Этелвен Тайос

Эом и Камдок стояли перед гигантскими эбено-чёрными вратами чародейского замка и гадали, как же попасть внутрь.

— Разве вы не можете достать меч и порубить эти ворота на огромные звенящие ломти? — поинтересовался ученик.

— Мог бы, — ответил человек Сумрака. — Уже был схожий прецедент, совершённый в старину героем Леотриком, но, думаю, именно в этом случае скорее требуется хитрость и тонкость, чем магический клинок и сила держащей его руки. Смотри же.

И мальчик смотрел, когда его мастер направился в темноту у самых врат и, напрягая глаза, он различил, что склонившийся Эом шептался с какой-то сидящей фигурой. Камдок осторожно подошёл поближе и увидел, что там на песке сидело два человека, выглядящие, как очень древние мумии, которые столь долго не сдвигались с места, что пустыня сгладила их колени, как морской прилив сглаживает скалы. Меж ними стояла шахматная доска на подставке. Не в силах победить один другого, они играли целые эпохи, как и замыслил Этелвен Тайос.

Когда Эом что-то проговорил на ухо одной из мумий, это создание поднялось. С перевязанных ног ссыпался песок и, будто сухое дерево, заскрипели суставы. Оно нетвёрдо подковыляло туда, где соединялись две створки ворот и сотворило перед ними знак. Раздался густой рокот и диво! створки ворот раскрылись, оставив достаточно широкий проём, чтобы сквозь него проскользнул не слишком тучный человек.

Затем, вернувшись к игре, мумия передвинула одну фигуру, поставив противнику мат и рассыпалась во прах, завоевав обещанную победу и заслужив освобождение. Другая же осталась одиноко сидеть на песке, внимая вечности.

Внутри оказался дворик, полный песка, из которого вырастали металлические цветы. Мастер предупредил мальчика не трогать их, поскольку заметил, как лепестки бритвенно-остро сверкали в звёздном свете. Они вошли в дверь из чёрной слоновой кости, через которую в мир выходили злобные грёзы из воображения Этелвен Тайоса. Она была раскрыта нараспашку, как это всегда бывало по ночам. За дверью находился обширный чертог, вымощенный сверкающим чёрным камнем, с высящимися столбчатыми аркадами. Во тьме над ними, на невидимом потолке, гнездились вампиры; в окружающей тьме парили жёлтые глаза, словно искры из костра. Где-то хихикали неземные голоса. Прямо перед незваными гостями, вела вверх лестница из чего-то, что выглядело раскалённым докрасна мрамором. Эом и Камдок присмотрелись к ней поближе и увидели, что на самом деле это оказалось некое прозрачное вещество, заключающее внутри пузырящуюся красную жидкость.

Сумрачный Человек поставил ногу на первую ступень и раздался слабый крик, трепещущий, как мотылёк, пока не затих далеко в вышине. Он поставил вторую и послышался другой крик. Камдок трясся, чуть не лишаясь чувств от страха, пока его мастер убеждался окончательно. Каждая из этих ступеней была узилищем, удерживающим какую-то проклятую душу, заточённую там Этелвен Тайосом.

И, подняв свой солнцекованный меч, Эом глубоко вонзил остриё в первую ступень, прошептав при этом: — Упокойся, друг, пришло твоё избавление.

Ступень умерла без единого звука, на пол брызнула кровь. Со второй он поступил так же и, поражая каждую со словами: — Упокойся, друг, — Эом сумел подняться по лестнице, не подняв тревоги. Камдок следовал за ним вплотную, с трясущимися коленями и вытаращенными глазами. Когда они достигли верха, лестница за их спинами стала тусклой и хрупкой, как вереница расколотых стеклянных гробов. Вся кровь вытекла наружу, слившись в озерцо на полу внизу, куда подбирались лакать скрюченные фигуры из мрачных закоулков чертога.

Лестница привела их в покой, заполненный Сутью Ночи — столь непроницаемой чернотой, что никакой земной свет не мог пронизать её и в которой звёздный меч пригас до еле заметного свечения.

Эом осторожно пробрался через этот покой, ведя своего ученика за руку. Казалось, сама Ночь приветствовала его. Эом пребывал в своей стихии. Он нашарил металлическую ручку другой двери, открыл её, очутился на свету (который отчего-то не проходил дальше, чтобы осветить предыдущую комнату), и обнаружил, что попал в логово дракона, без которого, в сказках и песнях, не обходится ни один приличный замок злого волшебника.

