Две недели перед новым годом

— Испугался, что это сознание играет со мной такую шутку. Заставляет поверить в идентичность образов. Подгоняет воспоминания под реальность.

— И вы решили за мной проследить?

— Не то чтобы… Я просто шёл. Шёл пешком за тобой до этого самого магазинчика. Ты говорил с отцом по телефону. Я узнал и твой голос. Узнал смех, мимику. Ты не обратил на меня внимания там, на рынке, в пятьдесят втором, не заметил и в этот раз. Я немного постоял на улице, разглядывая магазин через стекло. Потом зашёл внутрь. Ты поздоровался со мной и, не обращая больше внимания, уставился в книжку. Я побродил вдоль стеллажей со старыми вещами, явно не бывшими в употреблении — на это я обратил внимание ещё тогда, в самый первый раз. Уже в этот день во мне зародилось какое-то подозрение. Нет, скорее, фантазия. Выходя на улицу из магазина, я представлял себе, что ты и есть тот самый дядька из моего детства. Было приятно так думать. Я играл со своим разумом и своими воспоминаниями. И я решил продолжить эту игру, которая в итоге оказалась реальностью.

С того дня моя жизнь изменилась. Ты не выходил уже из моей головы. Я отправлял к тебе разных посетителей, некоторые из них возвращались по несколько раз. Одни покупали какие-нибудь вещицы из тех, что стояли на полках. Они нужны были для массовки, для отвода глаз. Чтобы замаскировать основных разведчиков. А вот те уже заказывали у тебя предметы конкретные. Изредка кто-нибудь из стариков говорил тебе о своей ностальгии по давнему времени. Что была у него или у родителей игрушка или вещица какая-нибудь. Или же продавалась в магазине. Вот это была главная зацепка. Все воспоминания разных покупателей об этих предметах выужены из моей детской памяти. На такие запросы ты всегда спрашивал, в каком универмаге видели ту или иную вещь. Это тоже натолкнуло на определённые выводы.

Ещё я понял, что ты можешь бывать только в определённом времени.

— Как?

— Ну например… Тебе предлагали огромные деньги за фотоаппарат «Нева», помнишь?

Саша кивнул.

— Ты сперва обещал попробовать узнать, но, порывшись в компьютере, увидел, что фотоаппарат выпускался с пятьдесят пятого, и сразу понял, что достать его не сможешь. Ты сказал, что позвонишь, если получится раздобыть или что-нибудь выяснить. Но мой человек безошибочно распознал то, что ты уже потерял интерес к заказу. Да, да, не улыбайся. Я направлял к тебе профессионалов… Было ещё несколько подобных проверок. Методом несложных интерполяций я понял, что ты можешь побывать только лишь в самом начале пятидесятых.

— Что вы от меня хотите? — глядя в глаза Павлу Петровичу, спросил Саша.

Старик встал и принялся, как и в прошлый раз, бродить вдоль полок. По-видимому, это было в его обыкновении при сильном волнении.

— Меня убивает это время, в котором мы живём. Я брожу среди чужих, непонятных мужчин, женщин и детей. Они все вроде бы говорят по-русски, но как будто бы прилетели с другой планеты, понимаешь? Я! Я чужой здесь.

— Да, теперь понимаю, — ответил Саша. — С Луны, например.

— С луны… Конечно, понимаешь, ты и сам всё это чувствуешь. Мы долго говорили с тобой в прошлый раз. Я же вижу: тебе противно очень многое из того, что за этой красивой дубовой дверью.

Павел Петрович замер с вытянутым пальцем, указывающим на вход в магазин.

— Я не могу здесь больше находиться. Я всю жизнь, не жалея сил, работал для процветания моей Родины и ничего не смог сделать, чтобы отвратить её от той пропасти, в которую сегодня она летит. Послушай меня…

Старик быстро подошёл к столику и опустился в кресло.

— Саша, мне не так долго осталось. Я хочу уйти из жизни среди людей своей категории, своей шкалы мер. Хочу уйти в той моей любимой Москве. Умоляю тебя. Отведи меня туда… А здесь мне душно, душно. Я задыхаюсь. Я не могу здесь больше. Как ты попадаешь туда? Это какая-то машина? Только ты можешь совершать эти путешествия или любой человек?

Гость замер в ожидании.

— Пожалуйста, расскажи мне. И самое главное… Ты никогда ничего не менял в нашем времени оттуда?

— Ничего нельзя поменять, Павел Петрович. Вообще ничего. Ни одного мгновения. Каждая снежинка за окном упадёт на своё место, что бы вы ни сделали в прошлом. Если завтра вернуться в пятидесятые и совершить какое-то действие, значит, это всё уже и так было. Уже сегодня, сейчас, эти события произошли. До того, как вы завтра полетите в пятьдесят второй год. Мы можем вершить только наше будущее. Наше завтра. Но не властны над тем, что уже произошло. Понимаете?

Гость кивнул:

— Значит, разрушения не избежать? Пусть так… Но я всё равно хочу туда. Хотя бы на день. Хоть на час. Просто пройти по вечернему бульварному кольцу… И хоть издали посмотреть на маму. Отведи, отведи меня туда… Я хочу видеть эту эпоху и этих людей.

