Помоги проекту - поделись книгой:
– Как бы потехи не завели тебя в тупик, – серьезным голосом проговорила Роза.
– Не заведут, если ты станешь за мной присматривать, как вроде бы обещала, судя по тому, как пылко тебя благодарят в этом письме. Ах, бедный папаша! Хотел бы я с ним повидаться: дома он не был уже почти четыре года и, похоже, сильно сдает.
Чарли единственный из мальчиков называл отца папашей – видимо, потому, что остальные знали и любили своих отцов, он же своего видел так редко, что это неуважительное наименование постоянно слетало у него с языка, суть их отношений состояла в том, что от старшего регулярно поступали приказы и нравоучения, младший же относился к ним с досадой и пренебрежением.
Роза давно уже поняла, что склонность тети Клары к светским развлечениям сделала жизнь дяди Стивена в родном доме невыносимой и он предпочел добровольное изгнание, оправдывая свои длительные отлучки деловыми интересами.
Именно об этом Роза и думала, глядя, как ее кузен, внезапно посерьезнев, крутит перстень в пальцах – серьезное выражение лица очень ему шло; сочтя этот момент подходящим, Роза произнесла с чувством:
– Да, он сдает. Чарли, милый, мне кажется, в данном случае думать нужно не об удовольствиях, а о долге. Уверена, ты потом не пожалеешь!
– А ты хочешь, чтобы я уехал? – тут же поинтересовался Чарли.
– Я считаю, что ты должен.
– А я считаю, что ты станешь куда прелестнее без этих постоянных рассуждений о том, что хорошо, а что плохо! Это одно из тех странных представлений, которые внушил тебе дядя Алек.
– Внушил – и я очень этому рада! – запальчиво воскликнула Роза, но потом осадила себя и произнесла с исполненным смирения вздохом: – Ты же знаешь, все женщины хотят, чтобы мужчины, которые им небезразличны, поступали правильно – и волей-неволей их к этому подталкивают.
– Что есть, то есть, нам бы давно впору превратиться в ангелочков, вот только я убежден: если это произойдет, вы, милочки, тотчас же нас разлюбите. Или нет? – с лукавой улыбкой спросил Чарли.
– Может, и нет, но ты уходишь от ответа. Ты поедешь в Индию?
– Нет, не поеду.
Голос прозвучал решительно, воспоследовала неловкая пауза, по ходу которой Роза с излишней старательностью завязывала узелок, а Чарли продолжал рыться в ее ящике – с завидным рвением, но без особого интереса.
– Ух ты, какая древность – эту вещицу я тебе подарил сто лет назад! – внезапно воскликнул он с довольным видом, доставая агатовое сердечко на выцветшей голубой ленточке. – Позволишь забрать обратно каменное сердце и вручить тебе плотяное?[16] – спросил он полусерьезно-полушутя – его явно тронули и безделушка, и связанные с нею воспоминания.
– Нет, не позволю, – отрывисто ответила Роза, которой эта непочтительная и дерзкая просьба пришлась совсем не по душе.
Чарли вроде как смутился; впрочем, в силу природной беззаботности он склонен был мгновенно забывать собственные некрасивые выходки и делать так, что через минуту собеседник уже снова был в ладу и с ним, и с самим собой.
– Ладно, раз уж мы квиты, оставим эту тему и начнем сначала, – произнес он с неподражаемой галантностью, хладнокровно опуская сердечко в карман, после чего хотел уже было задвинуть ящик. Но тут еще что-то бросилось ему в глаза, и с восклицанием: «Что это? Что такое?» – он выхватил оттуда фотографию, которая раньше была наполовину погребена под пачкой писем с иностранными штемпелями.
– Ах! Я и забыла, что она здесь! – торопливо произнесла Роза.
– Что это за мужчина? – требовательно спросил Чарли, хмуро разглядывая располагающее лицо на фотографии.
– Достопочтенный Гилберт Мюррей, мы вместе плавали по Нилу, он стрелял крокодилов и прочую мелкую живность – он заядлый охотник, и я писала тебе про него в письмах, – беспечно откликнулась Роза, хотя ее и смутило, что фотография обнаружилась в такой момент: речь шла об одном из тех случаев, которые подходили под определение дяди Алека «едва пронесло».