Прежде, чем Эом хотя бы увидел эту бестию, он уже понял натуру своего врага, поскольку этот чертог чистили не очень хорошо и не очень часто; тростник на полу слежался, воздух загустел от вони драконьего навоза, который, кажется, был везде, куда ни посмотри. Затем чудовище развернулось с вершины обвитой им колонны и скользнуло вниз. Это был великолепный экземпляр, футов в сто или даже больше, с торчащими по всему телу зазубренными шипами, а на конце хвоста — обоюдоострая пластина, похожая на палаческий топор. Пасть дракона была чересчур ужасна, чтобы долго к ней приглядываться; из этой пещеры кожаным бичом хлестал язык, а усеивающие её зубы походили на целый арсенал мечей, приберегаемых для особо бурной войны. Изнутри доносилось барабанное биение драконьего сердца, а временами и низкое стенание какого-то горемыки, возможно, проглоченного лет десять назад и медленно перевариваемого. Когда это создание двигалось, то шумело так, словно каждым шагом валило огромное дерево и словно работники тащили это дерево, обмотанное цепями, по гладкому полу.

Первым ударом Эом отрубил кончик языка, который попытался его захлестнуть. Дракон испустил рёв боли и ярости, а из его ноздрей вырвалась пара облачков пылающих испарений. Вторым ударом Эом срубил один из зубов; ещё одним он парировал взмах ужасающего хвоста. Но он понял, что не сможет сразить своего противника, ибо все чешуйки на верхней части драконьего туловища были из воронёной стали, прочнее его меча, пусть и магического. Уязвимо оставалось лишь нежное брюхо, не защищённое ничем, кроме редкой бронзовой чешуи. Эому следовало как-то заставить дракона перевернуться на спину — задача явно безнадёжная, ибо драконы переворачиваются лишь во сне и лишь, когда сновидения у них неприятные. (Так утверждает Кеотак Путешественник в своём «Бестиарии». Поверим ему на слово.)

Оставалось лишь одно. Эом отступил назад, в покой, заполненный Ночью, подгоняя Камдока перед собой. Он встал за дверью и, когда дракон вошёл внутрь, закрыл её за ним.

Теперь единственный свет исходил только от меча и редких фырканий зверя. Эом укрыл клинок под плащом и они с Камдоком стояли по сторонам от двери, прижавшись к стене и храня полное безмолвие. Тьма была абсолютной. Дракон бродил туда-сюда, шумно волоча свой хвост, но никак не мог обнаружить двоих людей.

В конце концов утомившись, он лёг и заснул. Из-за неудачи в охоте на Эома и Камдока, дракон уснул голодным и его сновидения были по-настоящему неприятными. Вскоре он перевернулся, грохоча бронёй по полу так, будто дробили камни. Когда всё опять стихло, Эом медленно двинулся в направлении, откуда раздался звук и, уверившись, что приблизился почти достаточно, чтобы вытянуть руку и коснуться бронзовых чешуек, он обнажил меч, при его свете убедился в своей правоте и споро, прежде, чем глянцевые веки затрепетали бы от тусклого блеска, со всей силы вонзил клинок в колоссальную тушу, двигая его всё глубже, пока остриё не проткнуло драконье сердце. Из раны фонтаном забил весь жизненный сок зверя и, казалось, тело сдувалось, словно проколотый бурдюк, пока не легло на полу обмякшей грудой. Вновь двое пришельцев оставили за своими спинами озеро крови и к нему потянулись лакать твари.

— Когда-нибудь ты сможешь проделывать такое и сам, мой мальчик, — заметил Эом.

— Д-да, мастер. Может, мне лучше стать горшечником.

Эом Сумрачный лишь рассмеялся и повёл Камдока через загаженное логово дракона, по коридору, разукрашенному фресками, прославляющими пороки человечества и, наконец, в разбитый на крыше сад Этелвен Тайоса.