— Я не знаю, смогу ли взять с собой в прошлое другого человека. Правда, не знаю. Я сам всё время об этом думаю… Дайте коньяку подышать, — Саша наполнил опустевший бокал гостя. — Мне нужен ваш размер обуви и одежды. И приходите ко мне сюда в семь утра в понедельник.

Павел Петрович испытующе посмотрел на него и кивнул.

— Конечно. Как скажешь.

Домой

В понедельник, подходя к магазину, Саша ещё издали увидел сгорбленный силуэт у своих дверей. Он поздоровался, удивившись осунувшемуся лицу Павла Петровича, казавшемуся совсем постаревшим, особенно в ледяном белом свете утреннего фонаря.

— Вы как себя чувствуете? — поинтересовался он.

— Да всё нормально, не обращай внимания. Просто не спал совсем сегодня. Не мог уснуть, — делано бодро ответил старик.

— Ну что же… Пойдёмте.

Зайдя внутрь, они сразу направились в кабинет. Ничего не объясняя и без разговоров, Саша отодвинул тумбочку от стола, поддел люк в полу, открыл его и начал спускаться.

— Сейчас включу свет внизу, и лезьте за мной! — крикнул он с лестницы.

Старик довольно быстро спустился вниз и принялся разглядывать подземелье.

— Здесь пока что ничего интересного, — улыбкой подбодрил его Саша. — Основной путь ещё ниже. На дне вот этого колодца. Обычно я проделываю его в темноте, но чтобы вам было удобнее, наденьте налобный фонарик. Я крикну, как доберусь до дна, тогда начинайте спускаться. Нужно будет раздеться донага. Складывайте одежду вот на этот стул… Да не бойтесь вы.

Отвернувшись, проводник сам принялся раздеваться.

Спустившись вниз и крикнув Павлу Петровичу, что можно следовать за ним, Саша отошёл от шахты и уставился в черноту туннеля.

«Вот он, момент истины», — подумал он.

Старик спустился следом. Он, конечно, не мог предположить, что преодолевать путь сквозь время придётся нагишом, а потому явно стеснялся.

— Дайте мне фонарик.

Медленно переступая по холодному сырому полу, они двинулись вперёд. Дойдя до пометки мелом на стене, Саша выключил свет и положил фонарь на землю.

— Дальше придётся идти в темноте. Когда доберёмся до лестницы наверх, ждите снизу. Я поднимусь и посвечу вам сверху. Надеюсь, что вы сможете пройти за мной. Я сам в этом крайне заинтересован.

Сделав несколько шагов вперёд, Саша остановился.

— Вы здесь? — спросил он в темноту и замер.

Ах как мучительно долго тянется тишина. Опять, как в первый самый раз, слышно даже, как колотится сердце. Если сейчас за спиной раздастся голос, то жизнь пойдёт по одному пути. Желанному и многажды представляемому. Если же не… Даже и думать об этом не хочется.

Но вот сзади послышался чуть слышный шёпот:

— Да, здесь.

— Слава богу! Вы не представляете, как я рад. Теперь вперёд!

Через несколько минут они стояли всё в том же подвале со сводчатыми потолками и круглым колодцем в полу. На стуле лежало бельё и новенький костюм, предназначенный для Павла Петровича. На полу под ним стояли теплые зимние ботинки.

— Одевайтесь. Надеюсь, всё впору. И айда гулять по старой Москве, — со смехом сказал Саша, облачаясь в свои изрядно уже поношенные брюки и кофту.

Они поднялись из подземелья на поверхность. Наверху проводник выдал экскурсанту верхнюю одежду и меховую шапку. Подойдя ко входной двери, он обернулся к бледному лицу старика.

— Чувствуете воздух? Другой?

— Не замечаю пока разницы, — чуть слышно ответил тот.

— А я вот замечаю. Совсем другой запах. И цвет. Совсем другой.

— Цвет?

— Ага. Более прозрачный. Ну что же. Я дарю вам мой город. Москва: Павел Петрович, Российская Федерация. Павел Петрович: Москва, Советский Союз, — торжественно продекламировал Саша и открыл дверь на улицу.

Старик переступил порог и замер.

— Я до последнего момента не верил до конца… Я не верил.

Девушка, проходящая мимо, предусмотрительно обошла их подальше, косясь на приличного с виду, степенного товарища в возрасте, который, не отрывая глаз, смотрел на неё.

— Павел Петрович, не пугайте гражданку. Что вы, ей-богу, комсомолок не видели? Куда пойдём?

У Саши было прекрасное настроение: эксперимент удался, подопытный прошёл за ним сквозь время. Значит, пройти может любой человек. Но любой не нужен. Нужна Лиза. Наконец всё можно будет ей рассказать. Он возьмёт её в будущее. И этот Новый год они будут встречать все вместе. Лиза, он и родители. Какой прекрасный день, ёлки-моталки!

— Куда пойдём? — оглушённо пробормотал старик. — Домой пойдём.

