Роза в цвету

– Сегодня она споет только три вещи; очень скромно, притом что она – звезда вечера, так что давайте вызовем ее на бис после итальянской арии.

– Смотрю, сиротки собрались петь. Если хочешь, заткни уши, но не забудь потом поаплодировать, а то дамы никогда тебя не простят.

Такими репликами обменивались за колышущимися веерами, шуршащими программками – а капельдинеры так и носились по залу, и вот наконец появился некий важный джентльмен, отвесил поклон, шагнул к дирижерскому пульту и взмахнул палочкой, вызвав колыхание белых фартучков: сиротки тонкими пронзительными голосками запели всем известную «Америку», попадая по мере сил в такт и в ноты. Раздались дружные аплодисменты, подогретые жалостью и патриотизмом, после чего девочки сели на свои места, сияя от невинного удовольствия.

За этим последовала инструментальная пьеса, после чего моложавый джентльмен с живописно растрепанными волосами и (как это называли его друзья) «челом музыканта» взбежал по ступеням и, сжимая свернутые ноты в затянутых в перчатки руках, хрипловатым тенором сообщил зрителям, что «Прелестна ты, фиалка».

Что там еще содержалось в этой песне в плане смысла и чувства, так и осталось загадкой, ибо все три нотных листа состояли из одних только вариаций этой строки, а кончилось дело протяжной трелью, от которой чело юного музыканта зарумянилось, и к моменту выхода на поклон он остался почти без воздуха в груди.

– Теперь ее очередь! Ах, дядюшка, у меня сердце бьется так, будто мне самой выступать! – прошептала Роза, а потом тихо ахнула, сжимая локоть доктора Алека.

Рояль выкатили на середину сцены, дирижерский пульт сдвинули в сторону, и все взоры обратились к выходу из-за кулис. Роза забыла посмотреть на Арчи, да, пожалуй, и правильно сделала, потому что сердце его стучало чуть ли не на весь зал, пока он ждал выхода своей Фиби. И тут статная девушка в платье винного цвета, без всяких украшений, помимо собственных роскошных волос и белого цветка у шеи, шагнула на сцену, но не из-за кулис, а из гущи детей – она сидела с ними все время в тени органа. Она была бледна, но явно не теряла присутствия духа, потому что медленно прошла по узкому проходу меж повернувшихся к ней маленьких лиц, придерживая юбки, чтобы не задеть ими какую-нибудь детскую головку. Фиби встала перед залом, отвесила торопливый поклон и, сделав знак аккомпаниатору, застыла в ожидании, устремив взгляд на позолоченные часы на противоположной стене.

На них она и смотрела по ходу всего исполнения, но в самом конце бросила быстрый взгляд на взволнованное девичье лицо в первом ряду; после этого, с таким же торопливым поклоном, она снова села среди детей – они встретили ее кивками и аплодисментами, потому что им очень понравилась исполненная ею баллада.

Остальные галантно последовали их примеру, но аплодировали без энтузиазма: было ясно, что Фиби не произвела сильного впечатления.

– Она в жизни еще так плохо не пела, – сокрушенно пробормотал Чарли.

– Испугалась, бедняжка. Ничего, со временем это пройдет, – добродушно сказал дядя Мак.

– Знаю, что испугалась, я на нее таращился, что та горгона, но она на меня и не взглянула, – добавил Чарли, перестав хмуриться и разглаживая скомканные перчатки.

– Первый номер – самый сложный, она справилась лучше, чем я ожидал, – вставил доктор Алек, изо всех сил стараясь не выдать своего разочарования.

– Не переживай. Фиби мужества не занимать, она сегодня вечером нас еще поразит, – предрек дядя Мак с несокрушимой уверенностью, ибо знал то, чего не знали другие.

Роза промолчала, лишь под прикрытием своего бурнусика коротко сжала ладонь Арчи, ибо он опустил руки – напряжение явно спало – и одна из них теперь лежала на колене, другою же он с облегчением вытирал лоб.

Сидевшие рядом друзья вполголоса отпускали комплименты, выражая удивление и восторг по поводу «прелестного стиля» мисс Мур, ее «изысканной простоты» и «безусловной одаренности». А вот чужие люди не стеснялись в критических высказываниях, и некоторые из них вызвали у Розы такое негодование, что она даже отвлеклась от концерта, почти пропустив и грандиозную увертюру, и выступление певца, который глубоким басом выводил мелодичные рулады, после чего сиротки исполнили бодрую песенку, затянув хором: «Тра-ля-ля», что пришлось очень кстати, поскольку маленькие язычки не привыкли к длительному молчанию.