Сияние луны, проникавшее сквозь хрустальное окно в крыше, озаряло множество диковинных растений и блестело на камнях дорожек, что пролегали между ними. Там было нечто, высотой с подсолнух, нечто, снова и снова шепчущее будто бы со скорбью: «Корм» и заклацавшее своими лиственными челюстями, пока двое чужаков проходили мимо. Там был мухомор, величиной с зад толстухи, на котором сидела перекошенная тварь, смутно напоминающая жабу. В то время, как они её разглядывали, эта тварь затряслась, робко попыталась прыгнуть и взорвалась облачком спор. Пока Эом и Камдок наблюдали, уменьшенные версии первоначального гриба, вместе с крохотными жабами, начали прорастать из почвы, мостовой и их одежд. Они поспешили прочь, а потом остановились, чтобы соскрести тварей ножами, давясь от гнилостного смрада, который те испускали, когда отрывались. Как только клинок касался каждой твари, она корчилась, отпадала на камни и подыхала. Затем Эом с Камдоком наткнулись на растения, отягощённые лежащими на земле необычными тяжёлыми плодами, прячущимися среди теней и изгибов виноградных лоз: растительные женщины, которые, пока незваные гости наблюдали, становились всё человекоподобнее, всё прекраснее и всё слабее крепились к материнским стеблям. Одно растение, судя по увядшей листве, больное, вскармливало иссохшую каргу.

Среди кошмаров, находились и прекрасные растения. Одно из таких распустило свои золотые лепестки на три ярда в поперечнике и пело, когда его касались лунные лучи. Другое сверкало кружевным серебром, будто после зимнего бурана.

Эом с учеником внезапно оказались на площади, где сходились все дорожки, лицом к лицу с Этелвен Тайосом. Волшебник выглядел не очень-то хорошо. Двигался он скованно, словно едва мог управлять конечностями. Его тело под красным плащом казалось дряблым и согбенным. И, если быть точным, они оказались не совсем лицом к лицу с ним, потому что лица у него не было. Ему недоставало головы.

Откуда-то загремел голос.

— А, полагаю, ботаники, явились восхищаться моим скромным садом.

— Да, — ответил мастер, затягивая время, пока искал неизбежные ловушки. — Как вы догадались?

Смех отозвался в саду эхом. Эом всё ещё не мог определить, откуда он доносился. Камдок выглядел так, будто скончался ещё шесть недель назад.

— У вас здесь много… необычных экземпляров, — продолжал Эом.

— Да, — согласился Этелвен Тайос. — Вон особенно примечательный.

Он провёл их немного вперёд, к краю площади. У самой мостовой, в перегное был наполовину погребён человек или то, что было человеком. Тут и там, из-под земли и листьев виднелась обнажённая бледно-серая кожа. Одна рука криво торчала вверх — обмякшее запястье, юная вывернутая ладонь: вместо пальцев росли виноградные лозы. Грудь и бёдра оставались открыты, но ниже колен ноги либо отсутствовали, либо были прятались в почве. Эом не мог этого определить, а Камдок ни за что не стал бы и пытаться. Сам Этелвен Тайос не объяснял.

От лица была видна лишь часть. Голова сильно откинута назад, подбородок торчал вверх. Глаза и лоб скрывала земля, но прочее оставалось на виду. Изо рта росла великолепная красная роза.

И Этелвен Тайос, достав из кармана ножницы, отстриг эту розу. Тут же изо рта хлынула кровь. В корчах тело чуть было не поднялось, в бездумном ужасе закатив измазанные грязью глаза, пока вопль в горле не утих до бульканья. Тогда тварь неподвижно замерла и из окровавленного рта выросла другая роза.

И Этелвен Тайос поднял первую над обрубком своей шеи, словно вдыхал аромат невидимыми ноздрями. Цветок завял.

— Вы правы, господин, — согласился Эом Сумрачный. — Я никогда не видел подобного растения прежде.

— Оно поразительно походит на некоего торговца паршивыми коврами. — Казалось, голос отвлёкся и у Эом появилась догадка, откуда тот исходит. Но он не стал ждать, чтобы убедиться в этом. Пока волшебник стоял, на мгновение утратив бдительность, Эом сунул руку под плащ, выхватил Молву — кинжал, знаменитый тем, что был ещё быстрее, чем одноимённое явление и, одним мягким движением, вонзил его Этелвен Тайосу меж рёбер, в самую глубину древнего и насквозь чёрного сердца.

Результат последовал без промедления. Тело чародея взорвалось дующим во все направления ветром, отшвырнув Эома и Камдока в разные стороны, к краям площади. Затем из камней взвилась стена пламени, окружив труп, но не касаясь его — защитная стена.

На дорожках появились фаланги пылающих воинов, вооружённых длинными, раскалёнными докрасна копьями, наступая на предполагаемых убийц. Окружающие растения жадно заколыхались.

