Помоги проекту - поделись книгой:
Когда человек собрался повторить сказанное, настаивая на своём, монах выплеснул на него ещё более грозные слова и заставил обоих покинуть здание. Дойдя до двери, они остановились у порога. Тот, что всё время держал речь, обернулся и, взглянув на старика, сказал: «Я бы предпочёл быть выставленным за дверь, если ты действительно не хочешь, чтобы мы остались. Но один из ваших людей виновен в краже, и поскольку он не осмелился сознаться в ней, то я бы вызвал его на поединок и таким образом принёс бы тебе выгоду».
Услышав это, старик усмехнулся и сказал: «Я чувствую опасность в твоих словах, ибо, придя ко мне, ты сказал, что ищешь веры, а сейчас признал, что ты — боец. Так что за свою ложь ты не заслуживаешь ни того, чтобы тебя выслушали, ни права оставаться здесь». Сильно разозлённый этими людьми, старик встал и пошёл к крыльцу, где стояло несколько болезных братьев и раздражённо упрекнул их за то, что они впустили этих странных личностей. Удивившись, те заявили, что никого не видели, и предположили, что старик бредит. Рассказав им, кто были эти люди, как они себя вели и что говорили, сопоставив время, проанализировав собственные показания и свидетельства других, он понял, что был обманут демонами. Ибо некоторые демоны стремятся лишь развлечься, в то время как другие имеют жестокие и пагубные намерения. И в качестве примеров мы приведём два случая из жизни за пределами монастыря.
Глава 6
У Геклена, владетеля замка Шони[346], был один слуга, в обязанности которого входило стоять на часах, охраняя замок ночью. Однажды вечером, с наступлением темноты, он оказался на противоположном берегу реки и, опасаясь опоздать к начинающемуся ужину, стал громко звать кого-нибудь, кто мог бы переправить его на лодке на другой берег. И поскольку никто не обращал на этого человека внимания, он в ярости произнёс: «Что же вы, черти, не переправите меня?» И тут же явился дьявол, сказавший: «Залезай, я перевезу тебя». Несчастный на свою беду сел в лодку. Час спустя дьявол высадил его в Италии на окраине города, называемого Субтура[347], причём вышвырнул его с такой силой, что тот сломал бедро. Этот город находится примерно в одном дне пути от Рима. Тем временем господин того человека, посетивший дом Апостолов[348], покинул его днём ранее и остановился на ночь в Субтуре. Выйдя из неё перед рассветом, как обычно делают путешествующие зимой, он со своими спутниками проходил через поля за городской чертой и услышал, как кто-то стонет недалеко от дороги. Отправившись на поиски, они обнаружили того человека, и господин опознал его по голосу, который был ему знаком. Когда его спросили, как он очутился здесь, он рассказал им, что ещё вечером был в Шони, и что его утащил дьявол, и бросил здесь. Господин, немало удивлённый рассказом, отвёз того человека в ближайший город и из собственного кошелька оставил ему деньги на лечение и обратный путь. Перенесённые страдания стали уроком для того человека и научили других, что в любой ситуации следует призывать Бога, а не демонов.
А ещё был человек, занимавшийся тем же самым в аббатстве Сен-Медар[349]. Проведя часть ночи над воротами, ведущими к пруду, гремя трещоткой, покрикивая и трубя в рог, как это делают часовые, он наконец пошёл прогуляться к кромке воды. Стоя там, он увидел фигуры трёх женщин и услышал, как одна из них сказала: «Давайте войдём в того мужчину.» Другая возразила: «Он тощий и не сможет должным образом прокормить нас». Тогда третья произнесла: «Здесь есть монах по имени Гуго, большой и толстый, у него много всего. Он легко мог бы насытить нас. Было бы здорово напасть на него».
Когда они растаяли в воздухе, к этому человеку вернулись чувства, и он понял, что то были три известных разновидности лихорадки[350], которые с презрительной насмешкой пренебрегли им как худяком и сделали выбор в пользу того, чьей плотью и сущностью можно было изрядно поживиться. Не дожидаясь утра, он подошёл к первым же монахам, которые ему попались, и, рассказав им увиденное и услышанное, попросил, чтобы его послали предупредить Гуго следить за своим самочувствием. Его отправили к Гуго, и он нашёл того в сильнейшей лихорадке. На основании этого можно предположить, что по воле Божьей такие болезни насылаются дьяволом. Так же считается, что женщина из Евангелия, семнадцать лет пребывавшая скорченной, была согнута Сатаной[351]. А другой человек, страдавший от эпилепсии — то есть, от падучей болезни — был повергнут на землю духом немым, и испускал пену, и скрежетал зубами, и цепенел[352], и было сказано, что состояние его могло быть излечено только молитвой и постом[353]. Иов также подвергался напастям от враждебности демонов, изнутри и снаружи; то есть страдали его тело и естество.
Разве можно остановиться, начав рассказ? Позвольте уж мне поведать четвёртую историю, пришедшую на ум. В Реймсе жил один священник, посредственный грамматик, но талантливый художник, чья история служит жутким предостережением для нас. Придя в ужас от многочисленных фривольных историй, в которые он был вовлечён, этот человек стал рядовым каноником аббатства Всех святых в Шалон-сюр-Марне. Прожив там некоторое время и день за днём теряя изначальное рвение, подобно тому, как постепенно ослабевает яркость первого впечатления, он отрёкся от принятого устава, вернулся в Реймс и женился. Обзаведшись несколькими детьми, он был поражён недугом, насланным Господом для его исправления. Справедливости ради следует заметить, что перед тем как его сразила болезнь, он всё же высказывал намерение принять участие в походе на Иерусалим, название которого тогда было у всех на устах.
Промучившись от болезни долгое время, он образумился, поскольку состояние его становилось всё хуже. Обратившись с мольбой к Иоанну, тогдашнему аббату Сен-Никеза[354], он уговорил его приехать к нему, обещая отречься от мира и упрашивая облачить его в священные одежды. Аббат, будучи человеком проницательным и подозрительным благодаря знанию ветрености человеческой натуры, отказал ему в искомом облачении, но всё же доставил болящего в монастырь. Чувствуя, что его состояние ухудшается, он постоянно приставал к аббату с жалобами и требовал, чтобы тот против своей воли облачил его в монашеское одеяние. Поостыв, он на короткое время, казалось, стал тише, чем прежде. Но неожиданно каким-то побуждением Господним он призвал аббата и сказал: «Отче, прикажи своим монахам тщательно присматривать за мной, ибо я уверен, что через несколько дней надо мной свершится Божий суд. И если ты и твои монахи сильно беспокоитесь обо мне, заклинаю тебя не волноваться, ибо это продлится недолго». Услышав это, аббат распорядился, чтобы один ответственный и бдительный человек смотрел за ним. И вскоре на него отовсюду обрушились полчища демонов и стали рвать его и волочить по полу, стараясь с безумной жестокостью сорвать с него священные одежды, и всё это время он цеплялся зубами за капюшон и сжимал руки, чтобы его не сняли. Так по ночам он тяжко страдал от этих ужасных мучений, издавая жалостливые стенания, и лишь иногда днём, когда его оставляли в покое, он мог недолго отдохнуть. Тогда у него появлялась возможность задуматься, отчего с ним происходят такие неистовства. В то время он часто говорил о духах людей, которых знал ранее, и которые являлись ему, и которых он видел совершенно отчётливо.
Об этом прослышала одна вдова, боявшаяся за душу своего мужа, так как недостаточно молилась за него, и спросила у него, следует ли ей дальше молиться за мужа, и не знает ли он, как у её мужа дела. И он ответил: «Почему нет? Конечно молись за него; ибо некоторое время назад он был здесь». Наконец мучения надолго оставили его, и наступило умиротворение. Хотя временами казалось, что это лишь пауза в его муках, что скоро вновь из стен, из земли — отовсюду полезут полчища демонов и обрушатся на него, чтобы разорвать его на клочки. И когда наконец злые духи были изгнаны, и ему была обещана милость Божьего суда, он позвал аббата и сказал ему так: «Видите, сударь, Господь отплатил мне за мои грехи. Несомненно, вскоре после этого тяжкого испытания мне придёт конец. Отпустите же мне мои грехи, ибо это в ваших силах, и помазайте меня священным елеем, чтобы увенчать прощение». Аббат с молитвами поспешно совершил требуемое. Человек принял таинства с любовью и благодарностью и, при жизни смыв понесённым наказанием пятна греха, свободно и радостно шагнул через порог смерти в вечную жизнь.
КНИГА III
Глава 1
Поскольку я обещал рассказать историю о жителях Лана[355], или, скорее, поставить на сцене трагедию из их жизни[356], то должен в первую очередь пояснить, что, на мой взгляд, причиной всех нпеприятностей были ошибки епископов Лана. К их поступкам, корни которых уходят далеко в прошлое, следует добавить деяния Асцелина, также известного как Адальберон[357]. Известно, что он был уроженцем Лотарингии, обладателем больших богатств и обширных владений, распродавшим всё и передавшим огромные денежные суммы возглавляемой им епархии. Он украшал церкви превосходной утварью и изрядно поднял благосостояние духовенства и епископата, но осквернил все свои благодеяния исключительной подлостью. Ибо что может быть подлее и бесчестнее чем измена своему господину, королю, невинному мальчику, которому он ранее присягнул на верность, и переход от потомков Карла Великого к представителям другого семейства?[358] Он совершил это злодеяние в Страстной Четверг, подобно Иуде.[359] Свергая правящего монарха и его потомков, он, конечно, не предвидел, какую пользу это принесёт в дальнейшем, но лишь исполнял свою злую прихоть за счёт невинных. Тем не менее, глядя на процветание города и епископа, Господь отложил судный день.
