Падальщики

Стянул с себя рубашку и замотал в нее зеркало, не слушая угрозы, обещания и попытки надавить на жалость. Для него уже было все решено. Мертвые не должны находиться среди живых.

Вывалившись из старой бани в едва занимающийся рассвет, он отправился закапывать зеркало под последним живым деревом на участке.

— Съездил в дом детства, чтоб его…

Дышалось гораздо легче. Он двинулся к дому. Надо позвонить в скорую, ехать будут долго, но тут им и спешить некуда, отцу уже все равно. Передав заявку, Андрей двинулся к храму. Ему нужно было поговорить с кем-то… Понимающим.

*

Ведьмар стоял перед большим, во весь его рост, зеркалом. По-прежнему истощенное лицо, заметная проседь, а ведь ему еще и тридцати нет. И сотни маячащих за спиной теней. Андрей едва заметно усмехнулся.

— Что, не нравится? А сама ведь для меня такой судьбы хотела. А теперь тебе предстоит служить мне вечно. На благо людей, разумеется. А подпитываться я буду тоже от тебя, ведьма. Нас ждет много насыщенных лет.

Он провел пальцами по стеклу, с той стороны которого будто чернильные разводы остались. В дверь постучались:

— Андрей Дмитриевич, Вы заняты? Там пациент…

— Иду. Уже иду.

Он вышел из кабинета. У него сегодня сложный день, насыщенный. Сегодня ему предстоит спасти еще одну жизнь. Впрочем, как и всегда.

Его собственное отражение помахало рукой, желая удачи.

2. Под ногами

Земля под ногами гудела, обжигала холодом — по крайней мере, именно так описал бы Антон ощущения от лежащих в глубине костей. Те, кто остался здесь, до сих пор желали жить, пытаясь урвать каждую каплю тепла, которым так неосторожно делились туристы, любители полей боя. Сейчас, когда он знал, в чём причина такого состояния, было проще. По крайней мере, ему больше не казалось, что он сходит с ума, или что его настиг предсмертный бред — когда ему мерещилось именно это. Но легче физически от этого не становилось.

— Андрей Дмитриевич, оно так и должно ощущаться?

— Не называй меня по имени-отчеству, иначе прикопаю здесь. То, что я тебя лечил, ещё ничего не значит, — ведьмарь без стеснений закурил, зная, что взгляды окружающих соскользнут с него, будто ничего и не происходит. — Не знаю. Сколько таких как мы видел, у каждого дар проявляется по-своему.

— Очень обнадёживает. Вот так и думай, всё в порядке или пора переживать.

— Будешь переживать или, того хуже, бояться, начнёшь фонить для них, полезут. Падальщику опасно что-то чувствовать.

Антон посмотрел на старшего товарища. В какой момент тот начал называть им подобных этим мерзким словом, он не знал. Сам парень предпочитал что-то банально-нейтральное, по типу видящего, медиума, экстрасенса — любую попсовую ерунду, лишь бы не отдающее ненавистью к самому себе “падальщик”. С другой стороны, честность с собой — первооснова любой потусторонней практики. Когда он очнулся в палате, то действительно ощущал себя куском мертвечины. В первый момент даже не понял, почему вокруг не морг, настолько неживым ощущалось помещение вокруг. Зато стоящего у распахнутого окна врача неопределённого возраста давящая обстановка явно не смущала, как и выстуженный воздух в палате.

— Очнулся? В следующий раз убедись, что точно справишься с потоком силы. А то получится: вскрытие показало, что пациент умер от вскрытия. Неловко выйдет. Сгинь, тебе на пару этажей ниже, — фыркнул тот, разглядывая отражение палаты в оконном стекле.

Антон проследил направление взгляда — как раз вовремя, чтобы своими глазами увидеть, как полупрозрачная фигура просачивается в пол. Когда плитка оказалась почти на уровне сине-фиолетовой полосы на шее, призрак обернулся, довольно скалясь, будто обещая зайти ещё раз.

— Нервы у тебя, должен сказать, крепче, чем казалось.

— Я же не сумасшедший? — он прикипел взглядом к тому месту, где только что была голова.

— О, это всё, что тебя интересует? Но, поспешу утешить — если ты задаёшься таким вопросом, то скорее всего с тобой всё в порядке. Хотя мог бы и поплыть — такое позднее открытие глаз чаще всего бьёт по мозгам. Постарайся отоспаться, пока у меня не закончилась смена, поверь чужому опыту. Потом начнут ходить гости — будет не до этого.

