Обручение с вольностью

Спешу сообщить, что Мосцепанова звали Евлампием Максимовичем, был он отставной штабс-капитан и про­живал в Нижнетагильских заводах, принадлежавших тайному советнику Николаю Никитичу Демидову.

18 мая 1823 года явился ему ангел — весь в белом, как невеста под венцом, и велел: «Обличай!»

Произошло это после ужина, когда Евлампий Мак­симович сидел у окошка, обращенного в палисадник, и курил трубку. Далеко, возле Лисьей горы, побрехивали собаки, деловито трещал барабан в казарме горной ро­ты, и ничто, казалось, не предвещало события, должного произойти с минуты на минуту.

Ручной щегол Фомка гулял, охорашиваясь, по подо­коннику.

Евлампий Максимович бросил ему несколько табач­ных крошек. Фомка долго рассматривал их, склонив го­лову набок, но клевать не стал. Это Евлампию Макси­мовичу не понравилось.

— Ты мне во всем доверие иметь должен, — сказал он щеглу, — потому как я питатель твой.

Птенцом Фомка выпал из гнезда, крыло у него срос­лось неправильно, и летал он плохо — едва перелетал с забора на окошко. Самое существование его зависело от милостей Евлампия Максимовича.

— Ты, конечно, тварь неразумная, — продолжил тот. — Но я же от тебя не мысли требую, а чувствитель­ности... Так-то!

В палисаднике росли всякие кусты: бузина, сирень, смородина и тополек, который хотя к кустам не относил­ся, но по крайней молодости своей мог пока быть к ним причислен. Утром Евлампий Максимович велел дядьке Еремею вымести палисадник, но тот приказание испол­нил не до конца — оставил в углу, у калитки, сметенный в кучку мусор.

— Ереме-ей! — негодуя, крикнул Евлампий Максимо­вич.

Порыв ветра ворвался в палисадник. Шумно, как осенью, зашелестела листва, и пыльный столбик вырос на месте мусорной кучки. Закрутился, утолщаясь вверху, и вдруг расширился, набух, просветлел. Диковинное сия­ние заиграло в нем. Фомка с писком метнулся с подо­конника в этот столбик, который уже и столбиком нель­зя было назвать, скорее столпом. Метнулся так неистово, словно в сухих прошлогодних листьях и веточках, взме­тенных над палисадником, узрел нечто поразившее его птичью душу. А Евлампий Максимович увидел, как мед­ленно начал оседать этот столп. Он оседал, развали­вался, и белая фигурка проступила в нем.-

Евлампий Максимович вспомнил про стаканчик вод­ки, выпитый перед ужином, но тут же понял, что воспо­минание это никак не может объяснить происходящего. Уж слишком мал был стаканчик, чтобы после него могло такое привидеться. Хотя кто его знает!

Между тем фигурка походила на женскую, и лицо у нее было женское вроде — чистое и розоватое. И обра­щено было это лицо прямо к Евлампию Максимовичу. А Фомка отчаянно и неуклюже трепыхался в воздухе, нео­бычайно долго держась на лету, что Евлампий Максимо­вич успел-таки отметить в краткие эти мгновения.

Вскочив, он запустил трубкой в представшее перед ним видение. Трубка угодила в Фомку. Щегол пискнул, порхнул вверх и вдруг полетел выше и выше, попискивая трескливо и удивленно. А Евлампий Максимович, еще не успев удивиться неожиданной Фомкиной удали, услышал одно только слово, выплывшее из этого сияния: «Обли­чай!»

И понял, что ангел перед ним.

Сразу не стало ничего: ни сияния, ни белых одежд, ни Фомки, который уже ни на что не похожей точкой истаивал вдали, над кровлями нижнетагильских изб.

На этом месте следует прервать рассказ и честно признаться, что, может быть, всего этого вовсе и не бы­ло.

Но Фомка, опять же, улетел, исцелившись, а просто так, ни с того ни с сего, это произойти не могло — значит, что-то там такое все же было.

Только дело в том, что и Фомки-то, может, на самом деле не было. Во всяком случае, никаких свидетельств о его существовании не сохранилось.

А вот отставной штабс-капитан Евлампий Максимо­вич Мосцепанов точно был, о чем свидетельствуют соб­ственноручные его письма. Письма эти хранятся в синей потертой папке, а папка чйслится архивным делом № 504 в составе фонда 297-го и сбережена для потом­ства учеными мужами из Пермской губернской архив­ной комиссии.

Да и в столичных архивах имеются послания нашего героя.

В то время как Евлампий Максимович молча стоял у окошка, два других героя нашей истории, заводской управляющий Семен Михеич Сигов и конторский ко­пиист Василий Дамес, медленно шли по пустынной улице. Сигов рассказывал своему спутнику об екатеринбург­ском трактире, где стоял бильярд с таким сукном, из ка­кого самому Николаю Никитичу Демидову не зазорно бы сшить себе платье.

Разговор шел вполне приятельский, несмотря на раз­ницу положений управляющего и копииста, сходную с разницей между екатеринбургским трактиром и мест­ным. Впрочем, Сигов больше говорил, а Дамес слушал. Но и это было вполне натурально, поскольку Дамес в Екатеринбурге давно не бывал. Он бы и хотел туда съез­дить, да не мог, потому что прадед его был швед. Конеч­но, в Екатеринбурге бывали мало ли кто — и немцы, и англичане, и шведы тоже. Но за Дамесом по этой части имелся давнишний конфуз. Прадед его пленен был под Полтавой, отправлен в Тобольск, а оттуда впоследствии переселился к подножию горы Высокой. Здесь он женил­ся, родил ребятишек и после заключения мира в Шве­цию не поехал, остался на Руси. В третьем колене по­томки его вовсе обрусели, и Василий Дамес едва знал дюжину шведских слов. Но однажды все же взыграл в нем гордый варяжский дух. Это произошло четырнад­цать лет назад, когда во всех российских церквах служи­ли торжественные молебны по случаю столетия Полтав­ской победы. Будучи в сильном подпитии, Дамес, кото­рый перед тем два дня праздновал в кругу сослуживцев это радостное событие, вспомнил вдруг о том, что пра­дед его сражался под знаменами Карла XII. Заплакал и на молебен не пошел. Про это вскоре сделалось из­вестно в Горном правлении, после чего Дамесу строжай­ше запрещен был выезд из Нижнетагильских заводов.

О том, кто донес на него тогда, Дамес так и не узнал. Между тем, если бы ему было это известно, беседа его с нынешним управляющим, а в те времена уставщиком, Семеном Михеичем Сиговым носила бы, возможно, ме­нее доверительный характер.

Впрочем, наверняка это сказать трудно.

— Да что бильярд, — скромно возразил наконец Да­мес. — В заведении закусь важна. А вино, оно везде одно и то ж!

— Я же тебе про сукно сказываю, — осерчал Си­гов. — Про сукно и про обхождение.

— Вот я и говорю: все епанча одного сукна...

Сигов посмотрел на него долгим взглядом, от кото­рого кровь стыла в жилах у работных людей, и сказал:

— То-то и видать, что ты швед!

В эту минуту, дивно трепеща крылами, совсем низко над ними пронесся щегол. Однако ни Сигов, ни Дамес не обратили на него никакого внимания, хотя обратить и следовало: чудесное Фомкино исцеление стало началом событий, не прошедших для них бесследно. Но они про­должали идти по улице, а щегол полетел дальше, к лесу, и исчез в синеватой дымке вечернего тумана — уже на­всегда.

II

Евлампий Максимович трубку подбирать не стал. Вместо этого он отворотился от окна и глянул на себя в зеркало — всякому интересно поглядеть на человека, ко­торому явился ангел.

Хотя зеркало было старое, кое-где секлось трещин­ками, а в одном месте пожелтело и затуманилось, будто огнем на него дохнули, но наружность Евлампия Макси­мовича отобразило оно довольно верно. Худой человек высокого росту отражался в зеркале. Старый, прожжен­ный в двух местах халат из лазоревой китайки облегал его вздернутые плечи, широкую плоскую грудь и впалый живот, на котором завязан был китайковый же пояс с изрядно пощипанными кистями. Вместе с тем усматри­валась во всей осанке этого человека некая вознесенность, свойственная тем людям, что отдали в жизни немало различных распоряжений. И в лице тоже она усматривалась. Но также заметна была в этом лице гру­бость черт, усиливаемая красноватым оттенком кожи. Бритое и окаймленное рыжими баками лицо человека в зеркале казалось вовсе обыкновенным — крупный нос, большой бледный рот. Одни лишь глаза — желто-зеле­ные, чуть выпученные, утяжеленные слойчатыми меш­ками — выдавали человека, с которым может случить­ся самое непредвиденное происшествие.

Лет ему было на вид сорок пять, не более.

«Ну вот, — подумал Евлампий Максимович. — Вот он каков есть, отставной штабс-капитан Мосцепанов, коему ангел явился...»

Вошел дядька Еремей, принес подобранную в пали­саднике трубку.

— Что ж ты ее принес? — спросил Евлампий Максимович.— Сам ведь ругаешься, что я табак курю. Оста­вил бы, где лежала.

— А то и принес, — сказал Еремей. — Без трубки-то, поди, нюхать приметесь свое зелье.

— Тебе какая забота — курить, нюхать ли?

— А то и забота... Через пищу, ртом значит, человек давно грешит. Скоромится. Чай пьет да кофий. А нос раньше не грешен был, через него дьявол не пользовался. Нынеча, однако, и нос пал... Курить-то все одно хотя и худо, а нюхать еще того хужши.

— Ну, — Евлампий Максимович растрогался такой преданностью, — так я тебе целковый дам. Хочешь цел­ковый?

— Как не хотеть, — сказал Еремей.

— Ну так и дам! Вот пенсион получу и дам... Ступай с богом.

Еремей ушел, а Евлампий Максимович, покосившись в сторону палисадника, задумчиво приблизился к столу. Стол помещался в углу комнаты, под большой литогра­фией с портрета государя императора Александра Пав­ловича. На столе аккуратно подобранной стопой лежали черновики доношений Евлампия Максимовича на окрест­ные злоупотребления начальства. Черные списки лежали там, а белые разлетелись голубками в Екатеринбург, и в губернию, и в Санкт-Петербург. Только что может бе­лый голубок? Не выклевать ему неправды и беззакония. Лишь тяжкую, как маршальский жезл, славу ябедника принесли Евлампию Максимовичу эти голубки на своих крыльях.

Впрочем, в последнее время он прошения свои писать оставил, причиной чему был отчасти их неуспех, а от­части обстоятельства, о которых будет сказано далее.

Евлампий Максимович отвернул уголок верхнего листка и взглянул на дату — прошение написано было почти год назад, в июле. «Так-то, братец, — подумал он. — Потому и ангел тебе явился...»

Поднял голову, посмотрел на литографию и поразил­ся— лицо государя удивительнейшим образом сходство­вало с тем ликом, который только что предстал перед Евлампием Максимовичем в палисаднике. То же кроткое сияние излучало это лицо, та же сквозила в нем нежная розоватость, и даже губы сложены были так, словно вот- вот обозначат заветное указание, явившееся от ангела.

Евлампий Максимович прошагал в сенцы, зачерпнул из ведра ледяной воды, выпил. Еще зачерпнул и еще по­пил, а остатки вылил себе на голову. Его густые прежде, рыжеватые волосы за последние годы заметно прореди- лись, и холодные струйки щекотно пробежали по коже. Обтерев лоб рукавом халата, Евлампий Максимович во­ротился в комнату, вновь сел у окна и запалил трубку. Однако в скором времени мысли его уклонились от то­го русла, по которому он им назначил течь. Немедленно захотелось вдруг узнать, что делает государь в настоя­щую минуту, чем заняты тело его и душа. Несколько картин, сменяя одна другую, пронеслись в мозгу: смотр, бал, одинокое бдение в рабочем кабинете. Но картины были тусклы, потому малоубедительны, и Евлампий Максимович оставил этот труд воображения.

Лишь присказка почему-то в памяти всплыла: «Близ царя — близ смерти».

А государь император Александр Павлович принимал в этот вечер известного противника рабства, американ­ского квакера Томаса Шиллитоу. Они сидели вдвоем в одной из малых гостиных Царскосельского дворца. Раз­говор шел о несчастной судьбе американских невольни­ков, и ничего удивительного в этом не было, поскольку государь не раз показывал себя решительным сторон­ником аболиционизма.

Волосы Томаса Шиллитоу покрывала простая черная шляпа из недорогого сукна. Она и вообще-то, сама по се­бе, выглядела в покоях дворца довольно странно, а бу­дучи надетой на голову —просто чудовищно. Но госуда­ря, казалось, это ничуть не смущало. Он уже имел дело с квакерами и посвящен был в их учение о греховности снимания шляп перед кем бы то ни было. Недаром на­кануне этого визита пришлось предупредить дежурных адъютантов о предстоящем нарушении придворного эти­кета.

Подали чай с фруктами и пирожными.

Прежде чем взять чашку, Томас Шиллитоу снял шля­пу и на несколько мгновений возвел глаза к высокому, украшенному фигурными кессонами потолку. Затем, уб­рав шляпу с колен, пристроил ее на соседних креслах. Государь воспринял это как должное. Он понял, что в настоящую минуту снимание шляпы не было грехом — она снималась не перед светским владыкой, а перед бо­гом, пославшим пищу.

Однако, когда гость на предложение положить в чай сахар отвечал укоризненным покачиванием головы, го­сударь не мог сдержать недоумения.

— Русские раскольники не пьют чаю, — сказал он.— Но сахар употребляют и они. Самый цвет его не вызы­вает мысли о грехе. Чем он заслужил вашу немилость?

Государь сидел вполоборота к собеседнику. Он был глух на одно ухо, еще в юности пораженное сильным гро­мом артиллерии. Время от времени Томас Шиллитоу видел профиль государя. Ясный, словно вырезанный на камее, он напоминал профиль его великой бабки, импе­ратрицы Екатерины. Казалось, этот профиль должны бы­ли украшать мирт, лавр и олива.

— Моя община, — вежливо объяснил Томас Шиллитоу, — решила отказаться от употребления сахара, пос­кольку он есть плод труда невольников.

Государь сочувственно улыбнулся, и его собеседник не мог не отметить, что русский император прекрасно владеет улыбкой глаз, этим искусством избранных.

Наконец государь поднялся, давая знать, что аудиен­ция окончена. Томас Шиллитоу надел шляпу и, выразив восхищение встречей с могущественнейшим из монархов мира, покинул гостиную, сопровождаемый дежурным флигель-адъютантом. Черная шляпа исчезла за бесшум­но прикрывшимися створками дверей, и государь не мог отказать себе в удовольствии припомнить взгляд адъю­танта, брошенный на эту шляпу. Если бы тот смотрел на нее долее, сукно, наверное, начало бы дымиться под этим излучавшим» негодование взглядом. Господь бог, изгонявший из рая Адама и Еву, смотрел на них, пожа­луй, с меньшим неодобрением. «Так и возникают леген­ды»,— с усмешкой подумал государь. Но, несмотря на усмешку, мысль эта была ему приятна. Он подошел к окну и минуты три бездумно смотрел на белевшие среди листвы мраморные торсы статуй. Возле пруда в зеленых сумерках парка смутно угадывались светлые пятна дам­ских туалетов. Слышался слабый смех, томящий душу грустным предчувствием любви и лета, которым уже нет ни времени, ни сил радоваться.

Поздно вечером, после прогулки, государь пил зеле­ный чай и кушал чернослив, приготовленный для него без кожицы. Затем он опустился на колени возле портье­ры и шепотом прочел на память свой любимый девянос­то первый псалом. Начиная с лета двенадцатого года, этот псалом всегда давал ему вечернее успокоение. Го­сударь вообще был человек религиозный. Как писал позднее лейб-хирург Тарасов, у него от ежеутренних и ежевечерних молитв, совершаемых на коленях, к концу жизни образовалась «омозолестелость общих покровов на верху берца у обеих ног».

Ангел, однако, не спешил ему являться.

Впрочем, государь и не думал об этом. Впервые о та­кой возможности он задумался после беседы с отстав­ным штабс-капитаном Мосцепановым. Но до этой бесе­ды оставался еще год с лишком. А пока, чтобы проник­нуть в обстоятельства, к ней приведшие, нам небезлю- бопытно будет прислушаться совсем к иной беседе.

III

На другое утро Сигов порядочно был удивлен, когда к нему в контору явился Мосцепанов и потребовал по­казать бумаги, касающиеся нижнетагильского воспита­тельного дома для зазорных младенцев.

Конечно, Мосцепанов у него потребовать ничего не мог, потому что хотя и дворянин был, и артиллерии штабс- капитан, но отставной, не при деле. А сам Сигов при деле находился, да еще при каком! Но Мосцепанов ни­когда ни о чем не просил. О надобностях своих он гово­рил с таким видом, будто за его спиной, как в прежние, давно минувшие годы, зияли дула орудий и канониры стояли с зажженными фитилями. И такова была сила его убежденности, что впрямь виделись многим пушки и канониры и даже запах дыма слышался от горящей фи­тильной пакли. Сигову определенно слышался.

— Какие бумаги-то? — спросил он. — Вот разве указ господина владельца... В котором году он выдан был?

— В одна тысяча восемьсот шестом, — сказал Ев­лампий Максимович.

Сказал и будто гирьку на весы поставил — извольте, дескать, получить на ваши: золотничок к золотничку!

— Ну вот, — оживился Сигов. — Там все и пропи­сано. Приказали, мол, следуя велению сердца, исполнен­ного человеколюбия, из сожаления к несчастно рождае­мым устроить воспитательный дом... И прочая.

— Указ мне,ни к чему! — отрубил Евлампий Мак­симович.

Он сидел перед управляющим, широко раздвинув колени и уперев в пол камышовую трость с медным на­балдашником. Сигов знал, что без этой трости Мосцепанов с его беспалой левой ногой ходок никудышный. Но даже не подозревал, сколь неприятно Евлампию Мак­симовичу такое увечье. Ногу ему покалечило в сраже­нии под Шампобером, в кампанию четырнадцатого года во Франции. Евлампий Максимович бывал во многих сражениях, под Бородином ранен был, но самое за­метное свое увечье, принуждавшее его носить один са­пог больше другого, получил в незнаменитом сражении под Шампобером», где разгромлен был корпус Олсуфье­ва и пленен сам корпусной командир. Кроме того, увечье это произошло не от французской пули, ядра либо палаша, но от колеса орудия его батареи.

— Да что случилось-то? — прямо спросил Сигов.— Откуда надобность такая явилась?

Майский день за окном был чист, пригож, и если располагал к какому разговору, то уж никак не про за­зорных младенцев.

— Ведомости давай, где средства, на дом отпускае­мые, записаны!

Тут Сигов начал кое-что понимать.

— Изволили опять непорядочен какой углядеть? Так вы уж помодчайте с письмишком-то. Глядишь, и сами исправимся. Вы укажите только!

— Семь лет невестка в доме, не знает, что кошка без хвоста! Что указывать. Коли сердце не указало, так и я не указчик.

Пока еще от ябед Мосцепанова управляющий ощу­тимого урону не имел. Но беспокойства имел немалые. Мосцепанов многое знал в силу природной въедливости своей. И писать умел, воспаряя слогом. А Сигов воспа­рять вообще не умел, и слогом тем более. Но он зато другое умел. И имел кое-что к тому же, чего Мосцепанов не имел. Пять домов, к примеру, имел, из них один — каменный.|

До сих пор прошения Мосцепанова проделывали сле­дующий оборот. Те, что посланы были в Пермь, в Гор­ное правление, или в Екатеринбург, в правление окруж­ное, возвращались для разбирательства нижнетагиль­скому горному исправнику Платонову Павлу Андрее­вичу. А тот, вздохнувши, вручал их Сигову со скромным увещеванием. Платонов понимал, что Сигов не из своих лишь интересов законы нарушает, но и из владельческих тож. И даже, можно сказать, из казенных, потому как от хорошего железа всему государству прибыток. А Мосцепанов вроде об законах печется, а казенного и вла­дельческого интереса не блюдет. По первому взгляду выходит, будто он государю верный человек, по второ­му же — вредный.

Пока Мосцепанов молчал, Сигову припомнился слу­чай со штейгером Сидором Ванюковым. Тот во хмелю ударил ножом солдата, да и уложил насмерть. Судьба ему была прямая — на каторгу идти. Но как заводу та­кого нужного человека лишиться? Вот и пришлось за- место него другого отправить. Не по закону, конечно, но что делать. Подучили одного мужика наговорить на себя, обещались, что возвернут после и озолотят, дали

бабе его пару красненьких — и все. Мужика выбрали простого, темного. От такого хозяйству убыток невелик. Да и Ванюков теперь по струночке ходит. Потеет, как каторжный, и денег не просит. Мосдепанову же это все едино, пронюхал и написал. Обошлось, однако, но мог­ло и не обойтись, окажись кое-кто в Перми понесговор­чивее... Те же письма, что Мосцепанов в столицу от­правлял, возвращались с резолюциями к берг-инспекто­ру Булгакову, а затем прежним путем доходили все к тому же Платонову. Тот сообщал, что жалоба не под­твердилась, из Перми посылали соответствующую бума­гу, и дело за решенностью своей сдавалось в архив.

Но так все могло обходиться до поры до времени. Сигов и Платонов частенько поговаривали о том, как бы Мосцепанова с заводов "удалить. Только как? Он здесь уже лет шесть жил и никуда уезжать не собирал­ся, хотя сулили ему от конторы за дом такие деньги, каких его хижина и вполовину не стоит.

— Коли вы ревизию производите, — проговорил на­конец Сигов, — то поначалу сами бумагу пожалуйте, от кого присланы... От кого вы присланы-то?

В ответ Евлампий Максимович простер к потолку желтый от табака указательный палец:

— От него!

IV

Два следующих дня Евлампий Максимович проси­дел в библиотеке заводского училища. В этом училище он сам без малого четыре года наставлял отроков в ма­тематике и прочих науках, пока не был отстранен от должности распоряжением Сигова. Тот как-то явился на занятия пьяный и потребовал назвать нерадивых уче­ников, чтобы тут же их наказать. Евлампий Максимович от этого уклонился. Тогда Сигов ударил палкой ближ­него ученика, который, как на грех, самым был изо всех прилежным. Евлампий Максимович тоже телесными на­казаниями не брезговал, но такого поношения не мог стерпеть — сгреб управляющего в охапку и выбросил за порог. А тот на Евлампия Максимовича давно зуб имел за обличение училищных непорядков. Но как же их не обличать? Ученики не имели ничего, ходили в лохмоть­ях, хуже нищих. Спали на голом полу. Ни шапок не имели, ни платков нашейных. На улицу не в чем было

выйти, от чего происходили ущерб в здоровье и потеря охоты к ученью...

Вечером 23 мая, просмотрев в училищной библио­теке папку с высочайшими манифестами и сделав нуж­ные выписки, Евлампий Максимович сел наконец за стол. Для вящего воздействия он решил написать про­шение на высочайшее имя. В верхней части листа, от­ступив от краю, Евлампий Максимович крупно вывел титулатуру: «Всепресветлейший, державнейший, вели­кий государь император Александр Павлович, самодер­жец всероссийский, государь всемилостивейший!» От­ступил еще и объяснился буквами помельче: «Просит дворянин, отставной штабс-капитан Евлампий, Макси­мов сын, Мосцепанов, а о чем, тому следуют пункты». Как человек военный, он во всем любил порядок и даже покойнице-жене писал письма не абы как, а по пунк­там. И от нее того же требовал.

Поставив цифру «I», Евлампий Максимович написал ниже: «Благодетельный помещик, его пр-во Николай Никитич, г-н Демидов в 1806-ом году приказал устро­ить воспитательный дом в Нижнетагильских заводах своих для соблюдения незаконнорождаемых младенцев. Я, не одиножды будучи в сем воспитательном доме и зная, что г-н Демидов пребывает в Тосканском герцог­стве посланником, извещаю об усмотренном мною».

На мгновение Евлампия Максимовича охватили воспоминания, пронеслись смутной чередой картины ми­нувшего, и трудно стало определить, что относится ко второму пункту, что к третьему, а что к четвертому. В задумчивости он подошел к окну и увидел дядьку Ере- мея, рвущего листья со смородинового куста. Еремей придерживался старого закону, крест знаменовал дву­мя перстами, табаку не курил и чай пил только смо­родиновый.

— Смородинку-то не сильно порти, — напомнил ему Евлампий Максимович.

— Последнего не лишу, — отвечал Еремей, — не бойтеся. Я только лишнее изымаю.

А Евлампий Максимович подумал о Сигове, кото­рый, в отличие от дядьки Еремея, предпочитал изымать не лишнее, а именно последнее. Так спокойнее выхо­дило... Подумал об этом и поразился, как все связано и перепутано меж собою в мире. Вот, скажем, писал он прошлой весной прошение о том, что мастеровым, со-

вокупив их на бумаге по нескольку человек, денежные платы выдают сотенными ассигнациями. А потом за размен их по четыре копейки с рубля обратно взимают. Так везде ему в ту пору цифра «100» являлась. Даже Евангелие непременно на сотой странице раскрывалось. И это знак был, конечно.

Теперь вновь, пожалуй, следует прервать повество­вание, чтобы объяснить причину интереса Евлампия Максимовича к младенцам из воспитательного дома. Для этого всего лишь на несколько месяцев передви­немся мы влево от мая 1823 года. Почему влево? Да потому, что если у любого человека спросить, где он относительно себя самого представляет в пространстве прошлое, а где будущее, то всякий скажет, не задумы­ваясь: «Слева прошлое!» Говорят, это оттого происхо­дит, что мы пишем слева направо. А для перса или араба прошлое справа будет, а для китайца даже вверху...