Глава 2
Следующий епископ, Хелинанд, человек скромного происхождения, из довольно бедной семьи, был скудно образованной и малодостойной личностью. Благодаря знакомству с Готье, старым графом Понтуаза, своей родины, он добился милости английского короля Эдуарда, чья жена как-то была связана с тем графом, и стал капелланом короля.[360] Поскольку он обладал учтивыми французскими манерами, Эдуард часто отправлял его послом к французскому королю Генриху[361]. Так как Генрих был очень алчен и торговал епископствами, Хелинанд посредством щедрой взятки в виде подарка заручился обещанием в случае смерти какого-либо французского прелата унаследовать от него епископские регалии. Будучи капелланом короля и королевы, он сумел накопить огромную кучу денег, поскольку Англия в то время была чрезвычайно богата. Наслаждаясь успехом благодаря взяточничеству, он нашёл общий язык с королём Генрихом. И вот что случилось. Заполучив кафедру в Лане и понимая, что не сможет добиться влияния благодаря авторитету своей семьи или собственной учёности, как бывало у других, он возложил все надежды на собственное богатство, которое было поистине велико и которым он умел распоряжаться с исключительной расчётливостью и щедростью.
И он принялся основывать и строить монастыри, и когда возникло впечатление, что всё это делается во славу Божию, он явил неоспоримое доказательство того, что творит добрые дела лишь в поисках популярности и ради распространения собственной славы. С такой же ловкостью он завладел Реймсским архиепископством, после того как король Филипп[362], самый корыстный из всех ходящих под Богом, промотал двухлетний доход архиепископства, но затем получил постановление от папы, что никто имеющий одну жену ни при каких обстоятельствах не может взять другую.[363] Всем, кто прямо спрашивал, зачем ему была нужна эта борьба, он отвечал, что если бы у него была возможность стать папой римским, он не стал бы избегать и её. Несмотря на самолюбие и прочие человеческие страсти, надо отдать ему должное за прекрасную заботу о привилегиях церкви и за то, что он сделал благодаря щедрым пожертвованиям в пользу епископской кафедры и подвластных ей монастырей.[364] И это правильно, что богатство, полученное извне, он тратил на украшение своих владений.
Глава 3
После него был Ингельран[365], превосходивший предыдущего епископа в знатности и образованности, но сильно уступавший ему в заботе о правах вверенных ему монастырей. Мольбами и подношениями Хелинанд выпросил обратно у Филиппа взнос, сделанный епископством в королевскую казну; возврат этих средств был подтверждён королевской хартией и скреплён епископской печатью. В ущерб себе Ингельран вернул эти деньги королю, а во время правления трёх следующих епископов этот взнос был потерян для церкви, быть может, навсегда. Я считаю, что таким образом он впутал в симонию всех последующих епископов, которые, пребывая в должности, так боялись короля, что избегали требовать возврата омерзительного подношения, которое тот сделал, становясь епископом. Лишённый любви Господней, он насмехался над бережливостью и церковными законами, находя удовольствие в пустой болтовне и распутных речах, словно какой-нибудь солдат или шут. При нём начали появляться предпосылки к разорению города, его церквей и всей провинции, и из этого не вышло ничего хорошего.
Его тёзка[366] и близкий родственник, Ангерран де Бов[367], был очень великодушен, щедр и учтив, с уважением и заботливостью относился к монастырям, по крайней мере, к тем, о которых было известно, что там чтят религиозные законы, но, с другой стороны, он был столь женолюбив, что вокруг него постоянно вились разнообразные девицы определённого рода занятий и корысти, и он делал лишь то, чего требовало их распутство. Поскольку ему самому в браке фортуна не улыбнулась, он начал домогаться чужих жён и тайно намеревался овладеть супругой своего родственника Жоффруа, графа Намюра[368]. Дама, которую он украдкой соблазнил, впоследствии открыто соединилась с ним в браке[369]. Чтобы избежать позора, они оба с готовностью расторгли бы этот союз, преданный многочисленным анафемам и проклятый постановлениями соборов[370], если бы не связи Ангеррана и не женская лесть, благодаря которой удалось умилостивить епископа. Его мягкость до такой степени потворствовала их прелюбодейным объятьям, что он тайно дал им отпущение грехов за то, что было запрещено другим и публично осуждалось. Какой позор! Конечно, те, кого он притворно заверил в отпущении грехов, никогда не могли считать себя освобождёнными от них.
Между тем, поскольку «из корня змеиного выйдет аспид»[371] — то есть, взлелеянные пороки прорастают в нечто худшее — как поведать о кровопролитии, которое лишённый жены Жоффруа учинил против графа Порсьена? Та женщина была дочерью Роже, графа Порсьена, его младшим ребёнком. Проигнорировав сыновей и дочерей, рождённых более знатной женой, и исключив их из наследства по требованию мачехи, граф выдал дочь от менее знатной матери замуж за лотарингца, графа Жоффруа де Намюр, подарив тому графство в качестве приданного[372]. Покуда муж был вовлечён в распрю со своими врагами в Лотарингии, жена оставалась в замке Турн в Порсьене. Смогла бы она блюсти себя, если бы он выполнял свой супружеский долг так часто, как хотела она? Можно с уверенностью сказать лишь то, что она никогда не оказалась бы ввергнута в столь явный и отвратительный грех, если бы не постепенное падение через сокрытые проявления греховности, особенно когда она явилась к своему мужу беременной от связи с другим. Повсеместная дурная слава о её былом сладострастии была такова, что мне стыдно рассказывать и даже вспоминать об этом.
Жоффруа был молодым человеком, которого ещё только ждало блестящее будущее, в то время как Ангерран, к которому ушла его жена, уже был известен. И между этими двоими разразилась столь безумная война, что сторонников Ангеррана, попавших в плен к лотарингцам, либо вздёргивали на виселице, либо выкалывали глаза, либо отрубали ноги, в чём может непосредственно убедиться любой посетивший графство Порсьен. Я слышал непосредственно от одного из присутствовавших на такой казни, что за один день было повешено двенадцать участников той войны. Некоторые из лучших людей Порсьена руководили подобными экзекуциями, тем самым заслужив дурную славу и при жизни, и после смерти. Так Венера, не тронутая огнём Вулкана, ушла к Марсу; то есть, жар страсти перекипает в бессердечие. Кто поведает об учинённых обеими сторонами грабежах, пожарах и прочих вещах, порождаемых подобными бурями? Они столь ужасны, что лишают дара речи пытающихся рассказать о них.
А господин епископ оправдал этот дьявольский союз.
О многом из того, что можно было бы рассказать о повадках епископа, лучше умолчать, но самое примечательное то, что, не осознавая собственных грехов, он не выказывал раскаяния перед Богом. В конце концов он был сражён телесной немочью, но даже она не смогла отвратить его от безумств. Разбитый параличом, он столь внезапно оказался окутан мраком смерти, что потерял способность внятно говорить. Его спешно исповедовали, помазали и причастили — не по его просьбе, а по настоянию приближённых. Когда язык его уже почти онемел, а глаза закатились перед смертью, явился Ангерран, обязанный ему тем греховным отпущением, несмотря на то, что священники гнали его прочь из дома словно отлучённого от церкви, чтобы тот не мешал проводить обряд последнего помазания. Со слезами на глазах он обратился к епископу: «Господин епископ, взгляни на меня, это я, Ангерран, твой родственник». И хотя он не понимал ничего из того, о чём его спрашивали во время исповеди, помазания и причастия, но схватился рукой за шею этого человека и потянулся, чтобы поцеловать его. Все были чрезвычайно потрясены этим, ибо вплоть до последнего вздоха с его губ больше не слетело ничего, кроме бреда. Та самая женщина, ради любви которой он совершил то деяние, часто рассказывала об этом в обществе, чтобы показать, как совершённое им при жизни зло придавило его камнем греховности. Смотрите, как небеса открывают беззаконие некоторых, так что земля восстаёт против них[373], и они вызывают недовольство тех самых людей, которых хотели ублажить нечестивыми способами.
Глава 4
После того как он умер при подобных обстоятельствах, епископская кафедра оставалась вакантной на протяжении двух лет, пока наконец мы не собрались, чтобы избрать преемника.[374] Среди присутствовавших был и тот самый Ангерран, просьбами добившийся от короля утверждения предыдущего епископа, которого монарх поклялся не назначать главой епархии из-за его легкомыслия. Очевидно, что он прилагал все усилия, чтобы новый епископ также чувствовал себя обязанным ему. Король и духовенство были категорично настроены в пользу одного кандидата, который по причине королевской благосклонности не посмел бы противиться его браку.[375] Так, в ущерб городу и во вред всей провинции, они избрали Гальдрика, канцлера короля Англии, который, как говорили, был богат серебром и златом.[376]
На выборы соперничающие партии выдвинули двух архидиаконов, Гальтерия и Эбала. Апостольский престол отклонил обе кандидатуры. Ибо Гальтерий был скорее воином, чем священником; другой же был излишне невоздержан по части женщин. И когда эти две кандидатуры были отклонены, ко двору явился третий светоч церкви, желавший превознести себя, и под видом ходатайства за другого добился для себя представления к священничеству. Почему я продолжаю? Он пообещал щедро одарить короля. Воспарив ожиданиями, он вкусил надежду и предчувствие богатства, но не само богатство. Вернувшись домой, он стал ждать в ближайшее воскресенье королевских посланников, которые должны были возвести его в сан, но внезапно Бог, Ставящий таких людей на скользкие пути и Низвергающий в пропасти возвысившихся[377], сразил гордеца смертельным недугом, и его тело было положено в церкви в тот день, когда он рассчитывал возвыситься духовенством и людьми. Мне рассказывали, что, когда его тело было положено там, из него вырвался воздух, и всю церковь до самых хоров окутало жуткое зловоние. Но позвольте мне вернуться к тому, от чего я отвлёкся.
