Две недели перед новым годом

Старый город

Подойдя к входной двери, Саша по обыкновению замер и прислушался. С улицы доносился мерный утренний шум большого города: хрипловато-вибрирующий сигнал клаксона, далёкий смех, детские радостные крики. Щёлкнула кнопка фонарика, погрузив комнату в непроглядную тьму: оконные проёмы пока заложены кирпичом, и рамы на их месте появятся только много-много лет спустя. Упруго и плавно повернулся ключ, бесшумно раскрылась тяжёлая дверь, и Сашу оглушила смесь из множества звуков, холода и пронзительного солнечного света. Он вышел, запер за собой дверь и принялся, зажмурившись после темноты, разглядывать яркий разноцветный город. Такой знакомый и такой другой. Те же улицы, те же здания. Немного непривычный, словно разглядываемый через только что отмытое стекло. Но это тот же самый город. Только люди другие.

Глаза слезились от искорок на морозном снегу. Всё вокруг радовало: резкий скрип под подошвами, сладковатый запах дыма, обжигающий дыхание ледяной воздух.

Как же хорошо возвращаться сюда. Гулять по просторным светлым проспектам. Разговаривать с людьми. Просто разговаривать. Это поразительно: вот уже больше двух лет он приходит в этот город, путешествует по этой стране, а так до сих пор не может привыкнуть, что практически к любому человеку на улице здесь можно просто подойти и заговорить. Просто начать разговаривать, и в подавляющем большинстве человек улыбнётся тебе и поддержит беседу или так же с улыбкой произнесёт: «извини, друг, спешу шибко».

Ну а теперь есть ещё одна причина.

С Лизой он познакомился больше месяца назад на Красной площади, на военном параде Седьмого ноября.

В тот день Саша стоял в празднично-возбуждённой толпе. Люди, вытянув шеи, внимательно смотрели в одном направлении.

Прокатился гул: на мавзолей поднималась вереница людей. Раздался рокот аплодисментов. Показавшись наверху, Сталин бодрым шагом прошёл по трибуне и несколько раз поднял руку, приветствуя народ.

Куранты пробили одиннадцать часов, заиграл оркестр, и на площадь навстречу друг другу выехали четыре всадника. Генерал Артемьев подъехал к маршалу Тимошенко и начал доклад.

У Саши бежали мурашки по спине. Он детально разглядывал бессчётное множество архивных фотографий этого парада, несколько десятков раз пересмотрел кинохронику. И вот он стоит и видит всё вживую, в цвете, а не размытые чёрно-белые кадры. Слышит не хриплую, шипящую запись, а реальные голоса и музыку оркестра. Идя сюда, он очень волновался. Только он один в этой громадной массе людей знает, что сегодня последнее Седьмое ноября Сталина, что совсем скоро начнётся великая, поначалу незаметная, смена эпохи, которая определит путь народа, страны, да и всего человечества. Последний триумф вождя. Совсем скоро почти все, стоящие сейчас на мавзолее, примутся грызть друг друга. Страна ещё долго будет хранить в себе громадный импульс, развивая искусство, космос, промышленность. Она будет двигаться по инерции. Затухая, замедляя полёт свой и однажды поток сорвётся с могучих её крыльев. Но сегодня ещё всё хорошо. Сегодня есть ещё великое будущее. И никогда не сможет больше вернуться даже он, Саша, в этот день. «А потому смотри, смотри во все глаза и запоминай», — говорил сам себе турист из совсем другой страны, представитель совсем другого народа. И он смотрел, впитывая в себя каждую мельчайшую деталь. Он погрузился в события, происходящее сейчас, 7 ноября 1952 года здесь, на Красной площади города Москвы, столицы Союза Советских Социалистических Республик. Был поглощён, растворён в них. Проходит пять, десять, пятнадцать минут парада, и вдруг всё то, на что с таким вниманием смотрят сотни человек вокруг, становится ему не важным.

Зажатая толпой, совсем рядом стоит невысокая щуплая девчонка, одетая в сильно великое ей пальто. Она поднимается на цыпочки, пытаясь разглядеть происходящее на площади, но у неё ничего не выходит. Подтянув длинные рукава, она вцепляется в плечо высокой своей подруги, стоящей рядом. Она тянет себя вверх, используя ту как опору. На неё и смотрит высокий мужчина. Смотрит, забыв о параде, размышлениях своих о конце эпохи, и улыбается.