Рука Этелвен Тайоса вытащила нож и тело осталось стоять, хоть и неустойчиво шатаясь. Голос всё громче и громче хохотал — и внезапно Эом понял, где его источник.

На дальней стороне площади, позади места, где теперь стоял его помощник, на участке с безобидными широколиственными кустами, лежало что-то, издали похожее на дыню.

Дыня? Разве могло быть в саду Этелвен Тайоса что-то, настолько банальное, настолько приземлённое? Вот именно!

— Камдок! Там! Позади тебя! Хватай это!

Раскалённые копья были уже всего в нескольких ярдах, неуклонно надвигаясь.

Ученик обернулся. Подготовка пересилила в нём страх. Без единого сомнения он подчинился голосу своего мастера и выхватил тот предмет из-под листьев. Это была не дыня. Это была голова Этелвен Тайоса, всё ещё изувеченная ударами топорика Ойната, но уже исцеляющаяся. Злобно таращился зелёный кошачий глаз.

Камдок вновь действовал машинально. Он выхватил свой кинжал, брата Молвы, по прозванию Ужас и вонзил его в зелёное око, прежде, чем оно смогло хотя бы моргнуть, проткнув радужную оболочку, словно гнилую виноградину и вонзив остриё сквозь череп в мозг.

Тут же воины и пламя исчезли, и безголовые останки Этелвен Тайоса безвольно свалились на камни. Ученика настигло понимание того, что он сделал и, в безгласном потрясении, он выронил голову. Она тоже свалилась на камни и неподвижно замерла. На мгновение всё в саду стихло, а затем Эом Сумрачный, мастер-убийца, начал смеяться, радуясь своей победе и в насмехаясь над тем, как всё обернулось.

И эхом отозвался ещё чей-то смех!

Камдок вскрикнул и ткнул рукой. Там, над тем, что было Этелвен Тайосом, стоял… Этелвен Тайос! Он был рослым и немного сутулился, как и при жизни, лицо — белая маска ненависти, без единого шрама, зелёный глаз — маяк погибели.

Эом в изумлении замер, но потом, как ни в чём не бывало, двинулся вперёд, вытащил меч и рубанул это явление. Клинок пролетел насквозь, не встретив сопротивления, пройдя через Этелвен Тайоса, словно через отражение на глади пруда.

— Видишь, мой мальчик? Это всего лишь его призрак. Просто нематериальный сгусток. Он не может нам повредить. Вспомни поговорку, известную уже бесчисленные века: «Если ты не можешь разрубить что-то мечом — оно недостаточно материально, чтобы беспокоиться».

Он вновь засмеялся. Камдок выдавил ухмылку.

И, тоже смеясь, дух Этелвен Тайоса проплыл к Эому Сумрачному, наложился на него, лишил воздуха и задушил его, как дым.

Когда мастер умер, Этелвен Тайос обратился к мальчику, скорчившемуся перед ним в беспомощном, лопочущем ужасе.

Прежде, чем сделать что-либо, Этелвен Тайос подождал, дав ему достаточно времени, чтобы обезуметь.

Последнее? убийство? Этелвен Тайоса?

О юности учёного Гутерика известно немногое. Говорят, что он родился в одной из переполненных трущоб какого-то торгово-рыбацкого города на побережье Великого или Восточного Континента, быть может, в Ирташе или Кларисдруйле и что ещё ребёнком он часто сталкивался с голодом, лишениями и смертью. По одной из версий у него имелся старший брат, которого в пятнадцать лет ослепили за воровство, когда Гутерику исполнилось только двенадцать и вскоре после этого его отец сбежал, мать, обезумев, скончалась, а злосчастного брата продали лекарю. В любом случае, нет сомнений, что начинал Гутерик довольно печально.

Каким-то образом Гутерик получил зачатки образования и покровительство супруги тарасианского аристократа и с подобными характеристиками, перебравшись через море с Ирташа на Остров Чародеев, поступил в тамошний университет.