Когда духовенство, в первую очередь, стараниями Ангеррана, ну и при помощи остальных, к их собственной пагубе, в тщетной надежде на благо выбрало Гальдрика, тот вопреки каноническому праву[378] находился при дворе английского короля в Руане[379]. Он ни в коей мере не сомневался в своём избрании, хотя не был приписан ни к какой церкви и не принадлежал ни к какому святому ордену, будучи простым клириком, но, используя своё влияние, получил должность субдиакона и был зачислен каноником в одну из церквей Руана, хотя до того момента жил скорее жизнью солдата. Когда все согласились с его кандидатурой, единственным препятствием для его избрания стал мастер Ансельм, благодаря учёности и спокойствию нрава прозванный «светом Франции» или даже «всех латинских земель».[380] Из надёжных источников он был осведомлён о характере кандидата, в то время как мы неохотно, но поддерживали чужеземца. В самом деле, некоторые из нас не одобряли той кандидатуры, но, весьма опасаясь стоящих выше, уступили силе.
Добившись признания, после помпезной церемонии восшествия в город избранный епископ попросил меня отправиться с ним в Рим. Он убедил поехать вместе с ним Адальберона[381], уроженца Суассона, аббата Сен-Венсана и очень образованного человека, аббата Рибмона, также образованного человека[382], и меня, бывшего младше них и стоявшего ниже них в части учёности, обещая оплатить расходы. Отправившись в поездку и достигнув Лангра, мы узнали, что господин папа Пасхалий недавно покинул Рим и направился к границам той епархии.[383] Мы пробыли в том городе восемь дней.
Когда господин папа прибыл в Дижон, священники Лана, коих избранный епископ в большом количестве взял с собой, вышли к замку, где остановился папа, чтобы встретить его и обелить перед ним своего избранника. Сказано было многое, и папа, ознакомившись с фактами, пообещал издать постановление, соответствующее чаяниям просителей. Их просьба заключалась в том, чтобы считать выборы законными, исключив некоторые обстоятельства, которые Ансельм довёл до сведения папы. Но члены курии, наиболее приближённые к папе, узнав, насколько богат был тот человек, согласились с его избранием и приукрасили его достоинства. Ибо с золотом жизненный путь становится приятней.
Папа рассматривал наше дело на следующий день после прибытия в Лангр. После того как я зачитал ему доклад об избрании, в котором более чем достаточно было рассказано о жизни и нравах избранного епископа, папа собрал нас, аббатов, и прибывших с ним священников и обратился к нам по поводу этого доклада. На соборе было много весьма примечательных людей: и итальянских епископов, и наших, не считая кардиналов и прочих искушённых законников. Первым делом папа спросил, почему мы избрали чужеземца.[384] Поскольку никто из священников не смог ответить на этот вопрос, ибо они едва владели начатками латыни, он обратился к аббатам.
Я сидел меж двух других аббатов. Они оба молчали, когда обращались к ним, и начинали подмывать меня высказаться, но я, стесняясь собственной незрелости[385] и опасаясь быть заклеймённым торопливостью в таком месте при столь значительных обстоятельствах, так трепетал, что не решался раскрыть рта. Вопрос обсуждался не на родном языке, а на языке науки. Смущаясь и краснея, я ответил, что думаю по этому вопросу. Тщательно подбирая выражения, я высказался умеренно доброжелательно, но не сильно удаляясь от истины, что мы действительно не знали близко того человека, но услышали от других истинное свидетельство его доброжелательности. Когда он попытался опровергнуть этот аргумент, приведя в доказательство высказывание из Евангелия: «И видевший засвидетельствовал»,[386] — и выдвинул не очень понятно сформулированное возражение, что кандидат был избран при королевском дворе, я тут же оставил бесполезные увёртки и признал, что не могу опровергнуть его слова.[387] Это ему очень понравилось, так как он был менее образован, чем следовало бы для такой должности. Затем, когда я увидел, что моё косвенное оправдание на его первый вопрос не возымело большого значения, хотя и очень понравилось ему, я сделал упор на насущные нужды церкви и кратко ответил на его возражение, что якобы личные качества того человека не подходят для епископата.
Наконец, он спросил, к какому ордену тот принадлежал, и я ответил, что он — субдиакон[388]. Затем он спросил, в какой церкви тот служил. Тут я запнулся, опасаясь солгать, но мои спутники-аббаты подсказали мне, что в одной из церквей Руана. Впрочем, здесь я добавил справедливости ради, что он служит недавно. Наконец, он спросил, является ли тот законнорожденным, поскольку он точно слышал, что тот был бастардом[389]. Поскольку тут я ответил без колебаний, решительнее, чем до этого, папа сказал: «У вас есть доказательства?» Я ответил: «Не могу сказать по другим вопросам, но тут я уверенно заявляю, что он не бастард и не незаконнорожденный». Как уже было сказано, это возражение папа снял. Он задавал один вопрос за другим не для того, чтобы воспрепятствовать избранию, но потому, что здесь присутствовал мастер Ансельм, выдвинувший эти обвинения, так что во время диспута он повторял то же, что прежде говорил в частной беседе.
Наконец мастер, хорошо знавший коррумпированность курии (я не говорю о папе), понял, как трудно вырвать дубинку из рук Геракла[390]. Видя, как господа спорят друг с другом, он отказался от борьбы с папой и, если можно так выразиться, со мной. Итак, дебаты прекратились, избрание епископа было одобрено, и папа разрешил провести его посвящение. Когда собор завершился, и папа уехал, ко мне подошли несколько кардиналов и с теплотой заметили, что моя речь доставила им наслаждение. Но ты знаешь, Господи Боже, что наслаждение им доставило не моё красноречие, а надежда на то, что избранный епископ одарит их деньгами. У меня и у моего спутника, аббата Адальберона из Сен-Венсана, было с собой по двадцать ливров, которыми, возможно, и была заполнена бездонная пропасть их ожиданий, и потому они были рады поддержать его.
Позже, когда все уехали, папский камергер Пётр, монах из Клюни, познакомившийся с избранным епископом в Руане, когда мы обратились за кандидатурой к королю Англии, по секрету обратился ко мне с такими словами: «Поскольку господин папа благосклонно отнёсся к вашему поручительству за желаемую персону и любезно выслушал вас, вам следует посоветовать своему епископу, чтобы тот во всём слушался господина папу и уступал ему во всех делах, чтобы, если понадобится, он мог с готовностью выслушать вашу просьбу касательно епископа или кого-либо ещё». Смотрите, как мёд стекает с губ в чашу с ядом! Ибо что может быть лучше, чем повиноваться указаниям папы, и что хуже, чем уступать человеку за милость, дарованную Богом? Я был огорчён тем, что выступил посредником в данном деле.
Когда он получал епископские инсигнии в церкви святого Руфа в Авиньоне[391], в Евангелии было обнаружено мрачное предзнаменование[392]. Оно гласило: «И Тебе Самой оружие пройдёт душу»[393]. Истинно, однако, что когда в Лангре после получения одобрения от папы он пошёл к алтарю мученика Мамерта[394] с клиром, распевающим “
Тем временем греховно скопленные огромные запасы английских монет, кубков и чаш быстро иссякли. Я слышал от мастера Ансельма, ездившего с епископом в Англию после избрания, что по его прибытии отовсюду, где бы тот ни появился, понеслись жалобы с требованием возврата то денег, то утвари, из-за чего мастеру стало ясно, что это показное богатство было украдено у других, а не добыто честным путём.
Глава 5
Через три года после посвящения епископа произошло следующее. Один из баронов того города по имени Жерар, могущественный человек, был кастеляном монастыря[399]. Хотя он был невысок ростом и худ, но обладал живым умом, острым языком и такой энергией в военных делах, что перед ним трепетали Суассон, Лан и Нойон, и заслужил уважение многих и многих людей. Хотя везде и повсюду он был известен как человек серьёзный, всё же порой он отпускал грязные шуточки в адрес своих приближённых, но никогда не насмехался над добрыми людьми. Поэтому он взялся резко поговорить частным образом и открыто выразить недовольство той графиней, о которой мы упоминали ранее[400]. Взявшись за это, он повёл себя крайне необдуманно, набросившись на Ангеррана, сожителя той женщины, богатство которого превосходило состояние Жерара. До женитьбы Жерар сам был весьма близок с женщиной, о которой идёт речь. Он некоторое время был её любовником, но, женившись, укротил своё сладострастие. Затем женщины тоже начали поносить друг друга грязными словами. Они были в курсе прежних прегрешений друг друга, и чем больше тайн знала одна о другой, тем отвратительнее были оскорбления. Графиня взъярилась и на мужа той женщины, поскольку тот прежде обманул её, и на саму женщину, поскольку знала, что та часто бранила её хлёсткими словами. Источая больше яда, чем иная змея, её решимость навредить тому человеку росла и росла день ото дня.