– Судя по стопке писем, крокодилы его не съели, – ревниво заметил Чарли.
– Очень на это надеюсь. Его сестра ничего такого не упоминала в своем последнем письме.
– Вот как! Значит, это с ней ты переписываешься? Сестры бывают на редкость злокозненны. – Чарли с сомнением посмотрел на стопку писем.
– В данном случае сестра оказалась весьма кстати, поскольку сообщила мне о женитьбе брата – никто другой этого бы не сделал.
– Ага! Ну, если он женат, мне до него нет дела. А я-то думал, что отыскал причину того, почему тебя так трудно очаровать. Но если тайного воздыхателя у тебя нет, я по-прежнему ничего не понимаю. – И Чарли небрежно бросил фотографию в ящик, явно потеряв к ней всяческий интерес.
– Меня трудно очаровать, потому что я разборчива и пока не встретила никого, кто пришелся бы мне по вкусу.
– Никого? – С нежным взглядом.
– Никого. – Со строптивым румянцем, а потом совершенно правдиво: – Я во многих вижу приятные и даже восхитительные свойства, но ни в ком еще не нашла достаточной силы и добродетели. Ты же знаешь, мои герои – люди старой закалки.
– Всякие задаваки вроде Гая Карлтона, графа Альтенберга и Джона Галифакса[17] – знаю я, кем вы восхищаетесь, добронравные девушки, – хмыкнул Чарли, предпочитавший стиль Гая Ливингстона, Боклерка и Рочестера[18].
– Я не «добронравная девушка», потому что терпеть не могу задавак. Я хочу связать свою жизнь с джентльменом в высоком смысле этого слова и согласна ждать: одного я уже видела, значит в мире есть и другие.
– Видела она! А я его знаю? – тут же переполошился Чарли.
– Да уж наверное, – ответила Роза с озорным блеском в глазах.
– Если это не Пем, то сдаюсь. Он самый воспитанный из всех, кого я знаю.
– Боже, нет, конечно! Этот джентльмен куда благороднее мистера Пембертона и старше его на много лет, – возразила Роза, причем в голосе ее чувствовалось такое уважение, что к тревоге Чарли прибавилась озадаченность.
– Наверняка какой-нибудь проповедник. Вы, набожные девицы, вечно восхищаетесь клириками. Вот только все наши знакомые священники женаты.
– А он нет.
– Да назови же мне, ради всего святого, его имя, не мучай! – взмолился Чарли.
– Александр Кэмпбелл.
– Дядя? Ух, не буду скрывать, мне полегчало, вот только это чистый абсурд. То есть ты хочешь сказать, что, когда отыщешь юного святого с теми же замашками, ты тут же выскочишь за него замуж, да? – требовательно вопросил Чарли, которого ответ ее и позабавил, и огорчил.
– Если мне повезет встретить мужчину хоть вполовину столь же порядочного, доброго и благородного, как дядя, я сочту за честь выйти за него замуж – если он предложит, – решительно отозвалась Роза.
– Какие все-таки у женщин странные вкусы! – И Чарли подпер ладонью подбородок и ненадолго погрузился в размышления о слепоте одной конкретной женщины, которая почему-то восхищается славным пожилым дядюшкой сильнее, чем бравым юным кузеном.
Роза продолжала старательно упаковывать подарки, втайне надеясь, что не проявила чрезмерной суровости: читать Чарли нравоучения было делом нелегким, хотя порой он этому даже радовался и охотно признавал свои недостатки, зная, что женщинам по душе прощать грешников такого толка.
– Ты не успеешь закончить к отправке почты, – напомнила Роза, ибо молчать рядом с Чарли ей было даже тягостнее, чем говорить с ним.
Он понял намек и в лучшей своей манере черкнул несколько записок. Добравшись до делового письма, он пробежал его глазами и озадаченно поинтересовался:
– А это что такое? Стоимость ремонта и пр. – от некоего Баффума?