– Я и раньше слышал, что женские языки крепятся в середине и болтают с обеих сторон, а теперь я в этом убедился, – прошептал Чарли, чтобы подбодрить сестру, указав ей на комический эффект: примерно в семидесяти пяти открытых ротиках вовсю работали эти самые непоседливые язычки.

Роза рассмеялась и позволила кузену обмахнуть себя веером – он подался вперед со стоявшего за ее спиной стула с выражением особой преданности на лице, которое всегда напускал на людях, однако вернуть Розе хорошее настроение ему не удалось, она продолжала строго поглядывать на сидевшего слева дородного джентльмена, который произнес, передернув плечами и глянув на следующий номер Фиби в программке:

– Ну уж с итальянской арией-то эта юная дама точно не справится, зря ее вообще выпустили на сцену.

Но Фиби справилась – и пела так, что дородный джентльмен в корне изменил свое мнение: неудача с первым номером задела ее гордость и заставила показать все, на что она способна, причем сделала она это с хладнокровной решимостью, способной побороть страх, подстегнуть честолюбие и превратить поражение в победу. На этот раз Фиби неотрывно смотрела то ли на Розу, то ли на пылающее неистовое лицо с ней рядом, и в пение она вкладывала всю душу, голос ее звенел серебряным колокольчиком, заполняя собою весь зал, да так, что кровь у зрителей начинала пульсировать от напряжения.

Судьба Фиби как певицы тем самым была решена. На сей раз аплодисменты оказались искренними и спонтанными, звучали снова и снова – в щедром порыве загладить прежнюю холодность. Вот только на сцену исполнительница больше не вернулась, ее будто бы поглотила тень большого органа – ни один глаз не сумел ее отыскать, никакой благожелательный ропот не смог выманить обратно.

– Ну, теперь я могу спокойно умереть, – сказала Роза, так и сияя от искренней радости; Арчи же неотрывно смотрел в программку, пытаясь сохранять на лице невозмутимость, а все остальные родственники приняли победоносный вид, как будто никогда в Фиби и не сомневались.

– Да, очень недурно, – произнес дородный джентльмен с одобрительным кивком. – Многообещающе для начинающей. Не удивлюсь, если в свое время она станет второй Кэри[25] или Келлог[26].

– Ну, теперь ты его прощаешь? – прошептал Чарли кузине на ухо.

– Да, мне даже хочется погладить его по головке. А еще я поняла, что нельзя судить по первому впечатлению, – ответила Роза, вполне примирившись со всем человечеством.

Последним номером Фиби значилась еще одна баллада; она в принципе собиралась посвятить свой талант этому прекрасному, но пребывающему в небрежении жанру. А потому все зрители, кроме одного-единственного, очень удивились, когда вместо того, чтобы запеть «Старина Робин Грей»[27], она села за фортепьяно и, улыбнувшись девочкам через плечо, завела старую свою птичью песенку, которая когда-то завоевала ей Розину приязнь. Вот только между чириканьем, посвистом и воркованием еще прозвучали три премилых куплета, повествовавшие о весне и прелести пробуждения к новой жизни. Песенку сопровождал трогательный аккомпанемент, а первую же паузу заполнил восторженный смех детишек – они радостно откликнулись на голоса, которые будто бы взывали к ним из зазеленевших лесов.

Песенка была дивная, а новизна добавила ей особого шарма, ибо искусство, соединившись с природой, способно сотворить подлинное чудо, а ловкое подражание, когда-то впервые прозвучавшее у кухонного очага, тронуло душу всех зрителей в переполненном зале. Фиби снова стала самой собой: щеки раскраснелись, улыбающиеся глаза скользили по залу, а с губ слетала мелодия столь же радостная и куда более нежная, чем та, которую она некогда напевала в такт движениям щетки.

Эта песенка явно предназначалась детям, и они, безусловно, это оценили, потому что, когда Фиби вновь села среди них, они восторженно хлопали, размахивали фартучками, а некоторые даже хватали ее за юбку и громко просили:

– Спойте еще, ну пожалуйста, спойте!

Но Фиби лишь покачала головой и исчезла, ибо час для маленьких был уже поздний и несколько из них даже «приятной дреме предались», разбудил их лишь поднявшийся вокруг шум. А вот старшие не хотели принимать отказ и хлопали неустанно, особенно бабушка Биби, которая схватила трость дяди Мака и безудержно стучала ею в пол, точно миссис Набблс[28] в пьесе.

– Да не береги ты перчатки, Стив, хлопай, пока она не вернется! – воскликнул Чарли в мальчишеском азарте, Джейми же совершенно потерял голову от восторга и, вскочив с места, вопил: «Фиби! Фиби!», не обращая внимания на попытки матери его образумить.

Даже дородный джентльмен и тот хлопал, а Роза лишь рассмеялась от восторга, когда поглядела на Арчи, который наконец, похоже, перестал сдерживаться и топал ногами с упоением, которое выглядело очень комично.

Фиби вынуждена была вернуться на сцену, она постояла там, смиренно склонив голову, с растроганным выражением на лице, на котором читались радость и признательность, – и тут в зале вдруг настала тишина; тогда Фиби, будто вспомнив, ради какого благого дела они здесь собрались, взглянула уже без тени страха вниз на целое море благожелательных лиц и запела песню, которая не состарится никогда.

Песня проникла в душу каждого слушателя, ибо невыразимо трогательно было смотреть на женщину с дивным голосом, которая пела, что всем бесприютным юным созданиям нужен дом, а в устах Фиби мелодичный призыв прозвучал особенно истово, потому что она сопроводила его почти невольным жестом – слегка сжала вытянутые вперед руки, и только когда стихло последнее из дивных слов, руки разжались, но остались простертыми в умоляющем жесте.

Все неподдельное творит чудеса, ибо те, что не имели обыкновения раскрывать свои кошельки, вдруг почувствовали, как они тяготят им карманы, глаза, не привыкшие плакать, увлажнились, и девочки в шерстяных платьицах вызвали прилив жалости у отцов и матерей, которые оставили своих дочек спокойно спать дома. Все это было ясно из той тишины, которая в первый миг после окончания песни ничем не нарушалась; а потом – зрители не успели даже спрятать носовые платки – исполнительница исчезла бы в миг, если бы перед ней внезапно не появилась малышка в фартучке: она взбиралась на сцену, сжимая в обеих руках огромный букет.

Малышка приблизилась с непреклонным намерением довершить начатое, тем более что ей посулили ценнейшую награду в виде засахаренных слив, и храбро зашагала по сцене; подняла букет повыше и произнесла пискляво:

– Вот, возьмите, мадам.

А потом, перепуганная громкими аплодисментами, спрятала личико в складках юбки Фиби и разревелась от ужаса.

Бедная Фиби смутилась несказанно, однако продемонстрировала неожиданное присутствие духа, оставив в памяти у зрителей прелестную картинку: старшая из сирот стремительно спускается со сцены, держа младшую на руках и обе улыбаются поверх роскошного букета.

Впрочем, финального аккорда почти никто не заметил: зрители начали расходиться, унося сонных детей, перешептывание превратилось в гул разговора. Среди всей этой суеты Роза отыскала глазами Стива – проверить, помнит ли он про свое обещание помочь Фиби своевременно ускользнуть. Ах, да вот же он, помогает Китти надеть накидку, напрочь позабыв обо всех прочих обязанностях. Роза повернулась к Арчи, чтобы попросить его поторопиться, и выяснила, что он куда-то исчез, позабыв на кресле перчатки.

– Ты что-то потеряла? – спросил дядя Алек, подметив выражение ее лица.

– Нет, сэр, скорее нашла, – прошептала Роза в ответ, передавая дяде перчатки, чтобы он положил их в карман вместе с ее веером и биноклем, а потом торопливо добавила, ибо концерт завершился: – Дядя, скажи им, пожалуйста, чтобы они за нами не увязывались. Фиби хватило треволнений на этот вечер, ей нужно отдохнуть.

Во всем, что касалось Фиби, слово Розы было для семейства законом. Поэтому домочадцам тут же сообщили, что все поздравления откладываются до завтра, и дядя Алек поспешил увести их прочь. Однако по дороге домой – а в пути они с тетушкой Биби только и делали, что предрекали певице блистательное будущее, – Роза сидела тихо и радовалась за ее настоящее. Она была уверена, что Арчи объяснился, и воображала себе эту сцену с чисто женским азартом: с какой нежностью задал он самый главный вопрос, с какой признательностью Фиби дала надлежащий ответ, как они сейчас наслаждаются тем незабвенным часом, который – это Розе уже говорили не раз – случается в жизни лишь однажды. Жаль будет их прерывать, подумала она и упросила дядюшку ехать домой самым длинным путем, тем более что ночь стояла погожая, луна светила ярко, а сама Роза сильно нуждалась в глотке свежего воздуха после треволнений этого вечера.