Поскольку Господь кладёт камень преткновения на пути того, кто грешит осознанно[401], внезапно возникла возможность погубить Жерара, когда разгорелась вражда между ним и епископом Гальдриком. Жерар неподобающе высказался о епископе и его приближённых, что епископ снёс молча, но не безропотно. Составив заговор ради убийства Жерара, к которому присоединились его люди, почти вся верхушка городской аристократии, а также та знатная женщина, после обмена взаимными клятвами о поддержке епископ Гальдрик передал дело в руки созаговорщиков, а сам уехал в паломничество к святому Петру в Рим. Но основной его целью было не поклонение апостолу, как ты знаешь, о Господи, а снятие подозрений в преступлении по причине отсутствия. Выехав около Мартынова дня[402], он прибыл в Рим и оставался там до тех пор, пока достоверно не узнал о свершившейся смерти того, кого он ненавидел, ибо чем меньше Жерара ненавидели добрые люди, тем сильнее ненавидели злые.
Дело было исполнено так. В пятницу на Крещенской неделе[403], утром, пока ещё только светало, Жерар встал с постели и отправился в собор Нотр-Дам. Когда к нему подошёл один из аристократов, связанных той клятвой, он рассказал ему про сон, виденный накануне ночью и изрядно напугавший его. Он явственно видел двух медведей, вырывавших из его тела то ли печень, то ли лёгкие, я уж не помню точно.
Увы, Жерару было не суждено причаститься святых таинств, и вот почему. В Баризи-Сент-Аман[404] был один монах, учивший французскому языку двух мальчиков, говоривших только по-немецки. Баризи с прилегающими поместьями находился под покровительством Жерара. Видя, что эти мальчики обладают хорошими манерами, но зная, что они не особо знатного происхождения, он пленил их ради выкупа. Мать тех мальчиков помимо требуемой суммы выкупа послала накидку из меха горностая, называемую мантией.
Облачённый в эту мантию поверх туники тирского пурпура[405], верхом на лошади в сопровождении нескольких рыцарей он направился в церковь. Войдя внутрь, он остановился у распятия, его спутники разбрелись к иконам разных святых, и тут он попался на глаза прислужникам заговорщиков. Обитателям епископского дворца дали знать, что Жерар де Кьерзи (его так звали, потому что он владел означенным замком[406]) вошёл в церковь для молитвы. Спрятав мечи под плащами, брат епископа Роригон с соучастниками прошёл через сводчатую галерею к месту, где тот молился. Он расположился у подножия колонны, неподалёку от кафедры, почти посередине церкви. Поскольку ещё не совсем рассвело и в огромном соборе почти никого не было видно, его схватили сзади прямо во время молитвы. Он молился, откинув мантию за спину и сложив руки на груди. Один из нападавших схватил мантию и зафиксировал его ею так, что он совершенно не мог шевелить руками. Поймав его таким образом, епископский управляющий сказал: «Попался». С обычной серьёзностью Жерар обратил на него взор (ибо тот был один) и, глядя на него, сказал: «Поди прочь, грязный развратник!» Но управляющий крикнул Роригону: «Бей его!», — и, схватив меч левой рукой, ударил его между носом и бровью. Осознав случившееся, Жерар сказал: «Ведите меня, куда хотите». Затем они начали наносить ему удары и душить, и он в отчаянии изо всех сил закричал: «Святая Дева, помоги мне!» Он произнёс это, претерпевая невыносимые мучения.
Два архидиакона той церкви, Гальтерий и Гвидо, были в сговоре с епископом. Гвидо также был казначеем и владел домом, примыкавшим к собору с другой стороны. Вскоре из этого дома выскочили двое слуг, подбежали к Жерару и приняли участие в его убийстве. Ибо принесённая ими кощунственная клятва гласила, что когда люди из епископского дворца начнут действовать, людям из этого дома следует немедленно прийти им на помощь. Когда ему перерезали глотку, перерубили ноги и нанесли другие раны, и он захрипел в предсмертной агонии в нефе церкви, несколько священников, находившихся на хорах, и какие-то бедные женщины, ходившие вокруг с молитвами, зашикали на них, но, полумёртвые от страха, не посмели закричать открыто. Когда убийство свершилось, два избранных рыцаря вернулись в епископский дворец, там же наряду с архидиаконами собралась городская знать, тем самым выдав свою причастность к заговору.
Тут королевский прево, очень умный человек по имени Иво, собрал королевских людей и бюргеров Сен-Жана, патроном которого был Жерар.[407] Они напали на дома заговорщиков, разграбили и сожгли их, а самих инсургентов выгнали из города. Архидиаконы и знать повсюду преследовали убийц Жерара, демонстрируя свою верность отсутствующему епископу.
Глава 6
Епископ пребывал в Риме, наслаждаясь обществом господина апостолов[408], когда из Франции до него дошли долгожданные и приятные новости. Наконец его известили об исполнении его желания, а господин папа проведал, что в соборе произошло великое злодеяние. Епископ добился аудиенции у папы и льстивыми подношениями отвёл от себя подозрение в этой подлости. И ещё более довольный чем прежде, Гальдрик покинул Рим.
Поскольку церковь была осквернена тем греховным деянием и нуждалась в повторном освящении, послали гонца к Губерту, епископу Санлиса, незадолго до этого низложенного за симонию, с просьбой провести этот обряд.[409] На собрании духовенства и мирян мастер Ансельм и каноники попросили меня прочитать проповедь о случившейся беде. В общих чертах, послание получилось таким:
Откликнувшись на просьбу клира и пожелания верующих и сплетя воедино все обстоятельства, я заявил, что убийц того аристократа, их соучастников в этом преступлении и единомышленников, включая их защитников и укрывателей, епископу Губерту, повторно освящавшему собор, следует отлучить от церкви. И когда их отлучение было одобрено всеми нами, церковь наконец была полностью очищена. Тем временем известие об анафеме достигло ушей архидиаконов и аристократов, изгнанных из города. Из-за прочитанной проповеди и провозглашённого отлучения все нечестивцы обратили свою ненависть против меня. Особенно взбесился архидиакон Гальтерий. Гром грохотал поистине ужасно, но, по воле Божьей, без единой молнии. Хоть втайне они были против меня, но в открытую продолжали выказывать уважение. Теперь же позвольте мне вернуться к тому, от чего я отвлёкся.
Господин епископ вернулся из Рима, вооружённый папскими буллами и рескриптами. Поскольку король не сомневался, что епископ причастен к убийству Жерара, хоть и рассчитывал избежать ответственности под видом отъезда, он приказал, чтобы из епископского дворца забрали зерно, вино и мясо[415]. Ещё будучи в Риме, епископ узнал о разграблении дворца и о его причине. Поэтому он послал письма к королю, постановившему, что его следует отлучить от кафедры и лишить имущества, к своим сторонникам-епископам и аббатам своего и чужих диоцезов. Как уже было сказано, мост через Элетт служил границей между епархиями Лана и Суассона, и те архидиаконы и аристократы, которых мы только что отлучили от церкви, поспешили встретить его в месте, где его нога впервые ступила на землю диоцеза. Его приветствовали столь радостными поцелуями и объятьями, что он не соизволил нанести визит в собор Нотр-Дам, в котором мы проводили службы по воле Божьей, хотя он был главным собором в его епархии, а вместо этого долго разговаривал с теми, кого считал наиболее преданными людьми. Вместе со всеми приспешниками он поселился в Куси.
Так как я опасался подобного поведения его сторонников, то, узнав об этом, всецело воздержался от того, чтобы встретиться и поприветствовать его. Через три дня, если я не ошибаюсь, распиравшее его изнутри бешенство в мой адрес (ибо его приспешники подверглись резким нападкам с моей стороны в связи с вышеописанными событиями), казалось, утихло, никак не проявляясь внешне, и он повелел мне явиться к нему. Представ перед ним и увидев, что дом его полон изгоев и убийц, я взбесился. Он обвинил меня в попытке отлучить и его, предъявляя папские письма. Я пообещал помочь, чем смогу, но Ты видишь, Боже, что я сделал это притворно, не от чистого сердца. Ибо я видел, что он действительно состоял в порочной связи с теми, кого исторгла его собственная церковь и кто так осквернил её, поскольку рядом с ним сидел Ангерран де Куси, нежно любимый графиней, собственным языком наточившей мечи двух убийц за день до гибели Жерара. Поскольку его изгнали из города по приказу короля, он с крайне неосторожной наглостью пригрозил вернуться туда при поддержке оставшихся в городе рыцарей и заявил, что для этого соберёт армию, какой не было и у Цезаря. И действительно он собрал отряд рыцарей, потратив большую сумму нечестно добытых денег, но, как обычно бывало с ним, ничего не достиг. В итоге, не добившись ничего, кроме насмешек со стороны многочисленных сторонников, при помощи посредников и огромной взятки он заключил соглашение с королём Людовиком[416], сыном короля Филиппа, касательно себя и соучастников убийства Жерара, то есть, городских аристократов и обоих архидиаконов.