– Это пропусти, я с ним потом сама разберусь.
– Не хочу я ничего пропускать – меня интересует все, что так или иначе тебя касается, и хотя ты возомнила, что я человек совсем не деловой складки, можешь меня испытать – и убедишься в обратном.
– Речь всего лишь о двух моих старых домах в городе: там делают ремонт, кое-что перестраивают, чтобы сдавать комнаты.
– Собираешься пускать жильцов? Неплохая мысль, от этого можно получать изрядный доход – ну, я так слышал.
– Вот как раз доход я получать и не собираюсь. Заводить доходный дом, каковы они нынче, мне бы совесть не позволила даже за миллион долларов.
– Да ладно, что ты про них знаешь? Люди снимают там квартиры, а владельцы неплохо зарабатывают, взимая арендную плату.
– Знаю я про них довольно много, ибо много их перевидала и здесь, и за границей. Мы, должна тебе сказать, не только развлекались. Дядю интересовали тюрьмы и лечебницы, я иногда его сопровождала, но у меня от этого портилось настроение, вот он и предложил мне изучить благотворительные заведения, в работе которых я смогу принять участие по возвращении домой. Я побывала в детских садах, работных домах для женщин, сиротских приютах и во многих других подобных местах. Ты представить себе не можешь, как это оказалось поучительно и как я рада, что у меня есть средства хоть кому-то облегчить нужду, которой в этом мире так много.
– Ну знаешь ли, милочка, вряд ли разумно транжирить свое состояние, пытаясь накормить, одеть и вылечить каждого встречного бедолагу. Согласен, все мы должны что-то предпринимать по этой части, тут у меня никаких возражений. Но я тебя заклинаю, не погружайся в это так, как оно свойственно некоторым женщинам, – они делаются невыносимо серьезными, практичными и просто одержимыми своей благотворительностью, – с такими поди уживись, – возроптал Чарли, явно напуганный подобной перспективой.
– Ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится. Я же собираюсь по мере сил творить добро, для чего намерена просить совета у всех известных мне «серьезных», «практичных» и «одержимых благотворительностью» людей, а также следовать их примеру. Если тебе это не по душе, можем сейчас же раззнакомиться, – сказала Роза, выделив голосом неприятные Принцу слова и напустив на себя решительный вид, с которым всегда отстаивала свои права на любимые занятия.
– Да над тобой все смеяться станут!
– К этому мне не привыкать.
– Будут критиковать и чураться.
– Только не те, чье мнение мне дорого.
– Незачем женщинам шляться по таким местам.
– А меня учили, что очень даже зачем.
– Ну, подхватишь там какую-нибудь жуткую болезнь, лишишься красоты – и что тогда? – не унимался Чарли в надежде умерить пыл юной благотворительницы.
Но ничего у него не получилось – Розины глаза сверкнули, ибо ей вспомнился разговор с дядей Алеком, и она ответила:
– Этого мне бы не хотелось. Но одно достоинство я в этом все же усматриваю: если я лишусь красоты и раздам все свои деньги, тут-то и выяснится, кто меня ценит по-настоящему.
Некоторое время Чарли в молчании грыз перо, а потом робко осведомился:
– И могу я почтительно поинтересоваться, какие великие реформы должны свершиться в будущем в этих старых домах, ремонтом которых занимается их уважаемая владелица?
– Они всего лишь будут превращены в удобное жилье для бедных, но почтенных женщин. Они не в состоянии много платить, но при этом очень страдают из-за того, что вынуждены жить в шуме, грязи и тесноте, например в многоквартирных домах и дешевых меблированных комнатах. Я могу помочь сразу многим – это и попытаюсь сделать.
– Позволь мне смиренно уточнить: а эти дряхлые дамы будут обитать в своих покоях совершенно бесплатно?
– Поначалу предполагалось именно так, однако дядя убедил меня, что негоже выпячивать их нищету: пусть лучше платят небольшую сумму и ощущают себя самостоятельными. Деньги мне, понятное дело, не нужны, я буду их использовать на поддержание чистоты в этих домах или на помощь другим женщинам, оказавшимся в тяжелом положении, – ответила Роза, делая вид, что не заметила скрытой насмешки.