Один из наставников, Ветромастер Эльгемарк, так вспоминал о нём:

— Гутерик оказался хлипким юнцом. Чувствовалось, что ему следовало бы стать коренастым, но он был тощим, чуть ли не скелетоподобным. Лицо у него было измождённое, невыразительное, а глубоко посаженные глаза многих поражали своей таинственностью… о да, это звучит необычно. Таинственность. Даже для возможного волшебника он был таинственен. Подавал большие надежды, да. Ещё я помню, что он начал отпускать рыжую бороду, остроконечную, как тогда было модно у молодёжи. Был ли он хорошим учеником? Да, несомненно был. Лучший, что мне когда-либо попадался. Я никогда не видел, чтобы кто-то ухватывал основы именоприкладства или вызываний так скоро или досконально, как Гутерик. Он усердно трудился, но, полагаю, это его и погубило. Он был одержим. Никогда сильно не сходился с другими учениками, никогда не играл и не ходил на праздники. Они жаловались на его скупость, но одно излишество у него всё же имелось. Еженощно Гутерик трудился при свете лампы, словно маяк, внимательно изучая изучая жуткие фолианты. Не знаю, когда он выкраивал время на сон. Может быть, Гутерик нашёл в одной из тех книг заклинание, останавливающее время. Он прочитал даже больше, чем Мастера, о да. Брат Библиотекарь, Лерад, кажется, всегда присматривал за ним, по своему обыкновению настаивая, чтобы тот читал все эти тома на месте, систематически разнося их по разделам: сперва «Забытые Знания», затем «Запретные», потом «Кощунственные», потом «Неописуемые» — нечеловечески трудно отыскать там что-либо, потому что у тех книг не имеется названий и, под конец, «Жуткие». Даже я сам не листал их. Думаю, Гутерик что-то искал. И, боюсь, он это нашёл. Были ли у него хоть какие-то друзья? Нет, навряд ли. Он держался сам по себе. Конечно, был Цано, деливший с ним комнату. Безобидный паренёк, может, не слишком сообразительный и, конечно, не слишком путёвый. Полная противоположность Гутерика, он вечно играл в кости или лакал чарку за чаркой. Бывало, что в поездках в материк он колдовал на улицах, просто бахвальства ради. Глубокое изучение было не по нему и я понимал, что он не осилит и первый год. Разумеется, он и не осилил, но это произошло из-за ужасной трагедии.

Эта трагедия разыгралась весенним вечером. Недельное Празднество Света приближалось к концу и все обитатели университета, кроме Гутерика, отложили в сторону повседневные заботы и веселились. В эту ночь всех ночей иллюзии не порицались. Это было время для всего, что не видели прежде и никогда не увидят потом. Громадная кристаллическая птица, пылающая бледно-голубым светом, взмыла над островом и скрылась в море, словно второе зашедшее солнце, её образ был захвачен в записывающее зеркало одной смекалистой душой, дабы внушать трепет грядущим поколениям учеников.

Но, в продолжении всего этого, Гутерик одиноко сидел в башне дормитория, в досаде на шум и сверкающие вспышки под его окном, и разглядывал омерзительный объект.

Он только что вытащил из кожаного мешка человеческую голову и положил её на стол, за которым сидел. Возможно, это была голова мужчины. Её чересчур уж гротескно обезобразили, чтобы быть в этом уверенным. Кожа давно ссохлась в жёсткую бурую поверхность, на ощупь слегка рыхлую. Сжавшиеся мускулы вздёрнули остатки верхней губы, выставив напоказ обломанные, почти чёрные зубы. Нижняя челюсть отсутствовала, на её месте висели рваные лохмотья плоти. Но гораздо тяжелее пострадала верхняя часть головы. Вся макушка черепа была расколота, как от страшного удара меча или топора, до самого начала переносицы. Левая глазница, размером вдвое превышающая правую, сохраняла следы упругой зелёной субстанции. В правой оставался глаз, вероятно, когда-то жёлтый, но теперь сморщившийся и выцветший до оливкового. Затылок вообще невозможно было узнать.

Гутерик выложил за эту устрашающую реликвию внушительную сумму, но, если это являлось именно тем, чем он полагал, то никакая цена не была бы слишком велика. Он обнаружил эту вещь в некоей лавчонке, в переулке весьма сомнительного квартала сомнительного города, в стране, которую большинство географов изображали на карте белым пятном. Человек, у которого он это приобрёл, уже не мог поручиться за подлинность вещи, ибо, вскоре после совершения сделки, его нашли или, точнее не нашли раскинутым на прилавке и вокруг него — уйма крови, остатки серого мозга, нескольких маленьких косточек и зуб-другой, которые, по общему мнению, могли быть чьими угодно. Другой человек — поставщик самых необычнейших новинок, с которым первый временами вёл дела, исчез схожим и неопрятным образом. Все это лишь самую малость обеспокоило Гутерика. Он знал, что смерть — самая ходовая монета во многих местах, о которых не упоминали в приличном обществе.