Вернувшись в город, он созвал собор в Сен-Николя-о-Буа[417] и во время мессы, которую служил там, заявил, что собирается отлучить от церкви тех, кто конфисковал имущество заговорщиков, когда тех изгнали из города после убийства Жерара. Когда я услышал эти слова, то шепнул на ухо сидевшему рядом моему единомышленнику-аббату: «Послушайте, но это нелепо. Ему следовало бы отлучить тех, кто осквернил церковь ужасным преступлением, тогда как он мстит тем, кто просто наказал убийц». Епископ опасался людей с чистой совестью, и увидев, что я что-то бормочу, подумал, что речь идёт о нём. «Что вы говорите, господин аббат?» — спросил он. Но тут архидиакон Гальтерий выступил вперёд и, не дожидаясь разрешения, произнёс: «Продолжайте, господин, что вы начали. Господин аббат говорит о другом».
Итак, он отлучил от церкви тех, кто наказал банду убийц-святотатцев, тем самым вызвав ненависть и духовенства, и мирян. Через некоторое время город и весь диоцез озлобились на епископа за то, что тот так долго тянул с отлучением убийц Жерара. Наконец, увидев, что его самого уже подозревают в соучастии и практически проклинают, он отлучил от церкви виновных и их приспешников. Более того, поскольку он обещал кучу денег придворным, помогавшим ему вести дела с королём, то когда он начал пытаться отказаться от своих обещаний, всё общество начало над ним насмехаться. Никто из его сообщников не смел являться к королевскому двору без серебра и золота, чтобы выкупать свои обречённые на смерть головы. И всё же он не был обвинён церковью, поскольку было известно, что Апостольский Престол простил его.
Глава 7
Вскоре после того как епископ уехал в Англию выпрашивать деньги у английского короля, которому служил и который был его другом, архидиаконы Гальтерий и Гвидо и городская аристократия придумали такой план. Поскольку с давних времён Лан на свою беду не боялся ни Бога, ни сеньора, но из-за того, что у каждого человека есть воля и желание, власть связана с грабежом и убийством. Начнём с источника бед. Всякий раз, когда королю, которому следовало бы вызывать уважение своей королевской суровостью, доводилось посетить город, ему приходилось с позором платить пеню за своё имущество. Когда его лошади шли на водопой утром или вечером, его конюших избивали, а лошадей отнимали.[418] Также известно, что и само духовенство пребывало в таком презрении, что не щадили ни людей из их числа, ни их имущество, ибо было сказано: «И что будет с народом, то и со священником»[419]. Что уж говорить о низших слоях общества? Не было ни одного крестьянина, которого по пришествии в город не бросили бы в тюрьму ради выкупа или, если представится случай, ради вовлечения в беззаконную тяжбу, а тех, за чьё поведение нельзя было поручиться, даже не подпускали к городу.
В качестве примера позвольте мне привести один случай, который можно было бы счесть как величайшее попрание порядочности, если бы он случился среди варваров или скифов — народов, не знающих законов. По субботам, когда селяне отовсюду стягивались в город, чтобы что-нибудь купить или продать, горожане торговали вразнос овощами, зерном и другими продуктами в чашах, на блюдах и в других ёмкостях. Они продавали это на ярмарке крестьянам, нуждавшимся в таких вещах, и если покупателя устраивала цена, и он соглашался купить, продавец говорил: «Пойдём ко мне домой, чтобы посмотреть оставшийся там товар, которым я торгую, и взять то, что увидишь». И покупатель следовал за ним, а когда он подходил к погребу, честный продавец поднимал крышку и держал её открытой, говоря: «Свешивайся в погреб по грудь и гляди, что остальное не отличается от того, что я показывал тебе на рынке». И когда покупатель подходил к краю погреба и склонял туловище вниз, почтенный продавец, стоя сзади, поднимал ногу, спихивал неосторожного человека в погреб и, закрыв крышку держал его как в тюрьме, пока тот не выплачивал выкуп. Вот такие и подобные им вещи творились в городе. Представители власти и их слуги открыто поддерживали воровство и даже вооружали грабителей. Ночью никто не чувствовал себя в безопасности, так как действительно мог быть ограблен, пленён или убит.
И духовенство, и архидиаконы, и знать, принимая во внимание сложившуюся ситуацию и изыскивая пути изъятия денег у населения, через своих агентов подговаривали горожан, что сейчас — удобный случай получить разрешение на создание коммуны, если заплатить соответствующую сумму денег. Коммуна — новая, вредоносная форма организации общества: установленная подушная подать, которую надлежит платить сеньору в качестве холопской повинности, вносится единой суммой раз в год, если кто-то совершит преступление, то ему следует заплатить штраф согласно закону, а все остальные денежные поборы, обычно взымаемые с сервов, полностью отсутствуют. Воспользовавшись возможностью снизить налоги, народ собрал огромную сумму денег, чтобы наполнить раскрытые кошельки многочисленных жадин. Наслаждаясь обрушившимся на них градом доходов, те люди дали клятву впредь держать своё слово относительно новых порядков.
После того как духовенство, знать и простолюдины связали себя клятвой о взаимопомощи, из Англии вернулся епископ с сокровищами. Разозлившись на зачинателей этого нововведения, он долгое время жил вне города. Но в итоге между ним и его союзником, архидиаконом Гальтерием, вспыхнула ссора, полная чести и славы. Архидиакон сделал очень неуместное замечание о епископе относительно смерти Жерара. Я не знаю, обсуждал ли епископ это с другими, но мне он пожаловался на Гальтерия, сказав: «Господин аббат, если Гальтерий выдвинет против меня обвинения на каком-нибудь соборе, разве Вы не обидитесь на это? Когда вы бросили своих монахов и вернулись во Фли[420], разве не он открыто восхвалял вас, тайно поднимая бунт против вас, и публично принимал вашу сторону, в частных беседах настраивая меня против Вас?» Он говорил так, настраивая меня против того опасного человека, осознавая всю тяжесть выдвинутых против него обвинений и боясь всеобщего осуждения.
Хотя он говорил, что был движим безудержным гневом против тех, кто принёс клятву союзу и кто возглавил эту сделку, в конце концов его громоподобные речи быстро утихли, когда ему предложили большую кучу серебра и золота. Затем он поклялся соблюдать права коммуны, аналогичные условиям хартий Нойона и Сен-Кантена.[421] Получив подношение от жителей, король также клятвой подтвердил то же самое.
О Боже, кто может описать распрю, начавшуюся после того как они, приняв многочисленные подношения от жителей, потом поклялись отменить данную присягу и попытались вернуть сервов в прежнее состояние, однажды даровав им освобождение от ярма поборов? Ненависть епископа и аристократов к горожанам была поистине непримиримой, и поскольку него было недостаточно сил сокрушить свободу французов, наподобие Нормандии и Англии, пастырь оставался в бездействии, из-за ненасытной жадности забыв о своём священном призвании. Всякий раз, когда человека приводили в суд, его оценивали не по деяниям перед лицом Господа, а, если можно так выразиться, по его платежеспособности, и его выдаивали до последней капли.
Поскольку принятие подношений обычно сопровождалось попранием справедливости, чеканщики монет, зная, что если они допустят правонарушение, то смогут спастись, откупившись деньгами, портили чекан таким количеством неблагородного металла, что из-за этого многие люди впадали в нужду. Поскольку они изготавливали монеты из самой дешёвой бронзы, что сейчас считается крайне бесчестным обычаем, то придавали им блеск ярче серебра[422], тем самым позорно обманывая внимание глупцов, которые, продавая свои товары за большую или меньшую цену, взамен не получали ничего кроме ничтожнейшего шлака. Одобрение господином епископом этого обычая было щедро вознаграждено, что привело к скорому разорению многих не только в Ланском епископстве, но повсюду. Оказавшись заслуженно неспособным поддерживать и увеличивать ценность собственной валюты, которую сам злонамеренно испортил, он ввёл в оборот амьенский обол, тоже сильно порченый, некоторое время имевший хождение в городе. И поскольку он никак не мог контролировать его хождение, то стал чеканить его копии, на которых изображал пастырский посох, символизировавший его самого. Это было воспринято со скрытым презрением и насмешкой, так как их ценность была ещё ниже, чем у порченой монеты.[423]
Между тем, было объявлено, чтобы никто не смел насмехаться над ужасным видом новых монет, и было много случаев, когда людей обвиняли в злословии о епископе и подвергали различным тяжёлым штрафам. Более того, монах по имени Теодорик, имевший самую дурную славу во всех отношениях, ввёз большое количество серебра из Фландрии и из Турне, откуда был родом. Вложив его в выпуск порченых ланских монет, он начал распространять их по провинции. Взывая к жадности богатеев, он своими отвратительными дарами, ложью, клятвопреступлением и нуждой лишил страну правды, справедливости и богатства. Никакой враг, никакой грабёж, никакой пожар не нанесли провинции больше вреда со времён появления внутри римских стен старинного и весьма уважаемого монетного двора.[424]
Поскольку
что епископ сделал с Жераром, тайно и не понеся никакой ответственности, вскоре он сделал то же с другим Жераром, явив несомненное подтверждение своей жестокости. Этот Жерар был каким-то сельским чиновником или манориальным бальи, властвовавшим над крестьянами. Епископ считал его своим личным врагом, поскольку Жерар дружил со злейшим представителем этого поколения, Томасом, внебрачным сыном Ангеррана, о котором мы вели речь выше.[426] Епископ приказал схватить этого Жерара и бросил в темницу епископского дворца, а затем ночью африканец выколол ему глаза[427]. Этим деянием он открыто позорил себя, а духовенство и миряне, знавшие постановление Толедского собора, если я не ошибаюсь, запрещавшее епископам, священникам и клиру выносить или утверждать приговоры к смертной казни или увечьям, припомнили ему старую историю с первым Жераром. Эта новость вызвала раздражение короля. Я не знаю проведал ли об этом Апостольский Престол, но я знаю, что папа временно отстранил епископа от должности, и я полагаю, что для этого не было других причин. Что хуже всего, во время своего отстранения он освятил церковь. Затем он отправился в Рим, снова умилостивил господина папу дарами и вернулся к нам, восстановленный в должности. И так, видя, что и пастыри, и паства вместе грешили и в поступках, и в помыслах, Бог не стал более сдерживать свою кару и в итоге позволил накопившейся злобы претвориться в неприкрытую ярость. Ибо движимый безудержной гордостью падёт от мщения Божьего.[428]
Созвав знать и часть духовенства в последние дни Великого поста, дня святых Страстей Господних, епископ начал нападать на коммуну, которой присягнул сам и посредством подношений убедил присягнуть короля. Он призвал короля к исполнению благочестивого долга и за день до Великой пятницы — то есть, в Великий четверг[429] — стал убеждать монарха и весь народ отречься от клятвы и скинуть петлю с шеи. Как я уже говорил, в этот день его предшественник Асцелин изменил своему королю.[430] В тот день, когда ему следовало выполнить самые славные для епископа обязанности — освятить миро и отпустить людям грехи — он даже не вошёл в церковь. Он интриговал с придворными, чтобы после расторжения клятвы король восстановил прежние городские порядки. Горожане, опасаясь низвержения, пообещали королю и его придворным 400 ливров или даже больше. В ответ епископ упросил знать пойти вместе с ним к королю, и они в свою очередь пообещали 700 ливров. Король Людовик[431], сын Филиппа, был примечательным человеком: действительно по-королевски величественным, физически сильным, нетерпимым к лености, бесстрашным в опасности; будучи во всём остальном порядочным человеком, он имел слабость, уделяя слишком много внимания никчёмным личностям, испорченным алчностью. Это приводило и к его собственным серьёзным убыткам, и порицанию, и разорению многих, что случалось везде и всюду.