– Благодарности не жди – ты ее не получишь; зато на руках у тебя окажется множество недотыкомок, ты очень скоро от всего этого устанешь и поймешь – только слишком поздно, – что надо было поступать как все нормальные люди.
– Благодарю тебя за радужные предсказания, но я все-таки попытаюсь.
Видя, что кузину не переубедить, раздосадованный Чарли выпустил – весьма опрометчиво – свою последнюю стрелу:
– Ну, одно я знаю точно: будешь заниматься такими глупостями – никогда не найдешь себе мужа, хотя мне ясно как день: он тебе совершенно необходим, чтобы следить и за тобой, и за состоянием твоих финансов.
Роза была вспыльчива от природы, но редко позволяла собственному нраву взять над собой верх; сейчас, однако, пламя вырвалось на поверхность. Последние слова оказались особенно некстати, ибо их часто повторяла тетя Клара, когда пыталась предостеречь Розу от корыстолюбивых поклонников и затратных затей. Роза обиделась на кузена, ей было досадно, что он насмехается над ее незамысловатыми планами, а последняя его реплика и вовсе вызвала у нее возмущение.
– Не нужен мне никакой муж, если он заставит меня отказаться от того, что я считаю полезным, а еще я скорее отправлюсь прямиком в работный дом, чем буду пользоваться своими «финансами» так эгоистично, как ты мне предлагаешь!
Тем вспышка и завершилась, однако Чарли понял, что переборщил, и поспешил с искусностью влюбленного вернуть себе ее расположение: повернувшись к стоявшему у него за спиной кабинетному роялю, он нежным голосом запел милую старинную песенку:
с большим чувством остановившись не только на нежном заверении: «Тебя укрою пледом», но и на том, что даже если быть ему королем, то возлюбленная станет
Было совершенно очевидно, что песнопения Прекрасного Принца не пропали втуне: даже сам Орфей не сумел бы столь искусно восстановить пошатнувшуюся гармонию. Лирическое извинение было принято с любезной улыбкой и прочувствованным:
– Прости, что рассердилась, но дразниться ты не разучился, а я нынче во вздорном настроении. Вредно мне засиживаться допоздна.
– Так ты, боюсь, не захочешь завтра поехать к миссис Грёз. – И Чарли взял последнюю записку в руки с явственным сожалением, весьма для Розы лестным.
– Придется, потому что празднество устраивают в мою честь, но я вернусь домой пораньше и как следует высплюсь. Сама терпеть не могу, когда делаюсь такой раздражительной. – И Роза потерла лоб – от всех этих сумбурных мыслей у нее разболелась голова.
– Но аллеманду будут танцевать поздно, я обещал быть в первой паре, а без тебя мне никак. Задержись хотя бы разок – ты премного меня обяжешь! – взмолился Чарли, которому очень хотелось отличиться.
– Нельзя; я обещала дядюшке не слишком усердствовать с удовольствиями и намерена сдержать свое слово. Самочувствие у меня прекрасное – глупо будет разболеться: дядю это растревожит, не говоря уж о том, что я лишусь красоты, каковой, по твоему любезному мнению, обладаю, поскольку она, как тебе известно, невозможна без здоровья.
– Но все самое интересное начинается только после ужина. Уверяю тебя, там будет просто замечательно, мы повеселимся не хуже, чем в старые добрые времена, – как вот на прошлой неделе у Эммы.
– Вот уж спасибо! Вспомнить стыдно, как мы там разбуянились и каким недовольным выглядел дядя, впуская меня в дом в три часа ночи – измотанную, в разодранном платье, с головной болью; я на ногах-то с трудом стояла, а всей награды за пять часов тяжкого труда – бонбонки в кармане, искусственные цветы и дурацкие бумажные колпаки. Дядя тут же предложил мне надеть один из них и ложиться спать – вид, мол, у меня такой, будто я побывала на французском маскараде. Не хочется мне повторения этих слов, и я никогда больше не позволю рассвету застигнуть меня за подобной забавой.