Первые гости показались в палате даже раньше — едва Андрей Дмитриевич, как успел разглядеть на бейдже Антон, скрылся за дверью. Они не проявлялись целиком, но тени в углах почему-то казались слишком плотными, слишком подвижными, слишком человеческими — и одновременно слишком потусторонними, будто принадлежали обеим сторонам сразу. Или были им чужды, тут уж как посмотреть. Вымороженная палата показалась пеклом в сравнении с тем, какой холод несли за собой незваные посетители. Даже то, что они держались в стороне, не слишком помогало. Предчувствуя подставу от жизни, недоведьмарь попытался уснуть, свернувшись под больничным одеялом.

Блаженная чернота принимать его отказалась, заставляя сквозь приоткрытые веки наблюдать, как тени наливаются цветом, пробуют подобраться ближе, проверяя границы дозволенного. Истощённый почти смертью организм всё-таки сдался, отправляясь в тревожный сон. Омерзительно короткий, потому что пробуждение случилось на несколько этажей ниже.

В морге.

— Я понимаю, что голос у него достаточно монотонный, — мертвецки-холодная даже через куртку рука впилась в локоть, — но хотя бы изобрази заинтересованность.

Андрей как всегда моментально уловил потерю связи с реальностью, возвращая в нынешний момент. Ведьмарь вообще не слишком задумывался о прошлом, утверждая, что и в настоящем ему проблем хватает.

Если быть совсем честным, то характер дара у них сходился только в одном — они оба прекрасно видели мертвецов. Всё. На этом их похожесть заканчивалась, хотя бы потому, что от Андрея немёртвые-неживые шарахались хуже, чем черти от ладана — хотя вот, кстати, чертей он ни разу не видел — а к Антону липли, словно им мёдом было намазано. И если в самом начале советы про отказ от эмоций воспринимались издёвкой, то со временем и до пытающегося не сойти с ума парня всё-таки дошло, что их действительно привлекает жизнь. Неспособные уйти или нежелающие этого сделать, они одинаково нуждались в чужих чувствах, чтобы снова ощутить себя существующими.

— Я бы рад, — таким же шёпотом отозвался Антон, — но у меня такое чувство, будто земля под ногами шевелится.

— Укачивает? — фыркнул, сжимая что-то в кармане, наверняка очередное зеркало.

— Мог бы посочувствовать…

— Я слишком давно с этим живу, уже и не помню, как можно их бояться. Так что посочувствовать не получится. Могу конфетку предложить.

— Меня мама учила не брать конфетки у чужих дядек. Хотя, ты на дядьку не тянешь, так что давай. Не хватало ещё потом мой желудок собирать по всему полю.

Приторно-мятный леденец стукнулся о зубы. Впрочем, у Тохи они явно были крепче чем нервы или желудок, так что переживать за эмаль можно было в последнюю очередь. Толпу никто из падальщиков не любил. Даже если толпа состояла из теней, на этой, политой кровью земле, весьма плотных. Достаточно плотных для того, чтобы можно было спутать их с живыми. Их кости под землёй фонили, отзывались на каждый шаг холодом и лёгкой дрожью, будто пытались оказаться хоть немного ближе к поверхности. Идущий рядом Андрей осторожно вытащил из кармана его содержимое — всё-таки зеркало! — и осмотрелся в пространстве. Да, чтобы уловить присутствие немёртвых ему не нужна была такая подпорка для дара, но в зеркалах легче рассматривать лица да и в целом тени проступают чётче. Пожалуй, Антон мог бы позавидовать. Немного. По крайней мере шансов перепутать тень с живым человеком было меньше.

— Пойдём, погуляем.

— Прекрасное место для этого, конечно…

— Будешь ныть — я тебя в морге закрою. В городском.

— Это злоупотребление служебным положением. И ты же вроде не патанатом, откуда связи?

Старший ведьмарь выразительно закатил глаза, но вопрос оставил без ответа. Только схватил товарища за плечо, утаскивая в сторону от туристического маршрута, стуча чётками. Змеиные позвонки привычно проскакивали между пальцами, позволяя сосредоточиться — и отвлекая возможных наблюдателей из живых.