Когда желание короля устремилось, как я говорил, в направлении бо́льших посулов, он против воли Бога, не проявив уважения ни к чести, ни к святым дням, постановил считать клятвы епископа и знати недействительными. Из-за шума, вызванного столь несправедливым обхождением с людьми, той ночью король побоялся спать за пределами епископского дворца, хотя имел право жить, где угодно. Ранним утром следующего дня король уехал, а епископ не велел дворянам беспокоиться об обязательстве заплатить такую сумму денег, уведомив их, что сам выплатит всё, что те обещали. «А если я не сдержу своё обещание, — сказал он — бросьте меня в королевскую тюрьму, пока я не заплачу́».
Когда узы союза были разорваны, горожан охватило такое бешенство, такое замешательство, что все ремесленники бросили свою работу, все лавки кожевников и сапожников закрылись, а лавочники и уличные торговцы ничего не выставляли на продажу, полагая, что у них не останется ничего, после того как господа начнут грабёж. Ибо епископ и дворяне сразу описывали имущество таких людей и любого, кто выступал за установление коммуны, заставляли расплачиваться за её отмену.
Это случилось в Параскеву, означающую «приготовление».[432] А в Великую субботу, когда им следовало бы готовиться к принятию Плоти и Крови Господней, они готовились только к убийству и клятвопреступлению. Короче говоря, все усилия епископа и дворян в эти дни были направлены на обдирание собственных подданных. Но эти подданные были уже не просто злы — они озверели. Связав себя клятвой, они сговорились убить епископа и его приспешников. Клятву принесли сорок человек. Их грандиозное предприятие невозможно было держать в совершенной тайне, и когда вечером Великой субботы об этом проведал мастер Ансельм, то послал весточку собиравшемуся спать епископу, чтобы тот не приходил служить заутреню, зная, что если тот придёт, то будет убит. В чрезмерной гордыне епископ недальновидно заявил: «Ерунда, я вряд ли погибну от рук этих людей». И хотя на словах епископ выказывал презрение, на деле он не посмел прийти на заутреню и вообще не явился в церковь.
На следующий день, шествуя в процессии духовенства, он приказал своим домочадцам и всем рыцарям следовать за ним, спрятав под плащами короткие мечи. Когда во время шествия процессии начался небольшой беспорядок, как это часто бывает среди толпы, один горожанин вышел из церкви, полагая, что пришло время для задуманного убийства. Он начал снова и снова громко кричать: «Коммуна! Коммуна!» — словно подавая условный знак. Поскольку был праздничный день, это легко прекратили, но всё же у оппозиции возникли подозрения. По окончании мессы епископ созвал в башне множество крестьян из своих владений и приказал им охранять дворец, несмотря на то, что те ненавидели его не меньше, чем горожане, ибо знали, что куча денег, которую тот пообещал королю, будет собрана из их кошельков.
У духовенства был обычай собираться в Светлый понедельник в аббатстве Сен-Венсан. Сговорившись накануне, мятежники условились действовать в этот день, и они не отступились бы, если бы не увидели, что с епископом собрались абсолютно все дворяне. Среди них был один дворянин из предместья, безобидный человек, незадолго до этого женившийся на моей кузине, очень скромной девушке. Они не хотели нападать на него, опасаясь, что его придётся арестовать вместе с остальными. Во вторник, почувствовав себя в большей безопасности, епископ распустил людей, которых собрал в башне и дворце для своей защиты, так как был вынужден кормить их за свой счёт. В среду я пришёл к нему, поскольку из-за беспорядков он конфисковал у меня запасы хлеба и несколько свиных окороков, называемых по-французски «бекон». Когда я попросил его прекратить эти волнения в городе, он ответил: «Как ты думаешь, чего они добьются своим мятежом? Если бы мой мавр Жан схватил за нос самого главного из них, тот не осмелился бы даже пикнуть. Ибо я заставил их отказаться от того, что они называют коммуной, и они не получат её, пока я жив». Я начал что-то говорить, но видя, что тот преисполнен самонадеянности, осёкся. И прежде, чем я покинул небезопасный город, мы поссорились, осыпав друг друга обвинениями. Несмотря на многочисленные предостережения о приближающейся опасности, он не слушал никого.
Глава 8
На следующий день — то есть, в четверг — после полудня, когда епископ и архидиакон Гальтерий занимались денежными делами, неожиданно со всех концов города стали появляться возбуждённые люди с криками: «Коммуна!» Толпа горожан, вооружённых рапирами, обоюдоострыми мечами, луками и топорами, дубинами и пиками, пройдя через неф собора Нотр-Дам и через ту самую дверь, через которую проникли убийцы Жерара, ворвалась в епископский дворец. Как только дворяне узнали о внезапном нападении, они сплотились вокруг епископа, поклявшись помогать тому, ежели на него нападут. Один из них, кастелян Гвимар[433], пожилой дворянин представительной наружности и незлобливого характера, пробежал через церковь, вооружённый только копьём и щитом. Но едва он вошёл в епископский зал, как сразу пал от удара мечом в затылок, нанесённого человеком по имени Ремберт, его близким другом. Затем Ренье, о котором я упоминал как о муже моей кузины, бросившийся ко входу во дворец, был сражён ударом копья в спину на ступенях епископской кафедры. Рухнув наземь, он тут же оказался охвачен пламенем ниже пояса. Видам[434] Адон, вздорный, но храбрый человек, отделённый от остальных и мало что способный сделать в одиночку, пытаясь пробиться к епископскому дворце, столкнулся с массированной атакой. Орудуя копьём и мечом, он оказал такое сопротивление, что сразу сразил троих нападавших. Он взгромоздился на обеденный стол, стоявший посреди зала, но был ранен в колени и в другие части тела. Наконец, упав на колени и разя окруживших его неприятелей, он долгое время отбивался от них, пока кто-то не пронзил его израненное тело дротиком. Вскоре и он стал прахом из-за огня, охватившего здание.
Наглая чернь ревела под стенами епископского дворца, а епископ и пришедшие ему на помощь люди как могли отгоняли их, метая камни и стрелы. В тот момент, как и всегда, он проявлял поистине дух воина; но поскольку он злонамеренно и напрасно поднял иной меч, то и погиб от меча.[435] Будучи не в состоянии сопротивляться дерзкому натиску толпы, он облачился в одежду одного из своих слуг, побежал в ризницу и спрятался там в одном из сундуков. После того как верный сторонник закрыл за ним крышку, он решил, что спрятался удачно. Люди носились в поисках него туда-сюда, словно ловили не епископа, а вора. Они схватили одного из пажей, но тот остался верен господину, и из него ничего не смогли ничего выудить. Поймав другого, по его предательскому кивку они поняли, где следует искать. Войдя в ризницу и обыскав там всё, они наконец обнаружили его укрытие.
Среди них был один неприятный человек по имени Тьего, серв аббатства Сен-Венсан. Долгое время он был слугой и прево Ангеррана де Куси, который поставил его собирать пошлину за проезд через мост близ Сора.[436] Иногда, когда по мосту шли одинокие путники, он грабил их, а затем, чтобы те не могли на него пожаловаться, сбрасывал их в реку с грузом на шее. Одному Богу известно, как часто он так делал. Количество совершённых им ограблений было не сосчитать, и необузданная жестокость его сердца проявлялась на его отвратительной роже. Поссорившись с Ангерраном, он сбежал от него и всецело отдался ланской коммуне. Тот, кто прежде не жалел ни монахов, ни священников, ни пилигримов, ни даже женщин, в итоге и стал убийцей епископа. Будучи предводителем и организатором этого отвратительного нападения, он усердно искал епископа, которого ненавидел сильнее остальных.