— Э-э-э нет. Давайте без этого. Ещё не хватало, что вы приметесь кидаться на шею маме и деду и втолковывать самому себе про будущее.

— Прекрати. Мне хотя бы повидать их. Не будет никаких сцен.

Первое волнение спало, и к старому закалённому разуму комитетчика вернулись рассудительность и взвешенность, хоть сердце всё ещё колотилось.

— Обещаете?

Старик только хмуро глянул на своего молодого спутника из-под косматых седых бровей.

— Ну хорошо, хорошо, — примирительно подняв руки, сказал тот. — Далеко ехать? И как будем добираться? Пешком, на общественном транспорте или на такси?

— Давай пешком. Но идти далеко. Где-то с час.

— Ну ничего, прогуляемся. Что для нас час, когда мы прошли семьдесят лет в обратном направлении. Пойдёмте. Я-то уже привык, а вам, конечно, будет очень интересно.

Какое-то время спутники шли молча. Саша понимал состояние Павла Петровича и дал ему возможность собраться с мыслями, не отвлекая разговорами. Надо отдать старику должное, тот быстро пришёл в себя и сам принялся задавать вопросы и рассказывать. Больше даже рассказывать. Об улицах, которые они проходили, о памятных из детства событиях, о живущих сейчас, в пятьдесят втором, людях. Они шли неспешно, переговариваясь вполголоса и поглядывая по сторонам. Словно степенный профессор, признанный научный авторитет, прогуливается, беседуя с молодым, но подающим большие надежды аспирантом.

У колхозной площади Павел Петрович предложил зайти в знакомую ему пирожковую, чтобы перекусить и согреться. Саша оставил товарища у высокого квадратного столика, а сам прошёл к прилавку и, выложив на блюдечко с отбитым краешком несколько монет, взял два стакана чая и несколько пирожков: с мясом, ливером и вишнёвым повидлом.

— Мда-а, — рассматривая надкушенный пирожок с мясом, пробормотал Павел Петрович. — А ещё говорят, что это только кажется.

— Что именно?

— Ну, что раньше всё было вкуснее. Лимонад там, сладости. Пирожки…

— Вы ещё в ресторанах местных не были, — тоном знатока сказал Саша. — Приглашаю вас вечером.

Старик хмуро глянул на него:

— Ты забываешь, что я в отличие от тебя родом отсюда.

— Да когда это было-то… А в целом вы меня удивили. Быстро вы. Я в себя с неделю приходил. Куда путь-то держим?

— Здесь недалеко уже, — глядя через окно на медленно проезжающий по улице ЗИМ, ответил старик. — По Мещанской прямо, потом налево. Мы жили в Пальчиковом переулке.

— Это где такое? — спросил гид.

Экскурсант насмешливо глянул на него:

— Эх ты, краевед.

Минут через двадцать они стояли у подъезда старой шестиэтажки.

— Знаешь, этот дом единственный, что осталось от переулка в нашем времени… Вон моё окно. На третьем этаже, — показал пальцем Павел Петрович. — Интересно, кто сейчас дома…

Саша не шутил, не балагурил. Понимая, что сейчас творится в душе старика, он терпеливо ждал. А тот всё смотрел, смотрел на чёрное стекло с вплавленной в него неподвижной белой занавеской.

— Я буду на улице. Сколько нужно. Не торопитесь.

— Спасибо, — похлопав его по плечу, ответил Павел Петрович. — Я быстро.

Он вошёл внутрь, и скрипнувшая подпружиненная дверь закрылась быстрее, чем силуэт старика растаял в черноте подъезда.

На ощупь

Через несколько часов двое мужчин сидели за столиком ресторана на Советской площади. Молодой внимательно слушал, а старик, не глядя на него, рассказывал вполголоса, сцепив лежащие на столе руки

— Информацию о смерти отца я смог найти лет десять назад. Ребята поисковики опознали его по записке в капсуле, сделанной из гильзы. В основном капсулы эти были бакелитовые. Кто-то делал сам. Из дерева там, или из гильзы. У отца вот была из гильзы. До этого он числился пропавшим без вести. Я узнал, где, когда и при каких обстоятельствах его взвод накрыла немецкая бомбардировка. И вот сегодня рассказал об этом маме. Что не стоит ждать. Что муж её погиб как герой. Я представился следователем, обнаружившим затерявшиеся архивные данные. Мама никогда мне не рассказывала… Не рассказывала, что к нам приходил домой человек, принёсший весточку об отце. Она хотела, чтобы у меня оставалась всегда надежда. Невесомая, микроскопическая, но надежда. Мы сидели за столом втроём с дедом, рассматривали фотографии, пили чай.

Он откинулся на спинку и улыбнулся:

— Боже мой, как это прекрасно просто сидеть в нашей уютной комнате и пить чай с мамой и дедом. Все сокровища мира можно отдать за эти полчаса.

Они помолчали. Саша поймал глазами официанта и чуть заметно кивнул ему.

— Что будем пить, Павел Петрович?

— А давай-ка, Саня, хлопнем простой русской водки.

Подошёл официант, представился и приготовился записывать заказ, обратившись взором к первому по старшинству посетителю.