– А я думала, ты ринешься Фиби в объятия, как только отзвучит последняя нота, – заметила бабушка Биби, раздумывая в своем неведении о том, какие же все девушки причудницы.

– Я бы так и сделала, если бы действовала по собственной воле, но Фиби попросила ее не беспокоить, вот я и не стала, – ответила Роза, пытаясь изобрести как можно более убедительный предлог.

«Слегка раздосадована», – подумал доктор, решив, что разобрался, что к чему.

Старую даму с ее ревматизмом нельзя было возить по окрестностям до полуночи, поэтому они добрались до дому куда как слишком быстро (по мнению Розы), и, едва переступив порог, она побежала вперед предупредить влюбленных. Но в кабинете, гостиной и гардеробной оказалось пусто, а чуть позже появилась Джейн с вином и пирогами и сообщила:

– Мисс Фиби сразу прошла наверх и просила ее, уж пожалуйста, извинить, больно она устала.

– Не похоже это на Фиби, надеюсь, она не заболела, – начала бабушка Изобилия, протягивая ноги к горящему камину.

– Может, перевозбудилась – она у нас девушка гордая и сколько может сдерживает свои чувства. Пойду спрошу, не нужно ли дать ей успокоительного, – сказал дядя Алек, снимая на ходу пальто.

– Нет-нет, она просто устала. Я к ней сбегаю, меня она примет, и, если что не так, сразу скажу.

Роза помчалась наверх, дрожа от предвкушения, но выяснилось, что дверь Фиби заперта, из-под нее не пробивается ни лучика света, внутри – ни звука. Роза постучала, но безответно, после чего отправилась в собственную комнату, раздумывая про себя:

«Говорят, влюбленные всегда ведут себя странно; полагаю, они все для себя решили еще в дороге, а потом наша милочка помчалась к себе помечтать в одиночестве о своем счастье. Не буду ее тревожить».

– Ой, это ты, Фиби! – воскликнула Роза с удивлением, выяснив, что юная исполнительница по установившемуся обычаю готовит к ночи ее комнату – она всегда оказывала бывшей хозяйке эту услугу.

– Я тебя жду. Где ты была так долго? – спросила Фиби и поворошила поленья в камине, будто в попытке вернуть хоть какой-то румянец на непривычно бледные щеки.

С первых же ее слов Розе стало ясно: что-то не так, а первый же взгляд в лицо Фиби подтвердил эти страхи. Розу будто окатили холодной водой, все ее счастливые мечты тут же испарились, однако в силу природной деликатности она решила уважать настроение Фиби и не позволила себе ни одного вопроса или замечания, предоставив подруге самой выбрать, высказаться или сохранить молчание.

– Я так разволновалась, что попросила немного покататься при луне, чтобы успокоить нервы. Фиби, душенька, как же я рада, как я тобой горжусь, как восхищаюсь твоим мужеством, талантом, обаянием – словами не передать, как я тебя люблю и почитаю! – воскликнула Роза, с такой нежностью осыпая бледные щеки поцелуями, что они все же слегка порозовели; Фиби прижала хозяйку к груди, уверенная в том, что уж эту-то невинную привязанность у них никто не отнимет.

– Это, душа моя, исключительно твоих рук дело, потому что без тебя я по-прежнему драила бы полы и даже мечтать не решалась ни о чем подобном, – сказала Фиби с прежней своей благодарностью, но при этом в голосе звучало нечто даже более глубокое, и при последних словах она слегка качнула головой с выражением сдержанной гордости, как будто ее только что увенчали короной.

Роза слышала, видела и прозревала смысл и тона ее, и жеста; по ее мнению, Фиби заслуживала и лаврового венца певицы, и миртового венка невесты. Но Роза лишь подняла на подругу глаза и произнесла мягко:

– Выходит, для тебя вечер выдался столь же счастливый, сколь и для нас.

– Самый счастливый за всю мою жизнь и самый нелегкий, – коротко откликнулась Фиби, отводя глаза от вопросительного взгляда Розы.

– Зря ты не позволила нам подойти и помочь тебе. Ты, Дженни Линд[29], у нас все-таки страшная гордячка.

– Это вынужденная мера, иногда мне кажется, что, кроме гордости, мне не за что уцепиться. – Тут Фиби осеклась, испугавшись, что выдаст себя тоном. И, помолчав, осведомилась голосом едва ли не суровым: – Как по-твоему, я хорошо выступила?