– Да ничего страшного, мама ведь не возражала, а я доставил вас обеих домой до рассвета. Дядюшка в таких вещах пристрастен, так что не обращай на него внимания: мы отлично повеселились и никому это не повредило.
– А вот и повредило, причем каждому! Тетя Клара до сих пор не оправилась от простуды, я весь следующий день проспала, а ты выглядел как привидение, потому что, насколько я понимаю, много недель развлекался ночи напролет.
– Вздор! В сезон так и положено, к этому быстро привыкаешь, – начал Чарли, которому очень хотелось уговорить Розу пойти на бал: в танцевальной зале он чувствовал себя в своей стихии и бывал особенно счастлив, когда партнершей его становилась хорошенькая кузина.
– Правда? Так вот, не хочу я к этому привыкать – слишком дорогую цену приходится платить в итоге. Не хочу я привыкать к тому, что меня таскают по душной комнате мужчины, выпившие слишком много вина, не хочу путать день с ночью, транжирить время, которое можно потратить на полезные вещи, и превращаться в светскую пустышку, которой не прожить без развлечений. Не буду отрицать: в них много приятного, но не заставляй меня слишком привыкать к веселому времяпрепровождению. Наоборот, помоги отринуть то, что мне вредно, а еще очень прошу: не искореняй насмешками полезных привычек, которые мне такими трудами привил дядя.
Роза говорила совершенно искренне, Чарли сознавал ее правоту, но отказ от принятых решений, даже самых пустячных, всегда давался ему с большим трудом, ибо мать сильно его избаловала и у него развилась привычка потакать собственным прихотям, по сути своей губительная. Поэтому, когда Роза подняла на кузена глаза с искренним стремлением спасти и его, и себя от опасности попасть в головокружительный водоворот, в котором без всякой цели вращается столько молодых людей – в итоге их либо затягивает в пучину, либо вышвыривает на берег в виде потрепанных остовов былого судна, – Чарли передернул плечами и отрывисто произнес:
– Как тебе будет угодно. Отвезу тебя домой в любую рань, а твое место в аллеманде займет Эффи Уоринг. Какие цветы тебе отправить?
Чарли знал, что говорит, ибо мисс Уоринг была барышней хваткой и большой модницей, она беззастенчиво восхищалась Прекрасным Принцем, – собственно, она и дала ему это прозвище. Роза ее недолюбливала и считала ее влияние на Чарли вредоносным, ибо юность может служить оправданием легкомыслия, остроумие – скрывать недостаток утонченности, а красота – служить маской греховности – если смотреть мужскими глазами. Когда прозвучало имя Эффи, Роза заколебалась и едва не пошла на попятный, но вовремя вспомнила слова своего «старшего помощника». Ей очень хотелось «оставаться на верном курсе», и хотя течение влекло ее к югу, принцип – единственный безотказный компас – указывал строго на север, и Роза, будучи мудрым молодым шкипером, послушалась его и сдержанно произнесла, надписывая имя Ариадны на пакете, в котором лежали внушительного размера домашние туфли для дяди Мака:
– Обо мне не беспокойся. Я могу приехать с дядей, а потом ускользнуть, никого не побеспокоив.
– Не верю, что у тебя хватит на это силы воли, – заявил Чарли недоверчиво, запечатывая последнюю записку.
– Ну, это мы поглядим.
– Еще бы, но я до последнего буду лелеять надежду. – И, поцеловав кузине руку, Чарли пошел отправлять письма, твердо уверенный в том, что не танцевать мисс Уоринг аллеманду в первой паре.
В первый момент сложилось впечатление, что танцевать все-таки будет мисс Кэмпбелл, потому что она бросилась к дверям и слова «Я поеду» уже были готовы сорваться с ее губ. Но дверь она открыла не прежде, чем постояла минутку, не сводя взгляда со старой перчатки на головке у Психеи, а потом, с видом человека, которого внезапно посетила блестящая мысль, решительно кивнула и медленно вышла из комнаты.
Глава 6
Перевоспитание Мака
Поделиться книгой: