Клинок Гармонии (СИ)

Илья Кишин

Багровая лихорадка: Клинок Гармонии

Пролог: Красноглазый мальчик

Вы когда-нибудь задумывались о том, кто же такой человек и чем он так уникален? Самый обычный живой организм нашей планеты, посредственность, точно такой же, как и другие, разве что на порядок умнее. Вы знали, что животные могут умереть от депрессии? Мне было очень смешно, когда я в первый раз об этом услышал: живой организм теряет интерес к жизни, когда из его окружения пропадают ему подобные, со временем краски тускнеют, а то, что когда-то называлось сердцем, наполняется пустотой, пропадает желание принимать пищу и утолять жажду, смерть медленно подбирается к своей несчастной жертве. Так что же отличает меня от животного? — Ничего.

Меня зовут Ашидо Такаги, и я красноглазый — звучит не так уж необычно, верно? Подумаешь, будто рассказал о чем-то удивительном. На деле же, моя жизнь издалека напоминает будние бродячего пса, слоняющегося по улицам в поисках теплого местечка, где ему будет комфортно, но даже при наличии такового, одиночество бы меня не покинуло. Люди боятся того, чего сами не понимают, любое отклонение от нормы уже можно назвать ненормальным, а в нашем мире без отклонений никак, особенно после войны. Пусть она и закончилась более тридцати лет назад, война внутри каждого из нас никогда не закончится. Люди выгорели, теряя свои дома и своих близких, каждое упоминание о войне вызывает дрожь по всему телу, холодок пробегает по спине, слюну удается сглотнуть с необъяснимой тяжестью. Родился бы я в другое время и в другом месте, все могло сложиться иначе, судьба же считает, что все в порядке вещей, все так и должно быть, будто я был рожден в самой глуши самой неизвестной дыры на карте мира для великой цели. Кто поверит в такую несуразицу? Пусть Гармония изначально была местом надежд, где все забывали о тяжести бытия, но в реальности люди по сей день живут в страхе, потому я ни капли не удивлен, что во мне увидели что-то столь же пугающее, что-то отдаленно напоминающее об ужасах прошлого. В детстве не было никого такого, кто мог бы мне объяснить, почему другие дети кидаются в меня камнями и обходят стороной, не говоря уже о моральном давлении — я все еще не знаю причин. Неужели наличие у человека красных глаз дает право глумиться над ним?

Я родился в 2042 году на границе Дрянного района и Трущоб, как уже оговаривалось ранее — в самой глуши. Город наш называется Гармонией, так его назвал еще первый король, который приплыл сюда вместе с огромной кучей людей. Все они бежали от войны с материка на ранее никому неизвестный остров. Кого только не было на этом корабле: русские, немцы, японцы, французы, англичане, даже граждане Штатов-Отступников, проще назвать их бывшими американцами. Мир действительно смог объединиться перед лицом общей проблемы — мировой войны, когда каждый день люди перекидывались ядерными боеголовками, словно играя в футбол на школьном поле, не задумываясь о последствиях. Человечество не могло больше терпеть, народы сплотились под флагом крупного мирового союза, они собирали ковчеги — огромные корабли, способные вместить в себя внушительное количество людей, некоторые такие до сих пор стоят у берегов Гармонии. Мои родители тоже были на одном из этих ковчегов, они тогда были еще совсем молодыми. Пусть моя семья была в числе первых людей, заселявших и строивших город, набивших себе цену во время строительства гордости нового государства — островной дамбы, такой большой вклад не уберег их от бедности. У каждого в жизни есть взлеты и падения, хотелось бы мне сказать, что это нормально, но, когда ты посвятил более двадцати лет отстройке города, а остался без гроша на границе самого грязного района в городе — это можно назвать лишь зверством.

Родители были подавлены, им пришлось забыть о карьере и выживать в дряхлом домике, вокруг которого лишь железнодорожные пути и другие обделенные бедолаги, даже урожай негде было выращивать — почва не позволяла. Не знаю, что могло сподвигнуть маму и папу пойти на такой отчаянный шаг, но они решили завести ребенка. Так на свет появился я — здоровенький красноглазый младенец. Родителей подбадривали тем, что по статистике 30 % детей Гармонии рождаются мертвыми, и им крупно повезло, что я родился здоровым, но это не спасало ситуацию. Пусть мама и папа старались любить свое чадо, любви никогда не хватало. Я бродил по улицам в одиночестве, без единой возможности завести друга. Такое паршивое чувство, стереотип о необычном цвете глаз совсем не работает, ты не становишься избранным для великих дел героем, способным стрелять лазером из глаз, а, напротив, с каждым днем все больше понимаешь, что ты — изгой. Пока обычные дети наслаждаются своим детством, смеются, получают кайф от жизни, ты лишь медленно утопаешь в этой черной, как смоль, луже, называемой одиночеством.