– В этом все единодушны и так за тебя радовались, что хотели явиться всей толпой и сказать тебе это лично, но я их отправила восвояси, зная, как ты устала. Может, я это зря, тебе было бы легче в компании, а не только со мной?

– Никогда еще я не была тебе так признательна, да и что может быть лучше, чем «только с тобой», моя ненаглядная?

Фиби редко ее так называла, а когда называла, вкладывала в эти слова всю свою любовь, и звучали они так ласково, что казались Розе милее всех на свете, кроме разве что «моей девочки» дяди Алека. Сейчас в них чувствовался особый пыл, на лицо Фиби набежала тень, она посмотрела на Розу сверху вниз. Невозможно было и далее изображать неведение, и Роза сказала, поглаживая Фиби по щеке, на которой теперь горел лихорадочный румянец:

– Раз так, не отталкивай меня, если у тебя тяжело на душе, позволь разделить твои беды, как ты всегда делила мои.

– Да, конечно! Хозяюшка, мне придется уехать раньше, чем мы планировали.

– Почему, Фиби?

– Потому что Арчи в меня влюблен.

– Именно поэтому ты должна остаться и составить его счастье.

– Нет, ведь я уверена, что это вызовет раздор в семье.

Роза разомкнула было губы, чтобы с негодованием отвергнуть ее предположение, однако осеклась и честно ответила:

– Мы с дядей будем очень этому рады, и я уверена, что тетя Джесси не станет возражать, если ты любишь Арчи так же, как он тебя.

– Мне кажется, у нее на него другие виды, и хотя она очень добра, но наверняка сильно огорчится, если он введет меня к ним в дом. Она права, да и все они правы, а я одна во всем виновата. Мне нужно было уехать раньше, я ведь видела, что происходит, но тут было так хорошо, что у меня не хватило сил покинуть ваш дом.

– Это я тебя удерживала, так что если кого винить, то только меня, но право же, Фиби, душенька, я решительно не понимаю, какое тебе до них дело, – да, тетя Сара будет ворчать, тетя Клара причитать, а тетя Джейн отпускать неприятные замечания. Будь счастлива и не обращай на них внимания! – воскликнула Роза, взволнованная до такой степени, что в груди у нее пробудился дух бунтарства и ради подруги она приготовилась пойти наперекор даже столь почтенному установлению, как семья.

Но Фиби лишь грустно качнула головой и ответила все тем же суровым тоном – она явно пыталась обуздать чувства, дабы они не встали на пути долга:

– Ты бы так смогла, а я нет. Ответь мне, Роза, но только честно, ведь ты меня любишь. Представь, что тебя, нищую, неприкаянную, приютили в некоем доме, долгие годы осыпали всякими благами, обучали, любили, относились к тебе с доверием, даровали тебе счастье – и ты сочла бы возможным украсть у этих добрых людей то, что им очень дорого? Согласилась бы, чтобы тебя назвали неблагодарной и коварной, обвинили в желании занять высокое положение, на которое ты не имеешь никакого права, – и это притом, что ни в чем другом ты не знала от них отказа, даже в том, чего, может, и не заслужила. Смогла бы ты сказать, как вот говоришь мне: «Будь счастлива – и не обращай на них внимания»?

Фиби придерживала Розу за плечи и пристально смотрела ей в лицо – так, что Роза даже слегка отшатнулась: черные глаза Фиби полыхали, и было нечто несказанно величественное в этой девушке, которая внезапно превратилась в женщину. Ответить на столь порывисто заданный вопрос можно было без всяких слов, ибо Роза поставила себя на место Фиби, резко втянула воздух и в силу собственной гордости без обиняков отчеканила:

– Нет, не смогла бы!

– Я знала, что ты так ответишь, так помоги мне исполнить мой долг. – Всю холодность Фиби как рукой сняло, и она судорожно прижала свою юную хозяйку к груди, утешенная ее сочувствием, прорвавшимся сквозь беспощадную откровенность слов.

– Помогла бы, если бы знала как. Ну давай же, расскажи подробнее. – Роза уселась в большое кресло, в которое они когда-то помещались обе, и протянула подруге руки, готовая оказать ей любую помощь.

Фиби же отказалась садиться на привычное место, она, будто на исповеди, встала на колени на коврик, оперлась локтем о кресло и в совсем незамысловатых словах изложила историю своей любви.