Разыскивая епископа в каждом закоулке, Тьего остановился перед сундуком, в котором тот прятался, и, ломая голову, снова и снова спрашивал, кто там находится. С трудом шевеля онемевшими губами, епископ ответил: «Узник». Епископ в шутку называл этого человека Изенгримом, поскольку тот выглядел как волк, а люди часто называли этим словом волка.[437] Поэтому негодяй сказал епископу: «Неужели тут спрятался мой господин Изенгрим?» Но на самом деле грешник думал, что там находится Ренар[438], и, хоть тот и был помазанником Божьим[439], вытащил его за волосы, избил и выволок на улицу, в узкий проход между церковью и домом капеллана Годфрида. Несмотря на его жалобные мольбы, готовность поклясться отречься от епископства, наградить их несметными богатствами, уехать из страны, они с каменными сердцами глумились над ним. Затем человек по имени Бернар из Брюйера выхватил меч и безжалостно вышиб мозги грешника из его святой головы. Умирающий епископ выскользнул из державших его рук, и кто-то ещё ударил его под глаз и в переносицу. В довершение всего ему отрубили ноги и нанесли много других ран. Увидев на пальце бывшего епископа перстень и не сумев легко снять его, Тьего отрубил мертвецу палец мечом и взял перстень. Раздетое донага тело бросили в углу около дома капеллана. О Боже, кто расскажет, какие насмешки бросали в него прохожие, когда оно лежало там, какими камнями и комьями грязи было оно осыпано?
Прежде чем продолжить, я должен рассказать об одном его поступке, изрядно поспособствовавшем его концу. Примерно за два дня до его смерти в нефе собора собрались предводители духовенства, поскольку епископ обвинил их перед королём, когда тот ещё был в городе, сказав, что никого из священников не следует принимать во внимание, поскольку почти все они были детьми королевских сервов.[440] Когда его обвинили в этих словах, он так отрёкся от них: «Пусть Святое Причастие, которое я только что получил в этом алтаре, — сказал он, простерев к нему правую руку, — станет мне погибелью, и пусть меч Святого Духа поразит меня, если я когда-либо говорил королю такие слова о вас». Тут некоторые из них крайне смутились и поклялись, что слышали, как он собственными устами говорил это королю. Чересчур хитрый ум и лживый язык действительно навлекли на него погибель.
Глава 9
Тем временем часть разъярённой толпы направилась к дому Рауля, сенешалю епископа и одному из приближённых Жерара де Кьерзи, человеку, малому ростом, но сильному духом. Облачившись в латы и шлем и вооружившись, он решил сопротивляться, но увидев, что число нападавших слишком велико, и опасаясь быть ввергнутым в огонь, он отбросил оружие, демонстрируя готовность сдаться на их милость, и простёр скрещенные руки. Забыв о Боге, они жестоко изрубили его, лежащего на земле.
Перед убийством Жерара в церкви Раулю было такое видение. Ему казалось, что он находится в соборе Нотр-Дам, где толпа нечестивцев играла в странные игры и показывала каким-то зрителям необычное представление. Пока это продолжалось, другие люди вышли из находившегося рядом с собором дома казначея Гвидо, держа чаши с отвратительно вонявшим питьём и разнося их среди рядов зрителей. Смысл этого видения ясен как Божий день. Теперь понятно, что за ужасное и отвратительное дьявольское действо разыгрывалось здесь, что за чудовищное зловоние порока распространялось повсюду из этого дома. Ибо обезумевшая чернь сначала начала швырять в тот дом факелы, потом огонь перекинулся на церковь и наконец охватил епископский дворец.
Ему также было явлено другое предупреждение относительно собственной судьбы. Ему приснилось, что к нему обратился оруженосец с такими словами: «Сир, передние части ваших лошадей необычайно велики, а задние так малы, что я прежде никогда не видал таких». Он был богатым человеком, пользовавшимся уважением, но всё его благополучие свелось к убожеству несчастной кончины; ибо лошади символизируют мирскую славу.
Из-за прегрешения одного человека один из самых знаменитых храмов превратился в ничтожные развалины. С дома казначея, посредством симонии ставшего архидиаконом, огонь перекинулся на церковь. По поводу Пасхи церковь была украшена драпировками и лучшими гобеленами, но, когда огонь угас, оказалось, что некоторые из этих портьер, похоже, не сгорели, а, скорее всего, были украдены. Поскольку тросы блоков не под силу было ослабить даже малому количеству людей, некоторые из гобеленов всё же были уничтожены огнём. Золочёные детали алтаря и реликварии святых были спасены вместе с нависавшим над ними балдахином. Остальное, я думаю, было уничтожено огненным вихрем. Под балдахином спрятался один из высших священнослужителей, не смея высунуться наружу, опасаясь бродивших вокруг несметных толп. Услышав потрескивание пламени над собой, он бросился к епископской кафедре, выбил стекло расположенного над ним окна, вылез через него и так спасся.
Великолепно позолоченное распятие с подвешенной к нему чашей из ляпис-лазури оплавилось и упало на пол; позже его восстановили, но с серьёзными утратами. Когда горели церковь и дворец, удивительным образом по воле Господа то ли факел, то ли горящая головешка залетели в женский монастырь Сен-Жан, спалив его дотла, также как монастыри Нотр-Дам-ля-Профонд и Сен-Пьер-о-Марш.
Но рассказ о том, как вели себя во время беспорядков жёны аристократов, не столь постыден. Увидев, что с началом восстания её супруг присоединился к сторонникам епископа и полагая, что его ждёт скорая смерть, жена видама Адона стала просить у него прощения за всё плохое, что она сделала ему. Затем, горестно рыдая, она крепко обняла его и, подарив последний поцелуй, сказала: «Как ты можешь предавать меня мечам горожан?» Сжимая правую руку женщины и держа копьё, он приказал своему дворецкому (оказавшемуся в числе подлинных предателей) нести за ним щит. Но тот не только не последовал за ним со щитом, но, осыпая ругательствами, напал на него с тыла. Он уже не признавал своим господином того, чьим сервом являлся и кому незадолго до этого прислуживал за обедом. Проведя жену мимо толпы, Адон укрыл её в домике епископского сторожа. Увидев, что начался штурм и пожар, та бросилась навстречу судьбе. Она попала в руки горожанок; её схватили, избили и сорвали дорогие одежды; она едва смогла добраться до аббатства Сен-Венсан, где облачилась в монашескую рясу.
Когда мою кузину покинул супруг, та, бросив пожитки и взяв лишь плащ для себя, по-мужски ловко взобралась на стену, окружавшую сад, и спрыгнула с неё с обратной стороны. Она нашла убежище в лачуге какой-то нищенки, но спустя некоторое время, поняв, что пламя разгорается, бросилась к двери, которую старуха закрыла снаружи, и разбила запор камнем. Полагая, что ей будет безопаснее среди монахинь, она завернулась в покрывало, которое ей достали те, кто как-то был связан с ними, но увидев, что конвент Сен-Жан горит, она вернулась обратно и укрылась в доме подальше. Она объявилась на следующий день, когда близкие начали её разыскивать, а душевные страдания, перенесённые ею из-за страха погибнуть, сменились ещё более сильным горем из-за гибели мужа.
Жена и дочь кастеляна Гвимара и многие другие женщины скрывались в укромных местах.
Архидиакон Гальтерий был с епископом, когда увидел, что на дворец нападают. Поскольку он заранее придумал, как позаботиться о себе, то выпрыгнул из окна в епископский сад, перебрался через окружавшую его стену и оказался в винограднике. Укутавшись с головой, он тайной тропой направился в замок Монтегю[441]. Не найдя его нигде, горожане стали шутить, что тот от испуга спрятался в выгребной яме.
Эрменгарда, жена Роже де Монтегю, в тот день была в городе, так как её муж, будучи кастеляном монастыря, последовал за Жераром. Вместе с женой сенешаля Рауля, переодевшись монахинями, если я не ошибаюсь, она направилась в Сен-Венсан через долину Бибракса[442]. Шестилетнего сына Рауля попытались спасти, вынеся завёрнутым в плащ, но кто-то из приспешников мятежников увидел, что спрятано под накидкой, и перерезал мальчику горло.
В тот день и в ту ночь через виноградники, расположенные между двумя отрогами холмов Лана, спасались и священники, и женщины. Мужчины не боялись надевать женское платье, а женщины — мужскую одежду.[443] Гонимое ветром пламя пожара распространялось так быстро, что монахи боялись, что всё их имущество сгорит. Страх тех, кто нашёл здесь убежище был так силён, словно над их головами уже был занесён меч. Счастливчик Гвидо избежал этого! Накануне Пасхи казначей-архидиакон отправился на богомолье в Нотр-Дам-де-Вердело[444]. Убийцы были особенно раздосадованы его отсутствием.
После того как епископ и верхушка знати были убиты, бунтовщики набросились на дома уцелевших. Всю ночь они штурмовали дом Гийома, сына Адуина, который не участвовал в заговоре с убийцами Жерара, но утром пошёл на молитву вместе с человеком, который должен был быть убит. Они осадили его дом с факелами и пожарными лестницами, карабкались на стены с топорами и пиками, и в конце концов защищавшиеся были вынуждены сдаться. Хотя его ненавидели больше, чем остальных, по чудесному промыслу Господню он был закован в железо целым и невредимым. Так же обошлись и с сыном кастеляна.