Андрей несколько сотен метров шёл весьма уверено, прежде чем снова достать зеркало, оглядываясь в поисках одному ему известного ориентира. Что-то беззвучно произнёс, до слуха долетел только выдох, и снова двинулся вперёд, огибая незаметную в густой траве яму. Земля под ногами то принималась гудеть с новой силой, то ненадолго замолкала, пока одарённые двигались к своей цели.

— Здесь. Ты просил научить тебя их отгонять, а лучший метод — это практика.

— Почему мне это не нравится? Почему мне кажется, что это — самая большая подстава в моей жизни?

— Сядь, — Андрей кивнул на трухлявый пень, доставая чётки и зеркало. — Влипнуть в необратимое я тебе не дам, но помогать не буду до последнего. Сегодня я тебя об этом предупреждаю, потому что у тебя первое такое занятие, понял?

И принялся закапывать позвонки с распущенных чёток в землю, очерчивая достаточно ровный круг, с чем-то сверяясь в отражении. Устроил зеркало на жухлой траве, замыкая контур. Ноги будто обдало волной горячего воздуха, а тени за кругом стали ещё отчётливее, гуще, живее, привлечённые участившимся сердцебиением. Только вокруг Андрея было свободнее, его сторонились, не желая соприкасаться даже с ремнём лежащей рядом сумки. И отшатнулись, когда из неё показался складной нож. Совершенно обычный на вид, если не прислушиваться к ощущениям — чутьё здесь было надёжнее глаз.

— Их притягивает не просто живое, а скрытое от них. Как сейчас. Чувствуют, но не видят. Но если после этого им показать…

— Они меня не видят, — Антон дышал через раз, впервые окружённый таким количеством жадных до жизни теней. — Зато я их вижу прекрасно…

Старший надавил на зеркало, пуская по нему трещину, достаточную, чтобы павшие в битвах, потерявшие себя из-за отчаяния, боли, тоски по непрожитым годам, не нашедшие последнего пристанища — а таких всё ещё было достаточно, тех, чьи кости дышали могильным холодом из-под земли, чтобы все эти души отчётливее ощутили живые человеческие эмоции. И рвались к их источнику. Стекляшка едва слышно затрещала, намекая, что безопасность не вечна, и хорошо бы Антону поторопиться и собрать себя в кучу.

Андрей шагнул за их спины, теряясь среди теней. Даже его пострадавшая за годы жизни эмпатия улавливала тот первобытный ужас, который сейчас накрывал недо-спирита, впервые столкнувшегося с таким количество неживых настолько близко.

Пальцы подрагивали, сосредоточиться никак не получалось. Ему не нужно ведь даже с ними договариваться — просто отогнать подальше. Антон медленно вдохнул, заставляя себя расправить лёгкие, успокаивая заполошно колотящееся сердце. Прикрыл глаза, хотя до жути хотелось зажмуриться. Зеркало потрескивало как полено в костре, отмеряя секунды до ледяных прикосновений. Смертельного вреда они не могли ему нанести — по отдельность каждый, по крайней мере, но каждое соприкосновение вытягивало силы, лишало жизненного тепла. Ему же сказали, что не дадут пострадать, правильно? В худшем случае ущерб получит его гордость.

Падальщик дышал всё медленнее, уже не слыша обступающие тени. Только когда лицо обожгла тяжёлая пощёчина, Тоха понял, что лежит на траве, а небо над головой не пасмурно-серое, дневное, а беззвёздно-чёрное.

— Всё-таки ожил, поганец, — Андрей упал рядом, игнорируя холод и сырость. — Что тебе стоило с первой попытки на затрещину среагировать?

— Я потерял сознание? — дышать было тяжело.

— Если для тебя сдохнуть и потерять сознание — это одно и то же, то да. Трижды. Не двигайся, дай рёбра посмотрю.

Холодная рука оказалась под рубашкой. Вид у старшего товарища был далеко не здоровый, но зато вокруг не наблюдалось прежнего полчища теней. Ведьмарь, кажется, и сам уже пожалел о своей затее.

— У тебя регенерация как у аксолотля что ли? — Андрей даже сел прямее, более вдумчиво ощупывая грудную клетку. — Они чуть ли не под руками на место встают.

— Да что случилось-то?

— Я сначала подумал, что тебе просто так сосредоточиться легче. А потом ты начал вонять смертью. Знаешь, этот запах, типа земли, когда человек должен вот-вот с жизнью расстаться. На окрики ты не отзывался, выдернуть тебя из этого состояния не получалось, пришлось откачивать.

— Холодно.

— Это хорошо. Значит живой, — может падальщики и были холоднее обычных людей, но такой стресс даже ему кровь разогнал, так что ведьмарь без колебаний расстегнул куртку, стягивая нагретый телом свитер. — Надевай. И будем выбираться.

*

— Спирит, который боится мертвецов, это, конечно, анекдот, — Андрей огляделся и, не найдя невольных ночных свидетелей из числа живых, проткнул упаковку печени, высасывая талую кровь. — Будешь?

— Меня сейчас вывернет, — кофе не бодрил и едва грел, хотя от стаканчика поднимался пар. — Как ты это ешь?

— Поверь, если нужно будет быстро восстанавливаться, то и не такое жрать начнёшь. Точно не хочешь попробовать? — он подцепил кусочек, взмахнув им в воздухе.

Антон тут же отвернулся, залпом допивая сладкий до хруста на зубах кофе. Всё походило на вернувшиеся детские кошмары, тогда он тоже видел всякую потусторонщину, но в какой-то момент как отрезало. Сам он причину не помнит, но спросить у родителей сейчас возможности нет. Не позвонишь же им в три часа ночи с вопросом, почему в детстве перестал от кошмаров просыпаться.

Холод снова подступал, с неба падали редкие снежинки, конец октября, всё-таки. Только теперь от мороза тянуло в сон, и встряхнувший парня ведьмарь едва не получил по лицу, когда Антон попытался отмахнуться. В локоть вцепились твёрдые пальцы:

— Пойдём, здесь недалеко идти осталось. Тебе нужно в тепло.

— Тут снова гудит под ногами…

— Город не так далеко от границы, естественно тут земля напитанная смертями, за столько-то веков… давай, не вынуждай меня тебя на своём горбу тащить.

Они уже шагнули в подъезд, когда из его натопленной сухой темноты повеяло жизнью. Откуда-то пролётом выше раздались шаркающие шаги. Ведьмарь напрягается, отталкивая едва стоящего на ногах товарища к стене, но незнакомцем оказывается местный пьянчужка, от которого тянет спиртом и, пробиваясь через этот резкий запах, землёй, хотя пятен от неё на запачканной одежде не видно. По крайней мере свежих.

Андрей цепляет недоделанного спирита за локоть и снова тащит за собой на второй этаж, надеясь, что Антона не вывернет прямо не лестнице. Тот, к чести своей, держится, даже в прихожей просто устраивается на пуфике и медленно дышит, пытаясь справиться с морским узлом желудка. Ведьмарь успевает раздеться сам и включить газ под чайником, когда младший всё-таки медленно приоткрывает один глаз.

— Тебе помочь или сам справишься?

Вместо парень наступает на пятку сначала одного кроссовка, затем другого, прицельными пинками, если это движение можно обозвать таким словом, загоняя обувь на место. Ведьмарь посчитал ответ утвердительным и вернулся к копошению на кухне. Хотелось распахнуть все окна, но батареи в квартире и так еле работали, разительно отличаясь от своих товарок в подъезде, а у него “пациент”. Слишком живой, то ли в силу возраста, то ли из-за оторванности от собственного дара, сопротивляющийся ему и страдающий из-за последствий. Попытка резко окунуть Антона в это болото провалилась, так что придётся подумать над менее радикальными методами.

Печень отправилась на сковородку. Готовка тоже осталась где-то там, в прошлой жизни, работа в больнице отнимала слишком много сил и времени, чтобы тратить их на что-то сложнее макарон, в которые вываливалась банка тушёнки. Прокравшийся в кухню Тоха обошёл ведьмаря по широкой дуге — задумавшийся, тот слишком отчётливо фонил силой.

— Лучше? Если совсем голодный, в холодильнике был огрызок колбасы. Чайник поставить?

— Да. Пожалуйста, — сипит.

Интересно, у человека, чьи рёбра после перелома встали на место за несколько минут, может быть ангина? Ведомый уже исследовательским интересом, он выхватывает из ящика ложку, одновременно включая фонарик на телефоне. От мученического “А-а-а” спирита бездомные котята могли бы зайтись в слезах сочувствия, но к несчастью для Антона их тут не было. Только зажатый в крепких зубах ведьмаря телефон, невкусная металлическая ручка едва ли не в глотке и отработанная жёсткая хватка на подбородке. Никуда не исчезавшие рвотные позывы в эту компанию прекрасно вписывались.

— Аллергии на мёд нет? — Андрей распахнул дверцу.