– Я лишь недавно догадалась о том, что он ко мне небезразличен. Думала, он интересуется тобой, и даже когда поняла, что ему нравится слушать мое пение, все считала – это потому, что ты мне аккомпанируешь, так что старалась как могла и радовалась твоему будущему счастью. А потом прочитала правду в его глазах. Осознала свое поведение и ужаснулась. Он ведь ничего не говорил, и я решила, что он считает – а ведь так оно и есть, – что я не гожусь ему в жены, и, значит, никогда не объяснится. Меня это только радовало, и тем не менее я испытывала гордость, и, хотя я ни на что не надеялась и ни о чем не просила, мне хотелось ему показать, что я наделена самоуважением, помню, в чем мой долг, и способна, как и он, слушаться голоса совести. Держалась в сторонке. Собиралась уехать при первой возможности и дала себе слово, что хорошо выступлю на концерте, чтобы он не стыдился бедной Фиби и единственного ее дарования.

– Так вот почему ты так странно себя вела – предпочла уйти в одиночестве и отказалась от всякого нашего содействия? – догадалась Роза, только теперь поняв, что творилось у Фиби в душе.

– Да, я хотела все сделать сама, чтобы никому не быть обязанной своим успехом, если я его добьюсь, даже лучшей своей подруге. Это было дурно и глупо, и первый мой ужасный провал стал мне наказанием. Ах, Роза, как я перепугалась! Дыхание сбилось, перед глазами все плыло, все эти бесчисленные лица придвинулись совсем близко, я и взглянуть на них не решалась. Если бы не те часы на стене, я бы и вовсе не допела до конца, а когда допела, сама не помня, что исполняю, одного твоего сокрушенного взгляда оказалось довольно, чтобы я поняла, что провалилась.

– Но, Фиби, на деле я улыбалась по возможности мило, потому что знала – ты просто напугана! – решительно возразила Роза.

– Да, верно, но в улыбке твоей было столько жалости, а не гордости, которой я ждала, что я забилась в этот темный уголок возле органа – и мне хотелось просто себя убить. Как я злилась, как страдала! Сжала зубы, стиснула кулаки и дала себе слово, что следующую арию исполню как положено, а если нет, в жизни не спою больше ни ноты. К моменту выхода я уже впала в полное отчаяние и была готова почти на все, ведь помнила, что он сидит в зале. Плохо помню, как все прошло, самой мне казалось, что я вся превратилась в голос, отпустила себя, попыталась забыть обо всем, кроме одного: в зале сидят два человека, которых я не могу разочаровать, даже если умру к концу выступления.

– Ах, Фиби, ты выступила великолепно! Я едва не расплакалась, и какое счастье было увидеть, что ты снова стала самой собой!

– А что он? – прошептала Фиби, полускрыв лицо за подлокотником кресла.

– Он ни слова не сказал, но я видела, как у него дрожат губы, как сияют глаза, – было ясно, что он счастливее всех, кто сидит в этом зале, и я не сомневалась: он считает, что ты более чем достойна стать его женой, и намерен в ближайшее время с тобой объясниться.

Фиби немного помолчала, видимо, для нее большой успех затмил малый, а еще ее утешала мысль, что Роза права.

– Он прислал мне букет, зашел за мной и по дороге домой показал, что все мои в нем сомнения совершенно напрасны. Не проси пересказывать эту часть, знай лишь, что в тот миг я была счастливее всех на свете.

И Фиби снова скрыла лицо, растроганное и мокрое от слез, которые внезапно полились тихим летним дождем.

Роза не стала их останавливать, лишь молча гладила склоненную головку, гадая – а собственные ее глаза тоже были полны слез и тоски, – что это за загадочная страсть, которая способна растрогать, облагородить и украсить любого, кого осенит своим крылом.

Тут часы на камине не к месту пробили одиннадцать, разорвав наступившую тишину, и напомнили Фиби о том, что здесь не место предаваться нежным грезам. Она вздрогнула, утерла слезы и решительно произнесла:

– Ну, довольно на сегодня. Ложись спать со спокойной душой, утро вечера мудренее.

– Но, Фиби, скажи хоть, что ты ему ответила! – воскликнула Роза, будто ребенок, которому не досказали сказку перед сном.

– Я ему отказала.

– Ах! Ну, ничего, ты со временем передумаешь, в этом я совершенно уверена, а пока смотри сны о нем, я не стану тебе мешать. Мы, Кэмпбеллы, гордимся тем, что происходим от Роберта Брюса, и все же у родичей моих достаточно здравого смысла, а еще они очень тебя любят, в чем ты завтра убедишься.