Теперь он намеревался выяснить, действительно ли этот кладбищенский сувенир был головой печально известного и самого зловредного чародея, Этелвен Тайоса, чья многовековая карьера закончилась за сотню лет до рождения Гутерика. Ему были известны обычные сказки, про то, как Этелвен Тайос зверски надругался над женой ковроторговца Ойната и про ужасы, последовавшие за «смертью» и погребением чародея. В Долине Тени, между двумя плачущими горами, что когда-то были дочерями Этелвен Тайоса, ещё стояла осквернённая магическая цитадель, возможно, даже с призраками, но, разумеется, величайшие её ужасы давным-давно исчезли. Об этом шептали в гораздо более тайных сказках — о том, как земля разверзлась и явила сокровища за гранью самых пылких человеческих представлений — сокровища Этелвен Тайоса.

Он разглядывал голову при свете звёзд, в надежде разобрать на лице неразличимые под лучами солнца таинственные узоры, выдающие присутствие магии, но вскоре по лестнице стал шумно подниматься Цано.

Гутерик торопливо убрал свою находку обратно в мешок.

— Привет! Это я!

Это юнец завозился с дверным замком. Гутерик встал и открыл ему, с невыразительной маской лица, скрывающей гнев. Не то, чтобы это имело какое-то значение — тот, другой, был донельзя пьян. Он чуть не выронил свечу, которую нёс с собой. Прежде, чем Цано смог нечаянно спалить дотла весь университет, Гутерик забрал у него свечу.

— Гут…Гутерик… Где ты был? Ты пропустил всё веселье.

— Я занимался кое-чем поважнее.

— Чтоо…? Да что может быть важнее… вино!… женщины!… К нам пришли несколько девочек, ума не приложу, откуда… и С…

Тут Цано отключился. Гутерик поймал его, прежде чем тот грохнулся на пол, взвалил на плечо и отволок его, спящего, на чердак. Вскоре комнату наполнил довольный храп.

Гутерик снова достал голову и попытался возобновить свой труд, но не сумел сосредоточиться. Скоро от дыма свечи у него налились тяжестью веки, а размеренный храп Цано соблазнил заснуть и его.

Через несколько часов он выпал из сна.

Двор внизу был тих, в кабинете царила полная темнота. Свеча давно погасла и от её дыма не осталось даже следа. В тусклом звёздном свете, падающем из окна, Гутерик разглядел, что голова пропала со стола. Он суматошно вскочил, нащупал свечу, но именно в тот миг сверху донёсся скребущий звук, потом изумлённый крик, что-то вроде бульканья и единственный короткий вопль ужаса.

Цано.

Что-то маленькое упало на пол на другом конце комнаты, у лестницы на чердак. К этому времени Гутерик нашел свечу, кремень и стальное кресало, и высек свет.

Там, во мраке перед ним, обнаружилась ковыляющая по доскам пола расколотая голова, взгромоздившаяся на трёхногую скамеечку. Деревянные ножки сгибались и двигались, будто живые. Всю скамеечку заливало и капало с тех мерзких зубов то, что даже в полумраке явно смахивало на кровь.

Гутерик быстро цапнул кожаный мешок и, бормоча заклинание власти, схватил голову со скамеечки. Она вновь стала мёртвой вещью, просто грузом, когда он туго затянул над ней завязки. Гутерик не страшился, но радовался. Всё равно, он никогда не считал Цано чем-то большим, чем просто помехой. Он был доволен, потому что теперь знал, что его деньги были потрачены не напрасно. В его владении находилась подлинная вещь, голова Этелвен Тайоса.

По всей башне и в окружающих зданиях зажглись огни, но, прежде, чем кто-нибудь явился узнать, в чём тут дело, Гутерик собрал несколько необходимых вещей, забрал свой трофей и выскользнул по чёрной лестнице вниз. К этому времени донеслись тревожные крики. Кто-то обнаружил то, что и следовало ожидать. Поскольку внимание всех было привлечено туда, Гутерику не составило труда незамеченным проникнуть в университетскую кладовую. Там он прошептал усыпляющий стишок кошачьему фамилиару Брата Хранителя, единственной встреченной им вещи, смахивающей на сторожа, а потом отмыкающее заклинание в замок той двери, которую хотел открыть. Он зашёл в главную кладовую и под грудой крокодильих чучел обнаружил нужный сундук. Внутри оказались куски верёвки разной длины, с навязанными узлами, каждый из которых связывал ветер. Тот, что выбрал Гутерик, стал извиваться и шевелиться, когда он его поднял. Затем Гутерик двинулся дальше, к островной пристани, похитил лодку и отчалил, ослабив узел достаточно, чтобы ветер наполнил парус. Он понимал, что отсутствие скоро вменят ему в вину, но это его мало тревожило. Он поставил всё и выиграл. Возвращаться Гутерик не собирался.

Пленённый ветер нёс его по морю три дня и три ночи. Он ни разу не высаживался на берег, но следовал вдоль побережья на юг, по ночам миновав три огромных города, в таком отдалении, что каждый из них был всего лишь свечением на горизонте. Однажды, за мысом Дзим, Гутерик приблизился к берегу и бросил слово в утренний ветер. Вдали фыркнул верблюд, сбросил своего ошарашенного наездника-кочевника и убежал по определённому ему Гутериком пути, к некоей бухте, где опустился на сыром песке на колени, готовый служить. Волшебник прибыл поздно днём, для маскировки превратил лодку в груду камней, оседлал верблюда и поехал дальше.

Он знал, чего ожидать, из слышанных раньше историй, о лесе с шепчущими деревьями, о месте с разноцветными песками, о неподвижных кораблях, плывущих по дюнам. Но ни одна из этих вещей не встретилась ему под звёздами той ночью. Вместо этого он обнаружил лишь бескрайнюю равнину, без каких-либо деталей рельефа, полную мелкого пепла, который, как ни странно, не шевелился от ветра, но так скоро возвращался на место, когда его сдвигали, что верблюд не оставлял на этом пепле следов.

Гутерик продолжал упорно двигаться вперёд, прямо на созвездие Жабы и, одним вечером, когда уже начали проглядывать звезды, он разглядел Жабу, припавшую к земле меж двух гор, Плачущих Холмов, также прозванных Тёмными Сёстрами, бывшими дочерями Этелвен Тайоса. Всё это было напророчено и всё это сбылось. Но Долина Тени оставалась такой же тихой, как и внешняя пустыня. Когда Гутерик проходил между ними, Сёстры не пролили ни слезы, ни даже лавины.

Перед ним высился громадный базальтовый замок Этелвен Тайоса, его стены всё оставались прочными, а чёрные врата — немного приоткрытыми. Некоторое время Гутерик рассматривал его, в окончательно подтверждая свои надежды и предположения, но приблизиться не рискнул. Вместо этого он заставил своего скакуна опуститься на колени, спешился и уселся на песок. Он вытащил из мешка ветхую искромсанную голову и положил её на колени, ожидая.

В тишине протекло четыре часа. Затем верблюд стал беспокоиться, поначалу вертя головой туда-сюда, а затем недовольно фыркая и храпя. Наконец, за час до рассвета, Гутерик заметил приближающуюся тёмную фигуру, не от замка, а из пустыни. Верблюд тоже увидел её, вскочил на ноги и ускакал прочь. Гутерик даже не попытался его удержать, зная, что может вернуть верблюда магией, когда только пожелает.

Так он остался в одиночестве, всё ещё сидя, с головой на коленях, когда тот фантом приблизился. Гутерик спокойно обратился к нему; словно это был другой путешественник, хотя и понимал обратное.

— Приветствую, незнакомец. Думаю, твоя полуночная прогулка была приятной.

В ответ донеслось лишь слабое шипение. Фигура остановилась на месте.

Гутерик поднял голову Этелвен Тайоса, чтобы другой ясно её различал. Тварь двинулась опять, наполовину шагая, наполовину наплывая, как туман.

Гутерик произнёс слово силы.

— Элам.

Тварь отпрянула, как человек от гадюки. Она яростно зашагала по кругу вокруг Гутерика, теперь её поступь ясно звучала: шлёп, шлёп, шлёп. Она приблизилась, тогда он обратился к ней лицом, всё ещё не вставая. Теперь Гутерик различил силуэт худощавого сутулого мужчины, с лицом, полностью закрытым капюшоном.

— Олам.

И снова тварь отпрянула, но недалеко и продолжила кружить, подходя всё ближе, словно громадная, медленно подтягиваемая, рыба.

. — Эйлам.

Теперь тварь нависала прямо над ним. От неё исходила удушливая вонь разложения.

— Тхох!