на раскопку в Сибири. К нему самому однажды осенью пришел финский пастор с предложением раскопать несколько курганов, чтобы добытые вещи послать в Финляндию. Дмитрий Александрович откровенно высказал пастору, что подобные раскопки ничего не дают для науки, а наносят большой вред. «Пастор, вероятно, будет копать без меня, — с грустной иронией предположил ученый, — а памятники доисторических эпох будут растаскиваться по разным музеям и учреждениям и ни в одном достаточно полными не будут»{32}. Годы продумывал Д. А. Клеменц «Проект об охране древностей против расхищения, о приведении в известность имеющихся памятников и коллекций». Незадолго до возвращения в Петербург он выслал этот план Н. М. Мартьянову для передачи Археологической комиссии. Судьба проекта не ясна. В делах Комиссии его пет. Между тем этот документ стоило бы изучать и ныне, ибо он явился «результатом 12-летней работы в Сибири, постоянных сношений личных, путем переписки и расспросов». Увлекшись археологией случайно и неожиданно, Д. Л. Клеменц был верен этому увлечению многие годы, из-за чего и остался жить в Сибири. «Срок моей ссылки давно истек, я имею право возвратиться в Россию, поступить на государственную службу, имею право быть избранным в члены ученого общества и остаюсь в Сибири добровольцем ради того только, что мне не хочется бросать начатые научные работы, не сведя их к каким-либо определенным результатам…, но…, если я отказался от скорого возвращения на родину, живу здесь в суровом непривычном для меня климате исключительно ради научных интересов, то надобно же мне но возможности полно удовлетворять этим стремлениям, чтобы не считать потерянным проведенное здесь время»{33}.

Свое первое сибирское путешествие Д. А. Клеменц, как уже говорилось, совершил летом 1883 г. совместно с А. В. Адриановым. Сибиряк А. В. Адрианов (учитель, чиновник, публицист, редактор) первоначально больше увлекался географией и этнографией, чем археологией. Он жил в Томске, когда в городе с большим успехом выступал с лекциями об Алтае вернувшийся оттуда писатель и член-корреспондент Археологической комиссии Н. М. Ядринцев. «Приезд Ядринцева, его рассказы об Алтае, а также мои мечтания, чтение кое-какое об Алтае до такой степени взбудоражили меня, что я хоть с котомкой за плечами не прочь удрать в горы и шляться в них», — писал в 1880 г. А. В. Адрианов. Г. Н. Потанина он просил организовать ему поездку через Географическое общество{34}. Узнав, что поездка состоится на следующий год, А. В. Адрианов по мог скрыть своего восторга: «Эх, если бы мне крылья дали, так я теперь, получив Ваше письмо был бы на Кемчике, слушал вечером сказки про Чингиз-Хана и какую-нибудь сойотскую шехерезаду. Вы перенесли меня в мир страстных желаний, заставили позабыть на время все на свете, кроме Алтая, этот край с некоторых пор стал предметом моих сокровенных дум и мечтаний… Осуществятся ли эти мечты?» Исполнилось больше, чем грезилось А. В. Адрианову. В 1881 г. состоялись его поездки на Алтай, в Туву и Минусинские степи. По первоначальному же замыслу он должен был посетить Монголию, а также нарымских и васюганских остяков. О последних он писал Г. Н. Потанину: «Поездки в эти места помимо специального научного интереса для меня имеют еще и то первостепенное значение, чтобы обратить внимание правительства на этот край и выявить меры для прекращения страшного гнета, грабежа и экономической неурядицы существующих здесь и обусловливающих быстрое вымирание инородцев и ужасное расхищение естественных богатств»{35}. К экспедиции А. В. Адрианов готовился тщательно, рассматривая ее как «пробу сил в серьезном поручении, от успешного выполнения которого зависел его кредит у Географического общества». В задачи экспедиции входили обследования фауны, промеры озер, измерение температуры. Однако А. В. Адрианов уже тогда пытался «выхлопотать право разрывать могилы» и взять с собой инструменты для антропологических измерений. Но разрешение на раскопки не было получено даже в 1883 г., когда в ожидании необходимых для экспедиции инструментов и пособий, «чтобы не терять время даром», он впервые на свой страх и риск раскопал на Татарском острове пять курганов. Впоследствии А. В. Адрианов оправдывался тем, что к этому его побудили «неизведанность истории края и совершавшиеся из года в год разрушение и расхищение курганов». Неизвестно, как отнеслись бы к его поступку научные учреждения, если бы случайные раскопки А. В. Адрианова не привели к сенсационным открытиям. В одной погребальной деревянной камере площадью 25 м2 археолог нашел более ста погребений. Там было шесть полных скелетов, много кучек пепла, разрозненных костей и 86 черепов, лежащих небольшими грудами. Причем на некоторых черепах, а также среди кучек пепла лежали глиняные раскрашенные маски. Они-то и произвели сенсацию в пауке. Их сразу же затребовала к себе в Петербург Археологическая комиссия, а позже о них и им подобных находках А. В. Адрианова появились специальные исследования. В то же лето 1883 г. Адрианов осмотрел множество других курганов, наскальных изображений, собрал сказки, легенды, «наслушался чуть не до пресыщения шаманов». Многочисленность увиденных им древних памятников зародила в нем мысль о необходимости создания археологической карты Сибири, прежде всего территории степной части Енисея. Через год в качестве приложения к «Сибирской газете» вышла маленькая брошюра под названием «Курганография Сибири». В ней Адрианов образно назвал курганы «листами непрочитанной книги истории древнего человечества» и выразил опасение их быстрого уничтожения современным практичным человеком. Ставя задачей «посильное ознакомление» с сибирскими курганами, А. В. Адрианов собирал любые сведения о них, участвовал в раскопках. Большие надежды он возлагал на энтузиастов и любителей старины. Чтобы заинтересовать людей, он даже разослал несколько тысяч экземпляров «Курганографии» священникам, волостным и сельским писарям. Однако ответов не последовало. У него оставался единственный путь получения информации — личные розыски и опросы. Но вести их А. В. Адрианов не мог. Имея четырех детей, больную жену, он часто бедствовал и постоянно искал заработка.

К своему замыслу создать археологическую карту он смог вернуться лишь спустя 20 лет, став ревизором управления акцизными сборами Енисейской губернии. На этот раз он составил и издал «Наставления к собиранию материалов для археологической карты Енисейской губернии для Акцизных разъездных надсмотрщиков». Чиновники должны были не только опрашивать жителей и осматривать археологические памятники, по также описывать и наносить их на карту. В качестве инструкции каждый надсмотрщик получал обе адриановские брошюры «Наставление» и «Курганография Сибири», а также записную книжку и карту уезда. Многие чиновники проявили заинтересованность к этому поручению, и работа по сбору материалов была «в полном ходу». Однако ее результаты остались неизвестными. В архиве Л. В. Адрианова хранится несколько докладных писем надсмотрщиков, по ни археологической карты, ни текста к ней пока не обнаружено.

А. В. Адрианову принадлежит заслуга в исследовании большого числа древних сибирских курганов и могил. Лишь в степях Енисея в 1890, 1894–1899 и 1903 гг. им раскопано почти 150 курганов, не считая грунтовых могил, не имеющих насыпей. Его находки составляли богатейшую коллекцию вещей и содержали ценнейшие сведения. Открытые на Татарском острове погребальные маски оказались не единственными. Аналогичные археолог находил и в дальнейшем. Не менее интересное, чем маски, научное открытие ожидало его в 1903 г., когда на горе Оглахте под Абаканом он обнаружил гробницы с остатками мумифицированных трупов в одежде, а также куклы из травы и кожи, изображавшие умерших. На лицах кукол и мумий тоже лежали гипсовые маски.

Позже А. В. Адрианов переключил свое внимание на изучение петроглифов. Вплоть до 1909 г. он разъезжал по степям, снимал копии с писаниц и наскальных изображений. Труд этот титанический и сложный. Археолог копировал изображения со скал и курганных камней. Несколько изваяний были перевезены им из степей в Минусинский музей.

Свою задачу «маленького провинциального работника» в пауке Адрианов определял скромно: «принести посильный труд на умножение научного материала» и «собрать материал тщательнее и подробнее». Обе задачи им были выполнены успешно.

…Большой дом с многочисленными постройками, принадлежавший известному золотопромышленнику II. И. Кузнецову, расположенный в глухой лесистой местности в верховьях Узунжула, всегда был полон гостей. Их привлекали хлебосольство хозяина и охота. Из поместья хозяева и гости выезжали к верховьям Томи или на Белый Июс и охотились в зависимости от сезона на глухаря, белку, соболя, дикую козу, марала и даже медведя. Как местную достопримечательность гостям показывали скопления древних курганов. Увлекались члены семьи и коллекционированием «могильных вещей». Кузнецов-отец подарил Минусинскому музею свою коллекцию, которая послужила основой археологического фонда. Сын золотопромышленника, Иннокентий Петрович Кузнецов-Красноярский, ставший впоследствии археологом, с двадцатипятилетнего возраста начал посылать свои коллекции в Петербург в дар Археологической комиссии. Являясь слушателем Томского университета, Кузнецов-Красноярский записывал легенды и обычаи местного населения, серьезно занимался историческими документами XVII столетия, хранящимися в сибирских рукописных архивах. На формирование интересов молодого человека большое влияние оказывала атмосфера увлеченности историей края, царившая в его семье. Кузнецовы одобряли, помогали и покровительствовали всем начинаниям Н. М. Мартьянова. Они оказали материальную поддержку экспедиции А. В. Адрианова, были в числе пожертвовавших деньги на создание музея. Сестра будущего археолога финансировала экспедиции самого Н. М. Мартьянова, а также его поездку по музеям России. Сам Иннокентий Петрович выделил средства на издание работ сотрудников музея Д. А. Клемепца и В. А. Ватина. Ио его помощь музею не ограничивалась только материальной поддержкой. С разрешения Археологической комиссии в 1884 г. он раскопал для музея 17 древних могил у села Аскиз, в верховьях рек Немпра и Узун-жула. Раскопки были произведены тщательно: внутри могил землю снимали послойно и просеивали.

И. П. Кузнецов один из первых откликнулся на призыв собирать информацию для археологической карты. Для этой цели в 1884–1885 гг. он обследовал левый берег и притоки Абакана, нашел несколько каменных изваяний, плиту с древнехакасской надписью, которую доставил в музей. По заказу И. П. Кузнецова художник Станкевич, сопровождавший его в маршрутах, сделал 12 акварелей и вычертил шесть планов наиболее крупных могильников. Эти рисунки он подарил музею. Результатом экспедиции явилась изданная в 1889 г. книга «Древние могилы Минусинского округа», в которой И. П. Кузнецов отмечал разновидности встреченных им курганов. Далее И. П. Кузнецов-Красноярский неожиданно прервал свою археологическую деятельность, хотя продолжал отправлять в Петербург дары из своей личной коллекции, вывез в Томский университет несколько каменных изваяний людей и плит с древними надписями.

Через десять лет он возобновил занятия археологией и опубликовал книги. В одной из них были изданы материалы раскопок 1884 г., во второй — вещи из нового собрания собственной коллекции. В 1909–1915 гг. Кузнецов-Красноярский снова проводит археологические разведки, в основном по территории современной Хакасии. Им были раскопаны два кургана на реке Черный Июс и у озера Шира. Вещи и все отчеты археолог по-прежнему высылает в Петербург, прилагая к ним рисунки и фотографии. Особое место он уделял поискам древних каменных скульптур. В архиве Минусинского музея сохранились его заметки об этих каменных «бабах». В них И. П. Кузнецов-Красноярский пытался установить границу распространения изваяний в степях по рекам Енисей и Абакан, их разновидности, отличия от западносибирских, южнорусских и северомонгольских каменных «баб».

Отмечая большую роль Минусинского музея в развитии сибирской археологии, следует сказать и об Иване Тимофеевиче Савенкове. Он сменил Н. М. Мартьянова на посту директора музея. Самостоятельные археологические исследования И. Т. Савенков проводил в основном в 80-е гг., будучи директором учительской семинарии в Красноярске. В 1883–1885 гг. но поручению Географического общества он совершил несколько экспедиций из Красноярска вверх по Енисею, фиксировал встречающиеся стоянки и курганы, но прежде всего копировал наскальные рисунки. Полученные сведения о памятниках каменного века исследователь опубликовал. Как и многие другие краеведы, И. Т. Савенков занимался составлением археологической карты средней части долины Енисея. Обнаружив неточности в карте Д. Л. Клеменца, он выслал свой вариант в Археологическую комиссию. Специальных раскопок в степях Енисея Савенков в то время, за исключенном единственного кургана на реке Узунжул, раскопанного совместно с И. П. Кузнецовым, не производил.

В 90-х гг. И. Т. Савенков переехал в Варшаву, где работал инспектором народных училищ. Он очень скучал по Сибири и в письмах к друзьям признавался: «Я здесь лишен общения с природой и наукой, служба берет все время, все силы и убивает этим научную энергию. Это лишение для меня самое тяжелое и непереносимое. Я мечтаю о возвращении в Сибирь. Теки здешние реки медом и млеком, а меня все-таки тянуло бы на Енисей: сжился я с ним, с его природой, с его людьми. Мне хочется продолжать собирание антропологических, геологических и географических материалов. Я прервал это собирание вопреки моему желанию. Как ни мал мой научный огонек, но мне только около него тепло, только около пего я нахожу душевное успокоение»{36}. Вернувшись в Сибирь, И. Т. Савенков начал заведовать Минусинским музеем. Дело это оказалось очень сложным. Новый директор, стараясь сохранить высокий авторитет музея, продолжал издавать отчеты музея и библиотеки, собирал экспонаты, вывозил из степи в музей каменные изваяния, организовывал выставки. В 1910 г. Московское археологическое общество издало книгу Савенкова «О древних памятниках изобразительного искусства на Енисее». Она содержала рисунки, описания и первую интерпретацию сюжетов древнего искусства, наскальных рисунков и каменных изваянии.

Рис. 4. Изваяние с головой барана из Верхне-Биджинской степи. Фото П. Т. Савенкова, 1910 г.

Рис. 5. Изваяние из улуса Тазмин, привезено в Минусинский музей И. Т. Савенковым. Фото 1910 г.

Большого успеха И. Т. Савенков добился, составив археологическую карту. Она оказалась точнее клеменцовской и могла бы принести большую пользу, если бы была закончена. И. Т. Савенков выслал ее П. С. Уваровой в Москву для публикации, чуть позже попросил вернуть на время для уточнения, но так и не возвратил. Остались не выясненными также результаты его раскопок. Для Московского археологического общества И. Т. Савенков в 1910–1911 гг. исследовал два больших кургана в верховьях реки Бирь, на территории современной Хакасии. Судя по сохранившимся фотографиям, им были вскрыты обширные гробницы с немалым числом погребенных и вещей. Известно, что дневники, отчеты, чертежи, а также материалы из курганов он готовил для пересылки П. С. Уваровой. Однако все материалы исчезли, возможно, затерялись по дороге в Москву.

При Н. М. Мартьянове Минусинский музей поддерживал тесные связи с коллекционерами. Неоднократно по просьбе Петербурга или Москвы Николаи Михайлович списывался с тем либо другим обладателем древностей, чтобы зарисовать их коллекцию или выступить посредником при ее продаже. Интересные коллекции имели А. В. Адрианов, И. П. Кузнецов-Красноярский, И. С. Боголюбский, англичанин Бойлинг из Енисейска, священник отец Степан из села Абаканского. Среди коллекционеров наибольший след в истории сибирской археологии оставили И. А. Лопатин и И. С. Боголюбский.

Иннокентий Александрович Лопатин обладал богатейшим собранней древностей. Он был внучатым племянником В. Г. Белинского, сыном золотопромышленника Енисейской губернии. Иннокентий Александрович увлекался коллекционированием старых монет и древних поделок. По окончании горного института десять лет он провел в непрерывных геологических экспедициях, а с 1870 г., уйдя в отставку и поселившись в Красноярске, начал систематически собирать археологические древности, К этому времени Лопатин владел десятью золотыми приисками на юге губернии, что давало средства иону мать старинные вещи и раскалывать курганы. К сожалению, И. А. Лопатин имел интерес к раскопкам чисто утилитарный и, хотя время от времени брал разрешения на раскопки из Петербурга, но отчеты чаще не представлял. Он собрал колоссальную коллекцию бронзовых археологических изделий, которую предложил графу Уварову выставить в витринах Исторического музея. Полученные деньги коллекционер намеревался передать П. М. Мартьянову для проведения раскопок курганов в окрестностях Минусинска. Вероятно, «Лопатин находился под большим влиянием сотрудников музея, и это определило его интерес к памятникам старины. Дело в том, что золотопромышленник был двоюродным братом А. В. Малинина, аптекаря Минусинска, близкого друга П. М. Мартьянова. Благодаря этому родству он подружился с П. М. Мартьяновым, а позже с Д. А. Клеменцем. Когда Археологическая комиссия приступила к изданию сборника «Сибирские древности», составление первого сборника она поручила академику В. В. Радлову, одновременно обратившись к сибирским губернским статистическим комитетам с просьбой на время получить из музеев и от частных лиц древние вещи или их точные конин. И. А. Лопатин выслал многочисленные оригиналы, которые послужили основой сборника. Он и впоследствии неоднократно высылал в Петербург древние предметы, а в 1906 г. с согласия комиссии всю свою коллекцию пожертвовал Историческому музею{37}. Вопреки договоренности и завещанию, большая часть коллекции Лопатина осталась в Петербурге и хранится ныне в Эрмитаже.

Другой видный сибирский коллекционер Иннокентий Семенович Боголюбский был также по образованию геологом. В 1881–1883 гг., будут окружным горным инженером, он много ездил по Ачинскому, Канскому и Минусинскому округам. Познакомившись с Д. А. Клеменцем, Боголюбский увлекся археологией и даже стал мечтать, что со временем маленький провинциальный Минусинск назовут Новой Александрией. В служебных поездках геолог собирал коллекцию, осматривал пещеры, курганы и находил в золотоносных песках древние предметы и кости животных. И. С. Боголюбский был первым, кто еще в 1884 г. раскопал курган для Минусинского музея. Средства на это дал золотопромышленник П. О. Барташев. В кургане находилась одна обширная могила со множеством обгоревших человеческих костей. К сожалению, И. С. Боголюбский исследование кургана не закончил. Более плодотворными оказались его занятия по копированию и описанию надписей на древних плитах, хранящихся в Минусинском музее. При этом И. С. Боголюбский красноречиво излагал свои опасения по поводу истребления бесценных памятников культуры. Это заставило научные общества впервые приступить к необходимой, но кропотливой работе — сбору точных копий рисунков и надписей со скал и могильных камней Енисея.