— Не должно, — связки садились всё сильнее, будто кто-то зажал кнопку убавления громкости.

Вода впитывалась в горло как в песок, вкус мёда не ощущался. Все вкусы до сих пор вытесняла земля, будто он лежал в том поле вместе с неупокоями, погружаясь следом за ними всё глубже, увязая в этом состоянии, уже не живой, но ещё не полноценно мёртвый, не нашедший покоя.

— Антон, — ведьмарь опустился на табуретку напротив, привычно находя равновесие на колченогой мебели. — Не думай сейчас о том, что произошло в поле. Иначе завязнешь. Лучше о чём-нибудь приятном. Отпуск, лето, девчонки в купальниках…

— Утопленники различной свежести, — думать о хорошем не получалось, даже “девчонкам в купальниках” воображение дорисовывало трупные пятна и раздутые лица. — Как ты с этим живешь? Всю жизнь.

— А я не помню, как было “до”. Совсем мелкий был, когда прабабка, мачеха деда, мне показала первую тень. Запугать думала, — он со злой усмешкой покосился на зеркало. — Подавилась в итоге. Не так давно. Вообще, можешь попробовать им рассказывать как они умерли. Почему-то им не нравится.

— Действительно, почему же, — чуть ожившим голосом отозвался спирит. — Документалки про маньяков включать не пробовал?

— Я — нет, а вот по словам одной моей знакомой, работает почти на всех. Кроме совсем отбитых. Так что можешь поэкспериментировать. И в целом, если это тебя успокаивает…

Антон усмехнулся в ответ, отходя к окну. Ему заметно полегчало, обижитая ведьмарём квартира давала такое нужное сейчас спокойствие, да и тени здесь практически не бывали, кроме тех, кого владелец жилья привёл сам. Так что на снег смотрелось в удовольствие, он даже начал понемногу отогреваться. Рёбра ныли, но недостаточно сильно, чтобы мешать, тут повезло: самая жёсткая и болезненная стадия восстановления пришлась на потерю сознания.

Во дворе остановилась машина. Свет от фар бил в окна достаточно давно, но никто не обращал на это особого внимания. Тоха заинтересованно перевёл взгляд на владельцев авто, гадая, кому же не спалось в эту глухую ночь. И замер. Невыразительные, застывшие лица, такого же далёкого от жизни цвета, как и у теней, с неподвижными затянутыми бельмами глазами смотрели прямо на него. Или просто в окна квартиры, белизна глазниц не позволяла определить точнее. Но чем-то нормальным, естественным, это точно не было.

— Андрей…

— Одну минуту, погоди.

— Андрей! — голос отказывался подчиняться и попытка окликнуть ведьмаря чуть громче походила на крик шёпотом.

— Что такое? — тот шагнул к окну, безошибочно находя объект спиритского интереса.

И одним движением отпихнул его за спину, хотя Антон прекрасно различил, как повернулись головы теней в сторону его старшего товарища. Совсем немного, но достаточно, чтобы понять — внимание переключилось. Матерящийся себе под нос ведьмарь резво зановесил окна. Плюхнул на стол перед парнем сковороду:

— Это стражи. Не думал, что им настолько не понравится наша сегодняшняя вылазка.

— Мы что-то не то сделали? — он с сомнением посмотрел на всунутую в руку вилку.

— Я. Резко упокоил слишком многих, поменял соотношение живого, неживого и мёртвого. Им такое не нравится. Ни большое количество смертей, ни резкое упокоение, ни даже дни, когда на свет слишком много младенцев приезжает. Они даже туристов с трудом терпят, те временный перекос создают своим присутствием.

— Я тебя подставил, — констатировал Антон, опуская обратно практически донесённый до рта кусок печенки.

— Подставился в данной ситуации я сам. Значит так, я спущусь к ним сам, не будем доводить до их прихода сюда, никому не понравится. Ты сидишь в квартире пару дней точно, потом тоже постарайся не слишком шататься по улице. Надеюсь, что процесс не затянется. В окно ближайшую пару ночей не смотри. Вообще после темноты не выглядывай, понял?

— В смысле “пару дней”?

— Так! — он схватил мелкого спирита за плечи, заглядывая в глаза. — Ничего смертельно опасного пока не происходит. Но мне нужно, чтобы ты вёл себя тихо и не слишком светился. Лучше будет, если ты посидишь здесь. В магазин — только при свете дня. Не парься, мелкий, не в первый раз.