Тем не менее, для меня не существовало понятия о депрессии, я всегда думал, что такое состояние — удел глупых людей, затерявшихся в самокопании. В большинстве случаев так оно и есть, ведь люди привыкли сравнивать обычный моральный упадок с тем, что и рядом с ним не стоит. Выйти из настоящей депрессии поможет лишь появление чуда, это может быть что угодно: любимый человек, миллион Гармонийских кредитов, или даже час простой болтовни со своими друзьями. Так случилось и в моей жизни, сколько бы ко мне не подходили другие дети, чтобы заплести узел дружбы, все они по неведомым причинам разбегались, не желая водиться со мной, если дело не доходило до издевательств, до того самого дня — когда у меня появился первый друг, такой долгожданный и сразу любимый. Рыжеволосый мальчик с доброй улыбкой, подобно остальным, подошел познакомиться, он никогда раньше меня не видел, можно было предположить, что этот бродяга надолго не задержится. Нелепый тяжелый выдох сопровождал мою инициативу поднять голову, я посмотрел ему прямо в глаза, как делал это с каждым, кто решался со мной заговорить, ожидая последующих шаблонных действий, но этот парень не стал меня гнобить, как остальные, а лишь молча пилил взглядом, после чего произнес те самые долгожданные слова, о которых я мечтал всю свою недолгую жизнь:

— Ну, чего молчишь, станем друзьями?

Он застал меня врасплох, глаза сами собой намокли, а через десяток секунд по щекам уже невольно катились слезы радости — видели бы вы его лицо в этот момент. Так у меня появился первый друг, его звали Ральфом, он был самым обычным мальчиком, совсем неотличимым в толпе других детей, он был тем, кто увидел во мне слабака и одиночку, загнанного в угол недоброжелательными детьми, но не стал надо мной глумиться, протянув вместо этого руку помощи. Его вовсе не волновал цвет бесконечно красных глаз, будто бы Ральф уже сотню раз видел подобных мне людей, что частично соответствовало действительности, ведь я был далеко не единственным, чьи глазки светились от шампуня для взрослых. Ральф познакомил меня с весьма резвой и вечно неугомонной девочкой на два года младше нас обоих, ее звали Лаффи. Она была совсем другой, совсем непохожей на меня — красные глаза совсем не ущемляли ее жизненные принципы. Лаффи вечно навязывалась к любому предмету своего интереса, порой перегибая палку, но это не послужило поводом отвернуться от своего любимого друга, ведь эта светлая девочка приняла меня таким, какой я есть, точно так же, как это сделал Ральф. Тогда я был действительно счастлив, эти люди вытащили зашуганного щеночка из лужи грязи и принесли в свой теплый дом, такой чистый и атмосферный. Может, для обычного ребенка завести новых друзей в порядке вещей, но для меня это было спасением от самого заклятого врага — одиночества.

Я был действительно счастлив, но в один момент, вопреки всем возможным задуманным планам, друзья пропали из моей жизни, как и предполагала судьба, которая всеми руками и ногами была против моего счастья, если они у нее вообще имеются. У родителей на старость лет совсем уже поехала крыша, они стали относится ко мне ничем не лучше, чем дети с улицы. Я верил, что предкам всего лишь нужна была разрядка, возможность отдохнуть от никудышного сына и попробовать выбраться с границы Трущоб в люди. В этом плане мне повезло немного больше, ибо в одиннадцать полных лет я попал в клинику вдали от дома, а если выражаться точнее, четвертую исследовательскую лабораторию аномальных явлений имени доктора Стивена Колдена, что находилась аж в Академическом районе.

Это был огромный скачок в моей жизни, я наконец выбрался из грязи и попал в уютную атмосферную комнатку на втором этаже клиники. Там и познакомился с лучшим и самым гениальным творением человечества из когда-либо создаваемых им вещей — компьютером. Будь у меня такой в дошкольном возрасте, я бы закрылся в своей комнате и никогда из нее не выходил, растрачивая свое детство на игры, не задумываясь о жизни в обществе, а, соответственно, никогда бы не познал человеческого горя. Попал я сюда по инициативе родителей — у меня проявилась необычная болезнь глаз, хотя верилось в это слабо, такое решение больше похоже на коварный план предков сплавить свое чадо куда подальше от родного дома, против чего я ни слова не высказал. Моим доктором назначили никого иного, как самого Стивена Колдена, выглядевшего то ли смешно, то ли грустно, а родители нашли в себе силы просто оставить меня с ним наедине, а сами сбежали домой в сопровождении красивого закатного зарева.

И, вот, мне уже семнадцать лет, я вполне взрослый и состоявшийся юноша, если, конечно, говорить о психическом аспекте. За эти долгие шесть лет пришлось вытерпеть множество уколов и порций таблеток, потому иголки уже не пугают, как это было раньше. Я сильно преисполнился и набрался уверенности, тысячи и десятки тысяч видео в интернете сделали из меня умного и грамотного человека. Сегодня уже можно было заранее попрощаться с этой дырой и наконец начать свою взрослую, полную приключений жизнь, ведь завтра у меня последняя процедура, а затем иди на все четыре стороны Ашидо, все дороги для тебя открыты, тем более, что многое изменилось за эти годы, проведенные в скромной комнатушке важной клиники. Проводится процедура будет под личным надзором доктора Колдена, потому волноваться не о чем, но, что самое главное — я наконец смогу увидеться с родителями. Уверен, они успели соскучиться и будут рады увидеть своего сына взрослым мужчиной. Крайне прискорбно, что рядом нет Ральфа и Лаффи, я бы всё отдал, лишь бы они сейчас были здесь со мной. С такими тревожными и весьма неуместными мыслями я лег спать, попрощавшись со своей комнатой, которая уже стала мне родной, запомнившись на всю жизнь.

Ночью мне снились кошмары, в привычной пустоте, где не было ничего, я постоянно слышал шепот, который пытался о чем-то предупредить. Вслушиваться в поток смешанной и едва разбираемой информации не представлялось возможным, я лишь ощущал дискомфорт от пребывания в белом шуме, хотелось поскорее проснуться и сбежать от этого всего куда-нибудь в тишину. К счастью хриплый и в какой-то мере смешной возглас доктора Колдена смог меня пробудить. Ужасное чувство, будто по пьяни уснул где-то на бетоне. Пусть я еще не успел познать вкус алкоголя и его безбашенное послевкусие, однако, полагаю, ощущения сравнимые. Кое-как отодравшись от кровати, я пошел приводить себя в порядок. Доктор выдал мне распоряжения: не есть, не пить, не приходить с плохим настроением, а я изо всех сил старался соблюдать каждый пункт, но, лишь мельком взглянув в зеркало, уже нарушил третий приказ — больно было смотреть на такое растрепанное чудище, как я. Не подумайте, выгляжу я прекрасно, но хотелось бы побаловать себя стилистом. Если говорить о внешних качествах, то я всегда был красавчиком: черные волнистые волосы, красивые пропорции лица, милые красные глазки со своей не очень приятной историей, тело не без мышечной массы, иногда даже невольно задаешься вопросом — чем же я все эти годы болел?

Какой-то отрезок времени ушел на уход за собой, ибо нельзя быть грязным и неухоженным в такой важный день — долгожданный момент моей выписки. Уверен, родители точно не хотели бы меня таким видеть, что подтверждают сюжеты с насильственным принуждением мыться каждый день. Убедившись в своей безупречной красоте, я покинул стены ванной комнаты. В такие дни врасплох может застать лишь волнение, когда неопределенность событий накладывает отпечаток на молодой и здравый ум. Собравшись с духом, я хотел было пойти искать доктора, но застал его прямо в дверях.

— Готов, Такаги? Твои родители уже здесь, — улыбнулся Колден.

— Да! — решительно произнес я, не мешкая ни секунды.

Такой возглас немного отрезвил меня, приведя в чувства — сегодня переживать нельзя!

Мы шли по белым коридорам клиники, стены которых никому не было интересно красить в какие-то успокаивающие цвета. Не могу сказать, как персонал относится к другим пациентам, но ко мне всегда хорошо относились и большую часть времени даже не беспокоили, потому как я сам того не желал. Поворот, снова поворот, лестница, поворот и, вот, наконец-то мы у заветной двери. «Кабинет специальных операций» — так он называется. По словам доктора сегодняшняя операция будет последней, и я очень надеюсь, что никаких игл в глазах не будет. Выдохнув, я уверено вошел в кабинет, который из-за своего вида больше смахивал на операционную: вдоль стен все возможные приборы, пара людей из персонала, вероятно, хирург и его помощник. Взгляд зацепил большой стеклянный куб, внутри которого располагался стационарный аналог стоматологического кресла, но куда более навороченный, даже сил не пожалели на добавление фиксаторов для конечностей, видимо, для совсем уж буйных пациентов. Пусть все это выглядело очень интересным и немного пугающим, все внимание заострилось на тех, кто стоял немного левее. Вот они — мои никудышные, но, тем не менее любимые родители: Мария — моя скромная и вечно суетная мама, рядом с которой ютится Джиро — мой отец, болеющий синдромом важности, но не менее любимый член семьи. Я хотел поскорее с ними обняться, рассказать обо всем, что удалось пережить и познать, да и сам бы с радостью послушал, как же они все эти шесть лет без меня жили, но доктор Колден распорядился однозначно:

— Сначала операция, потом общение, хорошо? — произнес он, держа меня за плечо.

Такой расклад дел немного расстроил, потому пришлось подчинительно тащиться внутрь того самого куба. Родители стояли прямо напротив кресла, к которому меня старательно прикручивали сотрудники клиники. Вид открывался отличный, потому я мог свободно смотреть на них и предвкушать, как мы вместе выходим из дверей этого Богом забытого места, но на их лицах почему-то не мелькало ни капельки радости от долгожданной встречи с сыном. В их глазах читался страх, невооруженным взглядом можно было разглядеть легкую дрожь. Неужели они так переживают за удачность операции, что не могут выдавить из себя ни слова, ни улыбки? Какие у меня шансы на благоприятный исход? Пусть доктор Колден и выглядит уверенным, как человек своего дела, я невольно начинаю нервничать.

В какой-то момент молодой мужчина в белом халате ввел мне в вены игры — похоже, все уже началось. Пусть в стенах и висит очень тревожное молчание, сотрудники делают свое дело, вынуждая меня довериться их опыту. Когда все было готово к операции, доктор Колден дал добро на ее начало. Сотрудники как-то нервно суетились, бегая вокруг кресла, пока наконец по трубкам не потекла какая-то прозрачная зеленоватая жидкость. Я отчетливо чувствовал, как температура моего тела падала, ноги будто бы наливались свинцом, зрение мутнело, замедлялся сердечный ритм, глотать воздух становилось все тяжелее и тяжелее.

Я засыпал, хотелось бы верить в то, что это какой-то сильный внутривенный наркоз, но ощущения куда более выраженные, словно это не быстрый способ уснуть и проснуться в кровати с ощущением сухости во рту, а медленно подступающая смерть. Я был готов ко всему, был готов просто уснуть, но за медленным успокаивающим эффектом последовало резкое болевое ощущение, пронесшиеся по всему телу. Было больно настолько, будто тысячи игл одновременно проткнули каждый сантиметр моего тела. Я закричал, начал неистово дергаться, стараясь куда-нибудь скрыться от этой невыносимой боли. Было видно, как все присутствующие в помещении запаниковали — все пошло не по плану? Именно этого опасались родители? Почему я не знал о том, что все может пройти негладко? Доктор специально не сказал мне, потому что не хотел, чтобы я переживал перед операцией? Лучше бы я был к этому готов, ведь такая боль застала меня врасплох, заставив задуматься, не умираю ли я на самом деле.

— Убивайте! Убивайте его! — послышался крик в промежутке между моими истошными воплями.

Что все это значит? Меня реально собираются убить? Доктор Колден выбежал из кабинета, пихнув дверь настолько сильно, что та чуть с петель не слетела — куда же он? В этот момент я был сильно напуган, будучи на пороге признания шокирующей правды, но все еще надеялся, что мои дорогие родители не оставят меня в беде, но то, что последовало вслед за моими мыслями, полностью разрушило всю картину мира, мое стеклянное потрескавшееся сердце в миг раскололось на мелкие осколки, разбилось без возможности склеить его по кусочкам обратно в то любящее сердце, пропитанное добром, которому меня научили мои бесценные друзья.

— Убейте его, пожалуйста! Сделайте хоть что-нибудь! — в панике умоляли сотрудников родители.

В этот момент я не видел в их глазах ни капли родительской любви, ни долечки родительского тепла, мои собственные родители подписали мне казнь, они дали на нее добро, а значит, это была вовсе не последняя операция, после которой я мог с широкой улыбкой пойти домой — это была эвтаназия. Никто не стал спрашивать моего разрешения, они преждевременно закопали меня в могилу, взяв на себя непростительный грех.

Куб вдруг начал заполняться каким-то пепельно-красным дымом, настолько плотным, что проблеску света в нем не нашлось места — они решили быстро добить пациента. Мне все еще было больно, теперь уже не только от той гадости, которую эти гады влили мне в кровь, но еще и от осознания того, что родители предали своего ребенка с самого рождения. Я всегда был изгоем, думал, что мама и папа просто вечно заняты и им не хватает на меня времени, что они любят меня, но не могут дать того требуемого детскому сознанию тепла — на деле же все куда хуже. Они никогда не любили меня, хотели только поскорее избавиться от лишнего груза, в то время как некогда чуждые мне Лаффи и Ральф любили своего друга по-настоящему, им было все равно, кто я и откуда, они приняли меня таким, какой я есть, научив многому и дав хоть каплю надежды на то, что когда-нибудь одиночество покинет меня.

Сердце раздирает от мысли, что красноглазая девчонка, которая все время раздражала, просто пропала из моей жизни, как и рыжеволосый мальчик, с которым мы всегда весело проводили время, играя в футбол, который всегда подбадривал меня, не давая грустить ни минуты. Мне так вас не хватает, друзья. Сейчас я готов броситься на каждого, кто попадется мне на пути, печаль переросла в гнев. Это такой парадокс, который всегда был и всегда будет: человек сначала грустит и, если его вовремя не вытянуть из пучины отчаяния, он становится злым, холодным, безразличным к окружающим, но в глубине души все равно остается израненным ребенком. Мы подавляем нашу слабость злобой, которую называем сильной стороной, но на деле же просто скрываемся от самых потаенных уголков своей души, убегая от самих себя, в чем нет нашей вины. Во всем виноваты те, кого не оказалось рядом, те, кто предал в критическую минуту. Даже если никого в мире не было, чтобы спасти тебя, это значит только то, что весь мир виноват в том, что ты стал таким.

Я почувствовал, как по моему горлу пронеслось лезвие, дым продолжал заполнять куб, пока в нем не осталось ни лучика света — это конец. Закрыв глаза, я уже было смирился с собственной смертью, но боль резко утихла, а перед глазами стали проявляться едва различимые картины, будто бы я попал в кинотеатр с предсмертным фильмом от первого лица. Кинопленка показывала, как стены куба залились кровью, разливающейся в абстрактные пятна, внушающие ужас во всех, кто их видит. В густом дыме не было видно ни намека на силуэты предателей и убийц, но я знал, в каком месте они стоят. В этот момент я не чувствовал ничего, хотелось лишь выбраться из этой клетки и выпотрошить все живое вокруг, с чем мне очень подсобил мой собственный фильм. Словно самый настоящий главный герой боевика, я голыми руками разбил толстое стекло куба, шагнув наружу. Прошло всего несколько секунд, и куски того, что я когда-то называл родителями, разлетелись в разные стороны. Неужели человек в самом деле перед собственной смертью видит именно то, чего больше всего желал достигнуть при жизни?

Останавливаться на одной лишь свершенной мести не хотелось, потому я поплелся дальше по коридорам, разрушая все на своем пути и убивая каждого, кто попадется на глаза, словно какой-то неведомый монстр. Честно говоря, меня это даже немного забавляло, ведь я никогда не представлял себя в теле маньяка-потрошителя, но в момент перед смертью осознал, почему они стали такими. Не каждый маньяк представляет из себя отмороженного психопата, кто-то из них прошел тот же путь, что и я — тропу без любви и понимания.

Погрузившись в процесс в процесс с головой, я даже не заметил, как оказался на улице. Кругом была лишь темнота и шел сильнейший ливень, капли с грохотом сталкивались с твердой землей. Воздух казался невероятно свежим, высокая влажность внушала ощущение его безмерной чистоты — очень атмосферно и спокойно. Тихим шагом я шел вдоль моста, что служил въездом на территорию лаборатории. Под ним виднелся лишь глубокий ливнесток, который был совсем не к месту, он лишь портил вид своим нелепым присутствием, когда я так желал лицезреть красивую широкую реку, но поток воды от этого нескончаемого дождя даже отдаленно не был похож на нее.

— Ашидо, — послышался знакомый голос в непосредственной близости ко мне.

Я повернулся к источнику, застав перед собой именно того, кого хотел увидеть больше всего перед своей смертью — Стивена Колдена. В этот момент он казался таким маленьким и никчемным в сравнении со мной, будто бы детская матрешка с сюрпризом — такой хрупкий и уязвимый, а внутри самый настоящий монстр. Я готов умереть, только раздробив его кости в порошок, чтобы он почувствовал всю ту боль, которую пришлось испытать мне, но судьба решила иначе — свинцовая дробь с огромной ударной силой врезалась мне в ребра, от чего едва живое тело перевалилось за перила моста, отправившись в полет.

Похоже, близится финал предсмертного фильма, который обрывается на самом драматичном моменте. Пленка тускнеет, глаза закрываются, мне больше не о чем вспоминать, ведь вся моя жизнь от начала и до самого конца была отвратительной, сколько бы надежд я в нее не вкладывал.

Все, о чем я жалею в этот момент, так это о том, что, несмотря на все мои усилия, в самом конце я так и остался одинок.

Глава 1: Бродячая жизнь

Ощущение от внезапного пробуждения оставляло желать лучшего. Распластавшись на земле, я отчетливо слышал свое едва живое сердце, чувствовал, как моя сдавленная дробью диафрагма двигается в своем привычном ритме. В обстановке холодного и влажного воздуха ни одна мельчайшая вибрация внутренних органов не проходит мимо моего внимания, лишь одна деталь не вписывается в общую картину — отсутствие боли, будто бы все, что со мной приключилось не так давно — всего навсего кошмарный сон. То, что так болезненно въелось в мою память совсем не походило на реальные события, но, если вдуматься, железным аргументом в пользу правдоподобности выступает лежащий прямо на краю ливнестока мешок с костями, еле обсохший под лучами нежного утреннего солнца.

Я жив — каким-то чудом пережил прямое попадание дроби в грудь. Действительно, отвратительно застать себя живым, когда уже смирился со смертью, отдав себя на растерзание высшим силам. Ливень унес меня в места с позабытою болью — обратно в мир, населенный такими жестокими и непредсказуемыми созданиями, которых мы привыкли называть людьми. Я все еще помню, как кромсал беззащитных людей на пути к выходу из клиники, думая, что вижу предсмертное послание. В голове не укладывается, как все могло так обернуться, ведь всего за один день я лишился всего: родителей, которые, как я считал, вкладывали в меня хотя бы частичку своей любви; крыши над головой, пусть и в глуши, пусть далеко не в жизнеспособном состоянии — но все же дома.

В потоке беспорядочных мыслей внутри головы невольно всплывали воспоминания о друзьях, но пролить слезы в такой ситуации было бы совсем неуместно, ведь никакого положительного эффекта за этим не последует. Меня разрывает не столько от печали, сколько от осознания, что слезами горе не сотрешь. Все, что мне теперь остается — жить и идти дальше, полагаясь только на себя, хоть я и искренне верю, что кто-то однажды вытянет меня из этой трясины.

Место, где я сейчас нахожусь, довольно тихое: рядом лишь что-то отдаленно напоминающее стоянку, небольшой мост прямо надо мной, а кругом лишь забор, да крутые склоны. Интересно, зачем в Гармонии такое место, специально расчерченное под функционал стоянки? Транспорт ведь в дефиците, не многие могут себе его позволить: металл и пластик идут в производство, топливо государство использует точно не для того, чтобы по дорогам гоняли автолюбители, потому мало у кого в личном владении имеется подобное средство передвижения.

Возвращаясь в реальность, я прокручивал у себя в голове один единственный вопрос — в какой же район меня занесло? За всю свою жизнь я ни разу не выходил за пределы Дрянного района, не считая клиники, однако со всеми остальными был прекрасно знаком — все благодаря интернету. Если обратить внимание на истоки нашего города, то еще в первые годы основания король поделил его на одиннадцать основных частей, семь из которых по сей день являются главными городскими районами, которые расположились вокруг королевского дворца, находящегося в центральном Парадном районе. В одном из таких районов и прошло мое детство, вернее на его границе с Трущобами в отдалении от цивилизации — я знал это место, как свои пять пальцев.

Думая о том, в какой же район меня все-таки занесло, ответ казался очевидным — поскольку ничего незнакомого вокруг не наблюдается, меня закинуло обратно в родные земли, только не в привычное с детства захолустье, а в самую глубь, где даже с перспективы лежачего в канаве паренька все казалось куда приличнее. Пусть в тот день и лил невероятной мощности ливень, меня все равно не могло далеко унести, ибо ливнесток растянулся от подножия островной горы до водоочистной станции в Трущобах, тем самым в общей сложности проходя через несколько районов.

Коль в сердце еще теплится надежда, нужно поскорее выбираться отсюда, несмотря на то, что плана действий у меня нет, как и места, куда бы я мог пойти, где меня бы ждали. Времени отлежаться не было, продолжи я здесь откисать, забивая и без того трещащую голову лишней информацией — это ни к чему бы не привело, потому я нашел в себе силы встать. Энтузиазма действовать не так много, но, если я сейчас сдамся, воля к жизни иссякнет, а пожить ведь хочется: увидеть мир, познать вкус крепкой дружбы, найти свою любовь и, тогда, я, наконец, возможно, достигну обычного человеческого счастья.

С горем пополам я все же смог подняться, чувство неотвратимости и тоски поменялось местами с чувством невероятной легкости, стоило только оборвать корни между моей спиной и твердым бетоном. Не знаю, стоит ли воспринимать мое неведомое воскрешение, как знак проявления какой-то скрытой силы, но других объяснений я найти не могу, потому придется свыкнуться с фактом, что в мире есть место для сверхъестественного.

Поднявшись по склону ливнестока, я вышел на стоянку, которая, очевидно, была пустой, хотя некогда забытая машина старой войны на ней присутствовала, стоя прямо в центре, будто ждала только меня. Ее грубая фактура, утонченные грани, простота использования и эффективное потребление энергии в совокупности делали из нее самый величайший из всех возможных видов наземного транспорта — велосипед. Да, это самый обычный велосипед с корзиной, такой и у меня был, правда, куда меньших размеров. Стоило глянуть внутрь решетчатой емкости, в ней обнаружились неожиданные подарки: какие-то шмотки, на новые не особо были похожи. Хозяин велика, вероятно, собирался отвезти их каким-нибудь родственникам, или чего хуже, на продажу, а это значит, что ему не будет обидно, если я их «одолжу».

Я прямо на стоянке сбросил с себя мокрый костюм пациента, больше похожий на комбинацию смирительной рубашки со штанами грузчика, после чего нацепил на себя обновки: черное худи размером чуть больше привычного — не стесняет и не висит, можно сказать, в самый раз, как и вполне стильные штаны того же цвета, которые до войны назывались как-то по-другому, но сейчас их кличут никак иначе, как «змееныши». Для закрепления образа я забрал и кроссовки, только, вот, жаль, что носков не нашлось. Повезло, что я не брезгливый — к одежде не придираюсь: ношу то, что на теле сидит, что глаза не мозолит, а как это выглядит, меня не особо волнует, тем более, что эта одежда неплохо на мне смотрится, даже будучи мятой из-за предшествующего ей состояния скрученного в колбаску комка ткани.

Достигнув удовлетворения образом, я покинул стоянку, не тронув велосипед из-за своей неготовности воровать, после чего направился навстречу неизведанному. Возможно, поплутав некоторое время по улицам, я найду способ выкрутиться из своего положения, пока еще есть время.

***

Пусть я и был воодушевлен и замотивирован на подвиги во имя себя, вся эта мотивация неведомым образом утекла вместе с осознанием того, что прошло уже три дня — теперь меня точно можно было назвать самым настоящим бомжом. Пока я бесцельно бродил по Дрянному району среди всего этого простого люда нижней прослойки, на улицах нередко встречались плакаты с моим лицом, при чем фото на них было ужасным. Я все еще помню тот день, когда доктор Колден делал этот снимок, я тогда поспал не больше двух часов из-за того, что всю ночь наблюдал за невероятными движениями величайшего киберспортсмена планеты — Антона Эиреала. К моменту, когда заявился доктор и заставил позировать, мое лицо было похоже на полуфабрикат: грязное, сонное и недовольное. Мольбы о том, чтобы нигде и никогда это фото не использовалось, видимо, прошли мимо ушей, вследствие чего теперь каждый человек в городе может его увидеть.

Меня искали, отличительными приметами были красные глаза и черные волнистые волосы, что было и против меня, и за. Все потому, что я мог скрыться под капюшоном, как это делают многие замкнутые в себе люди, либо те, кто не успел высушить голову перед работой. Других примет, способных помочь меня опознать, на плакатах не было. Знакомых у меня нет, потому никто не поможет поисковому отряду гвардии на меня выйти, а в реалиях микрорайона с высокой плотностью населения в Дрянном районе найти меня, все равно, что иглу в стоге сена — я спокойно сливаюсь с толпой, грязь по всему телу добавляет убедительности.

Условий, играющих на руку, очень много, но этого недостаточно, ведь совокупность узких улиц, трехэтажных домов, тусклого свечения и вечного присутствия пьяниц на свежем воздухе не позволяла найти никакого временного жилья. Любые свободные нежилые помещения занимали бандиты и наркоманы, которых я бы не смог выставить на улицу, поскольку такого хулигана люди попросту заложат, потому из-за факта неотвратимости в обстановке безвыходной ситуации я вынужден ночевать под открытым небом.

Такой образ жизни вымотал уже за три дня, нужны были хоть какие-то деньги, без них было никуда — пустым кошельком голод не одолеешь. Я не нашел ничего лучше, чем шляться по улицам и спрашивать у каждого прохожего, похожего на бандита, где можно заработать хотя бы на еду — должно же быть такое место, где лишние руки не помешают. Любой другой человек, будучи таким же замкнутым интровертом, как я, позабудет о своих принципах в первый же голодный вечер, познав на своей шкуре всю силу денег.

В этот день я опросил многих, но в большинстве случаев за вопросом следовал пинок в живот или удар по морде, лишь иногда я мог отделаться простой словесной перепалкой. Множество раз за просьбой о помощи следовал отказ, будто все здесь таких каждый день видят — что за невезение. Пусть результата мои попытки выкрутиться не давали, но я продолжал верить в лучшее, ссылаясь на одну народную мудрость: «Если долго-долго мучиться, что-нибудь получится».

Уже изрядно замучившись, будучи практически сломленным, я подошел к очередной группе мужчин, которые все так же были больше похожи на бандитов и немного выделялись из массы простых граждан. Стоило комку грязи заговорить, все присутствующие тут же обратили на меня внимание — как приятно.

— Подскажите, — едва слышно произнес я, сглотнув слюну, — вам не нужен работник?

— Деньги нужны? — один из стоящих взял на себя инициативу заговорить со мной.

— Да, хотя бы на еду, — вздохнул я.

— Жить-то есть где? — продолжил опрос лысый мужчина в кожаной жилетке поверх голого торса.

— Нет, — опроверг я, — на улице приходится ночевать.

— Слушай, мелочь, — вклинился другой мужчина, — тебе не у кого больше помощи просить? Чего ты до нас докопался-то? Иди лесом с такими вопро…

Он замолчал в тот момент, когда лысый мужчина жестом приказал ему заткнуться. Вот, значит, какой вес в этом мире имеет авторитет.

— Ты же знаешь, что твое лицо светится на плакатах о розыске, дружок? — спросил у меня все тот же лысый мужчина, имя которого мне неизвестно.

В этот момент мои зрачки сузились, сердце забилось немного быстрее, я почувствовал, что ситуация накаляется, а мой спонтанный стресс тихо перерастает в панику. Эти люди могли бы просто сдать меня, получив за свой поступок кучу денег, ведь за мою голову пообещали немалую сумму — легкая нажива для бандитов.

— Лицо попроще сделай, все свои, — с усмешкой обнадежил лысый мужик, — нам выгоднее иметь сильного союзника, нежели сильного врага. Раз уж твое лицо на каждом углу висит, значит, есть за что отлавливать.

— Х-хорошо, — промямлил я.

— Идем, оборванец, познакомлю тебя с новым работодателем.

Такие слова из его уст волшебным образом внушали доверие, как будто мне знаком этот взгляд. Борода и мускулатура придают мужчине ощущение серьезности и важности, коих нет у простых бандитов, но почему же вместо дискомфорта тот вселяет спокойствие? Другие присутствующие не выглядели такими брутальными, они были больше похожи на обычных прохожих, сложно было их отличить от живой массы этого района: никакого стиля, никакой уникальности.

Я подчинительно поплелся следом за мужчиной, а его друзья, коих проще было назвать коллегами, остались на том же месте, от чего уровень доверия к неизвестному спасителю поднялся еще выше. Я остался один на один с человеком, желающим мне помочь, однако паранойя все еще имела место быть, но, по крайней мере, я все еще верю и надеюсь, что это так, ведь мир не без добрых людей. Порой даже самый отмороженный на вид мужчина может оказаться добрее и благожелательнее улыбчивого прохожего.

Пока я витал в своих мыслях, переулки неблагополучного района пролетали один за другим, пока мы-таки не дошли до места назначения — приватного бара «Глотка Гидры» на цокольном этаже одного из четырехэтажных панельных жилых домов.

— Слушай внимательно, — посмотрел на меня вполоборота мужчина, стоя перед железной дверью, — скажешь, как я, и тебя впустят внутрь, а если забудешь — проблемы твои.

Это что, он мне скажет какой-то секретный пароль, что-то вроде «карбонара» или «водка с хлебом»? Какой-то промежуток времени он кряхтел, разминая голосовые связки, и, вот, наконец собрался с мыслями:

— Собака не лает без пива, кабан никогда не смеется без джина, хомяк не дышит без водки, Гидра заполнит до верха глотки, — произнес он, после чего дверь отворилась.

Такого бредового пароля я еще никогда не слышал — мало того, что совсем не звучит, так еще и максимально длинный. Вопреки испанскому стыду, я запомнил его от начала до конца — не мое дело, какие у них здесь пароли, я пришел за деньгами. Мы вошли внутрь, я уж было совсем забылся, озираясь по сторонам на веселящихся пьяниц, тогда-то мужчина вдруг обратился ко мне без всякого контекста, от чего я пропустил его слова мимо ушей:

— Чего? — переспросил я, спохватившись.

— Меня зовут Коннор, — повторил он.

— Хорошо, я запомню, Коннор. А меня зовут…

— Ашидо, — перебил он, — я давно знаю тебя и твоих родителей, однажды мне пришлось стрясать с них долги, ты тогда только ползал, но я запомнил все твои приметы. Стоило на днях увидеть в списке погибших в том инциденте твоего батяню Джиро, а потом твою унылую рожу на плакатах, сложить два плюс два было уже не так сложно.

— Унылую рожу? — подумал я про себя.

— Коннор, скажи, почему ты мне помогаешь? — поинтересовался я.

— Не знаю, такой уж я человек, — странный ответ. — Ты далеко не единственный такой уличный котенок, которого я сюда привожу.

— А есть и другие? Где они сей…

— Заходи, — оборвал он, приоткрыв дверь за барной стойкой, не дав мне продолжить.

В этот момент мне стало немного не по себе — кто же эти люди, которых сюда приводили и где они сейчас? Я зашел внутрь, в нос сразу же ударил резкий запах курева — такого не было, пока мы шли вдоль сидячих мест и барной стойки, но, стоило только сунуть нос за злополучную деревянную преграду, из нее сразу повеяло ароматом рака легких.

— Еще увидимся, Ашидо, — сказал Коннор, пока спешно закрывал за мной дверь.

Я даже не успел его поблагодарить, хоть и не знаю, куда он меня привел. Исходя из сказанного ранее, сейчас я нахожусь в кабинете «нового работодателя» — но где же он?

— Так-так, кто этот гость, что заглянул на чай к королеве мафии? — донесся женский голос из-за угла.

Навстречу мне вышла элегантная, подтянутая и обворожительная дама, от вида которой дух замирал… Шучу, это была обычная сутулая женщина в спортивном костюме с сигареткой в зубах — ходячий рак легких и отказ печени, но, по всей видимости, крупная шишка. Такой собеседник внушает больше спокойствия, нежели навязчивого дискомфорта. Приметной деталью были ее короткие светло-рыжие волосы до подбородка, которые дополняли образ на удивление эффектно.

— Представься, гость, — обратилась она ко мне.

— А-ашидо Такаги, — ответил я, немного замешкавшись.

— На плакатах ты выглядишь куда опрятнее, — проговорила она, в очередной раз напомнив мне о собственной популярности, — присаживайся.

Пусть дама и выглядела как продукт с конвейера, коих на улице и без того много, даже так она умудрялась показать свою элегантность: вынимала изо рта сигарету, когда со мной разговаривала, двигалась грациозно, а первое впечатление от ее речи оказалось на удивление положительным, ведь никакой брани в ней не присутствовало.

— Меня зовут Наталья, — представилась она, — заслужишь уважение, буду Наташей. Ну, что, щеночек, рассказывай, как тебя сюда занесло и по какому делу.

— Очень приятно, Наталья, меня сюда привел Коннор, сказав, что вы будете моим работодателем. Мне всего лишь нужны деньги, только бы поесть и переночевать не на улице — вы можете мне помочь?

— Ого, — удивилась она, — работать пришел? Благородно, какой вид деятельности тебя интересует?

— Ну, — задумался я.

— Кражи? Убийства? Шантаж? Шпионаж? Саботаж? Сексуальное рабс…

— Нет-нет, постойте! — засуетился я, перебив ее.

— Бармен? — продолжала она говорить, явно надо мной посмеиваясь.

— Подождите, пожалуйста!

Наталья в ожидании замолчала.