Слева от него расположена прямоугольная гранитная тумба, на которую забралось несколько человек.

— А ну-ка, друг, пусти-ка девчонку, — потрепав за локоть, говорит он ближайшему парню на тумбе и, схватив вдруг за подмышки пискнувшую от испуга девушку, втискивает её на самый краешек рядом с посторонившимся парнем, который придерживает её слегка за плечи, чтобы не упала.

Ровным строем проходят военные, звонкой дробью идёт кавалерия, подняв над собой сизое облако, проезжают автомобили. Над головой низко летят самолёты. Люди вокруг кричат «ура!». Саша тоже кричит. Кричит и девушка на гранитной тумбе. Они кричат и смотрят друг на друга время от времени.

По площади пошли колонны. Девушка тянет к нему руки.

Он снимает её, придержав на руках чуть больше, чем необходимо, и ставит на землю. Чуть ближе, чем нужно. Она отходит от него на полшага. И смотрит, подняв вверх улыбающееся лицо.

— Спасибо, — он впервые слышит её голос и отчего-то теряется. Почему-то вылетают из головы слова, уже заготовленные для первого знакомства.

— Пожалуйста, — отвечает он, густо покраснев.

Девушка замечает его смущение и заливается смехом.

— Лиза.

— Саша… Очень приятно, — ещё больше смутившись, говорит он.

Громадная, в несколько тысяч человек, толпа спортсменов с флагами, неся в голове портрет вождя, появляется на площади.

— Физкультурники пошли! Пойдём. Надо выбираться, чтобы успеть сразу за ними! — звонко кричит девушка и, схватив за руки Сашу и свою подругу, тянет их за собой, протискиваясь сквозь толпу.

Медленно движется человеческая река, собираясь в узкое русло. Но вот ток её ускоряется, расстояние между людьми увеличивается, и уже мужчина и две девушки идут быстрым шагом. Они проносятся у подножия мавзолея. «Ура-а-а-а!» — раскатывается над головами.

— Ура-а-а! — в рёве толпы слышен звонкий крик Лизы.

— Ура-а-а! — стараясь заглушить всех вокруг, изо всех сил кричит Саша.

Они всё так же идут рядом, держась за руки, крича и не смотря друг на друга.

Весь тот день они гуляли по Москве. Болтали. Лиза рассказывала, что она учится на втором курсе литфака пединститута. Что приехала учиться из Свердловска, что живёт в общежитии. В общем, она постоянно что-то рассказывала и звонко сама смеялась над своими историями. Иногда она спрашивала о чем-нибудь Сашу и нетерпеливо дёргала его за рукав, когда он размышлял над тем, как же стоит ответить.

Лизина однокурсница Ира тактично сообщила, что у неё много дел и, поиграв глазами на прощанье подруге, направилась в метро.

Если бы она смотрела "Девчат", то непременно бы покашляла.

Саша с Лизой прогулялись почти до конца улицы Кирова. С неба срывались редкие снежинки. Было зябко. Девушка замёрзла, и они зашли в чайную. Пока стояли в очереди, она сняла шапку и, достав гребешок, начала расчёсывать свои блестящие русые волосы по плечи.

На вопрос Лизы, где он учится, Саша ответил, что уже не учится, а закончил Бауманку, что было правдой. И что работает инженером. Это уже было ложью. Саша представил себе, как посмотрит на него эта девушка, если он скажет ей, что работает продавцом. И тут вдруг он понял отца, глядевшего год за годом на него с сожалением, когда беседа касалась работы сына. И когда он был менеджером по продажам, и когда занимался рекламой. Отец поощрял только недавно появившуюся увлечённость Саши старой советской техникой, естественно, не догадываясь о её истоках. Но и теперь он всё ещё сожалел, что пять с половиной лет обучения сына в Бауманке и диплом по системам жизнеобеспечения летательных аппаратов не вылились ни во что стоящее.

— У нас на факультете парень есть, Юрка, песни сочиняет и поёт под гитару — закачаешься. Очень здорово у него получается. Сегодня как раз концерт будет. Пойдём? — Лиза оторвала его от размышлений, решив, что её вопрос о месте работы поставил Сашу в неудобное положение: ну конечно! Выпускник Бауманки. Он наверняка работает над каким-нибудь засекреченным проектом…

Вечером они сидели рядом на подоконнике и слушали романтические студенческие песни под гитару про далёкие путешествия, прекрасных женщин и отважных мужчин. Смотря на ребят вокруг, Саша не мог сдержать внутренней дисгармонии, вынужденной, будто чужой усмешки. Вот уже два года он возвращается в Москву пятидесятых, а все никак не может привыкнуть к простой искренности людей этих лет. Ему всегда не по себе, словно выработанный его родным временем рефлекс заставляет чувствовать себя неловко, обязывает насмехаться. «А ведь мне уже середина четвёртого десятка. И то я так чувствителен к мнению той нашей толпы. Чего уж говорить о каких-нибудь подростках. Это ведь убивает их. И единственный вариант: смейся и унижай, чтобы не смеялись над тобой и не унижали тебя».

С усилием отогнал он от себя эти мысли. К чему они? Наслаждайся моментом. Вокруг молодые, сильные люди, безумно верящие в себя и свою страну, не стесняющиеся говорить о своей любви к ней. Да, через полвека их дети начнут топтать свою родину и резать друг друга. Но сейчас всё прекрасно. За спиной стоит уютный чёрный прямоугольник стекла с жёлтыми пятнышками фонарей и росчерками мечущихся снежинок. Там спешит на отдых большой уставший город. Великий город труда, мысли и поступков. Пока ещё не праздности и больших денег из воздуха. Рядом сидит девушка, с которой он познакомился только сегодня и которая своим звонким смехом разбила на кусочки все его утренние планы.

На уровне плеча, сквозь щель в оконной замазке поддувало, и Саша накинул на плечи Лизе своё пальто, обрадованный, что они выбрали именно этот подоконник.

Это было совсем недавно, чуть больше месяца назад, а Саше казалось, что прошло со дня знакомства с Лизой уже несколько лет. Почти через день он возвращался в пятьдесят второй, бродил по городу, заходя в магазины, покупая иногда что-нибудь и относя в свой магазинчик, а вечером гуляя по Малой Пироговской, поджидая после занятий Лизу.

Время шло, Саша перестал стесняться девушки, перестал мямлить в разговорах с ней. Они часами напролёт болтали, гуляя по Москве, сидя за столиком в кафе с лимонадом и пирожным «картошка» с зелёным завитком крема.

Всё это Александр прокручивал сейчас в своей памяти, бодрым шагом идя по заснеженному солнечному городу.

Придя в общежитие МГПИ и аккуратно заглянув от двери, он с радостью увидел, что на проходной дежурит Баба Лида, она же в личном общении ТетьЛида, гроза ухажёров и любительница научной фантастики. Именно на этой почве Александр и завоевал её расположение и обрёл невиданные для прочих возможности по посещению общежития. Значит, можно будет зайти самому, а не просить кого-нибудь из девчонок позвать Лизу.

Увидев его, Баба Лида оживилась, отвлеклась от вязания, перевернула обложкой вверх раскрытую книгу и ожидала, когда посетитель подойдёт к её будке.

— Здрасьте, ТётьЛид, — бодро поприветствовал посетитель.

— Здравствуй, Сашенька, — расплывшись в улыбке, промурлыкала старушка. — Твоя-то уже спускалась с утра — спрашивала за тебя. Иди уж, иди.

Посетитель не спешил. Нужно было поддерживать амплуа. Заглянув через окошко, он прочитал название книжки.

— Тополь стремительный… А знаете, ТётьЛид, Гуревич-то задумал интересную книжку. Как люди потерпели крушение в космосе и живут на большом астероиде.

— Да ты что! А ты-то откель знаешь? — прищурилась вахтёрша.

— Ну так я сам его консультировал по вопросу тяготения малых тел, — серьёзно ответил Саша.

— Балабол, — рассмеялась старушка.

Они ещё немного поболтали, и минут десять спустя Саша уже стучался в заветную комнату на третьем этаже. Послышался шумный топот, дверь стремительно отворилась, и на шею ему прыгнула Лиза, с ходу начав что-то рассказывать, а заодно и упрекать, что пришёл так поздно.

— Одевайся быстрее, — сказал он, снимая с шеи её руки. — Пойдём гулять. Мы опаздываем. Нужно найти одного старичка.

— Какого ещё старичка? — удивилась девушка.

— Старого старичка. На Палашевском рынке торгует космическими кораблями.

На Луне нет СССР

На Пушкинской площади они были уже в половине одиннадцатого. Саша в нерешительности поглядел через улицу Горького, а затем на вывеску «Кафе Незабудка» на бывшем Большом Путинковском переулке, ныне проезде Скворцова-Степанова, а в его родном будущем вновь Большом Путинковском.

— Есть хочешь? — спросил он Лизу.

— А ты?

— Ужасно хочу, — признался Саша.

— Ну а что же ты не дал тебя накормить в общаге? «Спешим, спешим». Дедушка твой не уйдёт?

— По оперативной информации будет стоять до двух на посту.

В зале кафе было довольно людно, несмотря на утро, но свободные места всё же были. Они повесили одежду на вешалку у входа и прошли к пустому столику у окна с геометрически идеально, как по транспортиру, разложенными приборами и косыми конусами белых салфеток, водружёнными на тарелки.

«Странно. У нас люди как раз в первую очередь заняли бы столики у стекла, а не в глубине зала», — почему-то подумал Саша.

Они сели за стол, и он в который раз уже за последние два года с удовольствием погрузился в изучение блюд меню.

— Яичница с грецкими орехами… — он вопросительно посмотрел на Лизу. — Представляешь? Яичница с орехами!

— Ты как с Луны свалился, — улыбнулась девушка.

— Да… У нас на Луне думают, что в Советском Союзе питались… то есть питаются сосисками из газет и запивают чистым спиртом, выгнанным из опилок, поставляемых в цистернах по железной дороге напрямую с Колымы…

Они заказали по порции жаркого в горшочках и чайник чая с московскими кексами.

Пока несли еду, пара сидела молча, поскольку мужчина, пролистав до конца книжицу, начал, придирчиво насупившись, разглядывать названия ординарных коньяков. Саше ужасно хотелось заказать и выпить рюмочку, но при Лизе он стеснялся.

«Как мальчишка! — смеялся он над собой. — Всё боюсь, что она обо мне подумает. В солнечный морозный день и не выпить прекрасного коньяку! Мои современники много бы отдали за эти ещё и не самые лучшие из образцов советского пищепрома».

— А ещё на луне нет таких коньяков. Хоть и выпускают их в красивых фигурных бутылках с разноцветными этикетками. Никаким тамошним лунным Армениям и Грузиям такое и не снилось. Их коньяк, увешанный тридцатью звездами, в подмётки не годится этим трёхлеткам. А обвиняют они в этом лунную Россию. — Саша постучал согнутым пальцем в страничку меню.

— Что же это там за страна такая, раз все грызутся? — отсмеявшись, спросила Лиза.

— На Луне нет СССР, Лиз. На Луне ничего нет. Только деньги. Только одни лишь деньги. И тщеславие. Тоже, впрочем, покупаемое и продаваемое.

Девушка смотрела на своего молодого человека молча и с удивлением. Поняв, что он выглядит странно, Саша улыбнулся:

— А если бы ты попробовала наши лунные продукты, то решила бы, что жуёшь вату. Так что наслаждайся! — сказал он весело и пододвинул к себе ароматно дымящийся горшочек.

Мужчина ел с удовольствием, спешно. Девушка же, напротив, смотрела на жаркое без всякого аппетита.

— Что же у вас на Луне лучше? — поковыряв ложкой свою порцию, спросила Лиза.

— Лучше… Транспорт лучше. Можно легко и быстро добраться в любую точку Луны. Ну почти в любую. Связь лучше. Два человека могут легко пообщаться друг с другом или отправить фотографию в любую минуту, как бы далеко они ни находились друг от друга.

— Ну это же прекрасно. Люди общаются постоянно с тем, кто им нужен.

— Нет, Лиз. Люди в основном общаются с теми, кого не знают и кого и знать не хотят.

Доев, они быстро оделись и, выйдя на улицу, поспешили к переходу через улицу Горького. Саша уже пожалел, что решил зайти в кафе. И дед мог уйти раньше времени, и разговор с Лизой свернул куда-то не туда. Как-то разом испортилось настроение. Глупо, глупо.

Как всегда, всё исправила Лиза. Выбежав перед ним и остановив своими маленькими ладонями в больших рукавицах, уткнувшимися в грудь, она притянула его к себе и поцеловала.

— Ты мне рассказывай всегда всё. Всё, о чём думаешь, — оторвавшись от Саши сказала она. — А то я иногда не понимаю тебя. И того, что ты говоришь, тоже не понимаю. Всё ведь хорошо: мы рядом, мы в Москве, у нас так много всего впереди. Да?

Саша улыбнулся:

— Да.

— Ну и замечательно. Пойдём скорее. Вдруг дедушка твой замёрз и уже собрался к своей бабушке.

На Палашевский рынок они входили, лавируя между потоками людей, текущими навстречу. Закупившись продуктами, москвичи спешили домой, неся свёртки с мясом и салом, сметану или поделки кустарей. Зайдя наконец через арку на территорию рынка, Саша начал оглядываться по сторонам, чтобы сориентироваться и понять, где же здесь искать прилавок с космическими кораблями.

Многие продавцы, распродав товар, спешно собирались. Вот дородная баба обтирает ветошью намёрзшее на края бидона и громадный половник молоко. Вот другая, одетая в ватник и закутанная в пуховый платок, вытряхнув крошки костей, аккуратно складывает здоровенный отрез плотной ткани с жирными следами от распроданного мяса. Два старичка у прилавка, увешанного деревянными ложками, туесками и разными коробушками, весело разговаривают друг с другом, посмеиваясь с кашлем, дымя махоркой и щурясь слезящимися пьяными глазами.

Саша взял Лизу за руку и потянул вглубь рынка. Он боялся, что никакого деда с игрушками не найдёт. Он был практически уверен в этом. Ведь могла же пошутить память над человеком через столько лет, спроецировав события жизни и фантазии разума пожилого мужчины в одну точку.

Но дед был. И ракета на его прилавке была. Саша увидел её ещё издали. Вокруг возвышались горы из старых чемоданов, самоваров, грубо перекрашенных детских трёхколёсных велосипедов, книг и всего прочего. В любой другой ситуации он бы придирчивым взглядом профессионала стал перебирать каждую вещицу, просматривать каждый прилавок, выглядывая что-нибудь интересное и редкое. Но сейчас это всё было как бы в стороне, словно при туннельном зрении. В центре был только насупленный дедок в потёртой меховой шапке и стол, заставленный разным старым инструментом, какими-то маленькими статуэтками и ещё многими другими вещицами. Посреди всего этого гордо возвышался пузатый космический корабль.

Немного поразглядывав старика издалека, Саша потянул Лизу к его прилавку.

— Здравствуйте, — поздоровался он с продавцом.

— Здорово, сынок. Чего выискивал? — пробасил дед.

— Ничего не искал. Увидел вашу ракету и подошёл.

Старик был явно огорчён. Наверное, поглядеть на эту игрушку подходили бессчётное количество раз и ничего не покупали.

— Откуда такая красота? — спросил Саша. — Никогда таких не видел.

— Трофейная, — ответил дед. Ему явно польстило такое явное восхищение его товаром взрослого человека.

— Как здорово… — пробормотал покупатель, начав пристально, сантиметр за сантиметром рассматривать игрушку.

Две раскрытые половинки ракеты были соединены маленькими петлями. В нижней части её располагались четыре цистерны, по две в каждой половинке, с множеством трубочек, сделанных из меди. Трубочки эти были подведены к вытянутой камере сгорания в центральной части. Две цистерны были выкрашены в синий цвет, две в чёрный.

— Синий бак, значит, для кислорода… А вот чёрный… — как бы про себя пробормотал Саша и глянул на деда.

— Под водород, — машинально ответил тот, попавшись на уловку.