В том же самом доме находился юный камергер епископа, также по имени Гийом, очень достойно поведший себя в той ситуации. Захватив дом, участвовавшие в осаде горожане стали расспрашивать его, убит ли уже епископ или ещё нет, на что он отвечал, что не знает. Ибо убийцы епископа принадлежали к другой группировке горожан, отличной от штурмовавших дом. Походив вокруг, они обнаружили труп епископа и спросили юношу, может ли он опознать лежавшее там тело по какому-либо признаку. Ибо голова и лицо были изуродованы многочисленными ранами до неузнаваемости. Он сказал: «Я помню, что при жизни, когда заходил разговор о любимых им сражениях, епископ частенько упоминал об одном рыцарском турнире, во время которого он сражался со всадником, и тот рыцарь ударом копья ранил его в часть шеи, называемой горло». И, осмотрев тело, они обнаружили шрам.[445]
Когда Адальберон, аббат Сен-Венсана, услышал, что епископ убит, то захотел пойти к нему, но ему дали понять, что если он отважиться войти в гущу обезумевшей толпы, то его тотчас постигнет та же участь. Очевидцы этих событий уверенно заявляли, что один день сменил другой так, что ночью не было и намёка на темноту. Когда я возразил, что причиной тому была яркость пламени, они поклялись, что огонь был потушен, и всё прогорело ещё днём, что было правдой. В женском монастыре пожар полыхал так, что поглотил тела некоторых святых.
Глава 10
Поскольку никто не проходил мимо тела епископа, не бросив в его сторону оскорбление или проклятье, и никто не собирался погребать его, на следующий день мастер Ансельм, надёжно укрывшийся во время разразившегося накануне восстания, взмолился к предводителям бунтовщиков, чтобы те позволили похоронить человека хотя бы потому, что он звался епископом. Те неохотно согласились. Поскольку труп пролежал на земле нагим с вечера четверга до третьего часа следующего дня, и с ним обращались как с грязным псом, мастер распорядился, чтобы его накрыли тканью и наконец отнесли в Сен-Венсан.[446] Никто не в силах описать угрозы и брань, обрушившиеся на тех, кто заботился о его погребении, не счесть проклятий, которыми осыпали покойника. После того как его отнесли в церковь, над ним не было совершено ни одной службы, положенной любому христианину, не говоря уж о епископе. Могила была вырыта едва ли в половину глубины, необходимой, чтобы положить его, а гроб был столь тесен, что когда тело втискивали в него, то раздавили грудную клетку и живот. Поллинкторы[447] обошлись с ним так скверно, как я описал, что все присутствовавшие при этом были уверены, что они специально делали свою работу настолько плохо, насколько было возможно. В тот день монахи не совершали никаких служб. Но почему я говорю «в тот день»? Нет, на протяжении нескольких дней, пока они опасались за безопасность тех, кто укрылся у них, и боялись за свои жизни тоже.
Затем, увы, доставили кастеляна Гвимара. Его жена и дочь, представительницы очень знатного семейства, сами привезли его тело на телеге. Следом доставили Ренье. Нижнюю часть его тела где-то подобрали и положили поверх оси, между колёс. Верхняя часть была обуглена с боков от огня и ещё шипела. Он был доставлен в таком жалком виде юным дворянином, его родственником, и одним крестьянином. Для этих двоих «нашлось нечто доброе»[448], как сказано в Книге Царств, ибо их смерть оплакивали все добропорядочные люди. Их никоим образом нельзя было назвать злыми людьми, если не считать их связи с убийцами Жерара. Поэтому они были похоронены с гораздо большим состраданием, чем их епископ. Через много дней после восстания и пожара были обнаружены фрагменты останков видама Адона; их завернули в небольшой кусок ткани и сохранили до того дня, когда реймсский архиепископ Радульф[449] приехал в Лан для повторного освящения церкви. Прибыв в Сен-Венсан, он первым делом отслужил мессу по епископу и его сообщникам, хотя со дня их смерти прошло уже много времени. В тот же день и таким же образом были доставлены сенешаль Рауль с маленьким сыном. Похоронила их старая мать Рауля. Сына положили на груди отца.
После того как почтенный и мудрый архиепископ облегчил участь останков, он отслужил мессу в присутствии родных и близких умерших. Во время мессы он прочитал проповедь об этих проклятых коммунах, где вопреки закону и справедливости рабы отбирают права у своих господ. «”Слуги, — говорил апостол, — со всяким страхом повинуйтесь господам”. И чтобы слугам не пришлось молить строгих и жадных хозяев о пощаде, им следует повиноваться господам, “не только добрым и кротким, но и суровым”[450]. Авторитетные каноны[451] проклинают тех людей, кто учит слуг не повиноваться своим хозяевам, уходя в монастыри, сбегая и, тем более, поднимая восстания. Доказательством этого служит тот факт, что никого не рукополагали в священники, не принимали в священные ордена и монастыри, пока тот не освободился от рабства; более того, если таковое и происходило, оно никоим образом не защищало от притязаний господина». Он неоднократно поддерживал этот принцип при королевском дворе, и ещё чаще на различных соборах. Это было небольшое отступление; давайте же вернёмся к нашему повествованию.
Глава 11
Когда грешные горожане должным образом осознали гнусность совершённого ими преступления, от страха перед королевским правосудием их охватил ужас. В результате вместо того, чтобы искать исцеления, они продолжали наносить одну рану за другой. Ибо они решили призвать Томаса[452], владельца замка Марль, внебрачного сына Ангеррана де Куси, для защиты от короля. С ранней юности этот человек, казалось, добился могущества за счёт разорения других, грабежа бедняков и пилигримов, следующих в Иерусалим, и прибирания к рукам имущества в результате кровосмесительного брака[453]. Его жестокость была настолько неслыханной для нашего времени, что кажущиеся жестокими забойщики скота более гуманны, чем этот человекоубийца. Ибо он не просто открыто убивал людей мечом, как обычно, за определённые проступки, но делал это, словно мясник или кровавый палач. Чтобы заставить своих узников заплатить выкуп, он, порой собственноручно, подвешивал их за яички, отчего те часто отрывались под тяжестью тела, и жизненные силы покидали людей. Других он подвешивал за большие пальцы рук или за детородный орган, а для утяжеления клал на плечи камень. Он лично подходил к ним, и когда у него не получалось выпытать у них то, чего они и так не имели, он с безумием колотил их дубиной, пока те не обещали удовлетворить его желание или не умирали от издевательств.
Никто не скажет, сколько людей сгинуло в цепях в его темницах от голода, болезней и пыток. Но известно, что два года назад, когда он отправился в Ле-Мон-де-Суассон помогать кому-то против каких-то крестьян, трое из них укрылись в пещере, и когда он с копьём подошёл ко входу в пещеру, то вонзил своё оружие в рот одного из них с такой силой, что остриё копья прошло сквозь его внутренности и вышло из ануса. Стоит ли продолжать приводить эти бесконечные примеры? Двоих оставшихся в пещере он умертвил собственноручно. А ещё говорят, что однажды он пленил человека, который был так изранен, что не мог идти. Он спросил человека, почему тот не идёт быстрее. Человек ответил, что не может. «Стой, — сказал он, — я решу проблему, и ты у меня побежишь». Спрыгнув с лошади, он отрубил человеку ноги, отчего тот умер. Но затем перечислять эти ужасы, когда потом появится серьёзный повод рассказать о них. Давайте вернёмся к повествованию.
На протяжении долгого времени этот человек предоставлял убежище отлучённым убийцам Жерара, поддерживал их, лелеял не кого-нибудь, а последних преступников. Определение Саллюстия: «…без всякого расчета предпочитал быть злым и жестоким…»[454], — подходило ему больше, чем Катилине. В довершение своих злодеяний горожане обратились к нему с просьбой прийти и защитить их от короля, и когда он в итоге явился, те приняли его в городе. Выслушав их просьбы, он посоветовался со своими людьми, что следует предпринять. Они единодушно ответили, что их сил недостаточно, чтобы оборонить город от короля. Не смея озвучить это безумцам, оставаясь в их городе, он велел им выйти в открытое поле, где намеревался обнародовать своё решение. Когда они отошли от города примерно на милю, он сказал им: «Поскольку город входит в королевский домен, я не могу оборонить его от короля. Но если вы боитесь короля, следуйте за мной в мои владения и считайте меня своим покровителем и другом». Эти слова встревожили их. Обезумев от страха и полагая, что король представляет угрозу их жизням из-за содеянной ими подлости, бесчисленные толпы тотчас двинулись за ним. Тьего, убийца епископа, с мечом в руках рыскавший по чердакам и нишам монастыря Сен-Венсен, обшаривавший закоулки, разыскивая там отщепенцев, чтобы предать их смерти, демонстрировавший епископский перстень на пальце в подтверждение своего права стоять во главе, вместе со своими приспешниками не осмелился вернуться в город и последовал за Томасом практически с пустыми руками. Кроме того, Томас освободил Гийома, сына Адуина, и других городских узников, ибо Гийом не был причастен к смерти Жерара. Тем временем повсюду со скоростью Пегаса распространялись слухи, будоража умы жителей окрестных городков и сёл известием о том, что город покинут своими обитателями. И люди со всей округи ринулись в опустевший город, завладевая домами, наполненными добром и никем не охраняемыми. Даже богатые горожане одевались в скромные одежды, так как боялись привлечь внимание знати.
Поделиться книгой: