Помоги проекту - поделись книгой:
– Только бы не жмуры эти опять, не перевариваю жмуров… – проговорила Светлана, когда они с Никифоровым добрались наконец до места. Спецкор не стал ее дослушивать и первым вылез из служебного «Форда».
Место катастрофы очерчивал составленный из спецтехники полукруг – три машины «Скорой помощи», два пожарных расчета и тягач. Никифоров показал удостоверение одному из гаишников и включил диктофон. С тяжелой сумкой через плечо, не отрывая взгляда от смартфона, Светлана двинулась дальше, периферийным зрением ориентируясь на стоящую перпендикулярно проезжей части маршрутку и съехавший в кювет грузовик.
Светлана остановилась, достала из сумки камеру и сфотографировала искореженную, залитую пеной маршрутку с обгоревшими телами пассажиров внутри. Дошла до фуры, посмотрела на разбитое лобовое стекло, пустую кабину и сломанную ось передних колес, сделала еще пару снимков и снова достала телефон.
– Ну что, Никифоров, я все, – сказала Светлана, – можно ехать.
Она мельком взглянула на экран телефона, но там ничего не происходило. Совсем ничего.
– Подожди, какое ехать? Вон водила фуры сидит. – Никифоров кивнул на носилки и суетящихся вокруг медиков в сине-белой униформе с красными крестами. – Мне его фотографии тоже нужны.
Светлана вздохнула и двинулась в сторону пострадавшего.
Человек с совершенно белым лицом и круглыми глазами сидел, не двигаясь, на носилках. Его лоб был перебинтован, на изувеченную руку врачи торопливо накладывали шину. Светлана остановилась неподалеку, подняла камеру и несколько раз примерилась через видоискатель.
– Скажите, вы не могли бы повернуть голову немного вправо? А то ваш синяк на щеке не попадает в кадр…
Водитель медленно поднял на Светлану ставшие теперь уже совсем круглыми глаза, а медики замерли на месте.
– Девушка, вы совсем с ума сошли, что ли? Нет, правда? – один из врачей даже поднялся с корточек и близоруко сощурился, словно хотел получше рассмотреть Светлану.
Светлана пожала плечами, несколько раз щелкнула затвором зеркалки, затем отошла в сторону и снова посмотрела в молчащий смартфон.
На обратном пути, при подъезде к центру города попали в девятибалльную пробку. Никифоров выключил навигатор и отрешенно разглядывал обступившие их «Форд» автомобили – возле сгоревшей маршрутки его вырвало, и теперь в салоне ощущался кисловатый запах. Светлана тоже молчала, смотрела в окно, покусывая в задумчивости губы. Дернулся, издав короткий булькающий звук, смартфон в ее руке, она взглянула на экран и улыбнулась.
Пробка впереди постепенно рассасывалась. Редакционный «Форд», почувствовав скорое освобождение, благодарно заурчал, набирая скорость.
Светлана с секунду помедлила, напечатала новое сообщение, стерла его, снова начала набирать текст, и в этот момент их автомобиль содрогнулся от удара, ремни безопасности больно впились в грудь и живот, и смартфон, вырвавшись из ее рук, влетел в лобовое стекло и разбился. Стекло пошло трещинами, и через них в салон хлынул офлайн – оглушительный и непереносимый.
Ольга Дерюгина. Товарно-денежные отношения
Я скачала приложение для борьбы с мнительностью и тревожностью. Муж всегда говорил: ты очень мнительная и тревожная, – вот я и скачала. Каждое утро приходит на телефон уведомление: «Как ты сегодня?» Очень приятное уведомление – среди лайков в инстаграме, писем в рабочей почте, комментариев в фейсбуке, вдруг такое трогательное: «Как ты сегодня?» Я вожу пальцем по кругу – от красного до зеленого, от «ужасно» до «отлично». Приложение строит график моих «ужасно» и «отлично» – ломаную линию моей жизни. Она похожа на плохую кардиограмму, но по крайней мере ясно, что я не мертвая.
Я назвала приложение Алексеем – по мужу. Вот уж кто никогда не интересовался, как я сегодня. Оно и понятно, много дел, работа ответственная, да и Марина с ресепшена сама себя не трахнет. Я, когда узнала, сразу чемодан ему собрала. А потом через несколько дней нашла телефон этой Марины в фейсбуке и позвонила. «Ты, – говорю, – с ним еще наплачешься». А она мне: «Юль, прости. Мы один раз всего, вышло-то случайно». И потом: «Юль, ты как?» Я трубку повесила.
«Как ты сегодня?»
Обычно после этого вопроса Алексей предлагает уделить время себе самой. У него каждый день новые идеи: иногда мы боремся с утренней хандрой под пение птиц, иногда я пять минут прощаю себя, лежа на диване и слушая шум дождя. Один раз под его руководством перевоплощалась в дерево. Сегодня он предложил просто глубоко подышать. Говорит: «Положи одну ладонь на грудь, а другую – на диафрагму. Старайся дышать так, чтобы поднималась и опускалась диафрагма, а грудная клетка не двигалась. Представь, что твоя грудь – это тоннель, а воздух – это машины, которые по нему проезжают». Я дышу, старательно поднимаю диафрагму. «Представь, – говорю, – что твои яйца – это твои яйца, а я – асфальтоукладочный каток, который по ним проезжает». Он не ответил, знай себе дышит: на четыре счета вдох, на четыре выдох. И я дышу. Мы с ним сроду так близки не были.
Надышавшись до одурения, взяла телефон, набрала Алексея. Но, пока гудки слушала, близость куда-то испарилась. Когда он трубку взял, я ему без предупреждения так и сказала: «Мудак ты, Леша». А он мне: «Юль, ну прости. Я правда всего один раз с ней. Без любви». И потом: «Юль, ты как?» Я повесила трубку.
«Как ты сегодня?»
Один раз, надышавшись, позвонила маме. Я ей раньше вообще никогда первая не звонила, а теперь звоню иногда, если до этого простила себя как следует. «Ты, Юль, – говорит мама, – сильно-то не переживай. Подумаешь, важная птица. Найдешь себе другого, получше. С квартирой не в ипотеку и машиной не в кредит». Я дышу. «Мам, ну причем тут квартиры эти, машины? Вечно у тебя на уме какие-то товарно-денежные отношения». «А какие у меня должны быть на уме отношения? Мне, милая моя, скоро на пенсию. Я замужем была три раза. А говяжью вырезку как покупала в магазине «Коровка» за углом, так и покупаю. Товарно-денежные отношения – они же самые стабильные». Я дышу. «Юль, – говорит мама, – ты чего там пыхтишь? Ты, вообще, как?» Повесить трубку нельзя, мама обидится, поэтому я дышу.
Я отписалась от всех комментариев в фейсбуке, удалила из телефона рабочую почту. В строке уведомлений по утрам – непривычная пустота.
«Как ты сегодня?»
Выученным движением вожу пальцем по кругу: от зеленого до красного, от «отлично» до «ужасно». «Испытательный период закончился, – отвечает Алексей. – Чтобы продолжить пользоваться программой, нужно купить подписку». «Мудак ты, Леша», – думаю я. Ложусь, дышу в одиночестве под гул Ленинградки за окном. Потом снова беру телефон. Месяц – 569 рублей, год – 1599 рублей, бессрочно – 8999 рублей.
Нет, бессрочно – это слишком, я не готова к таким обязательствам. Но год – пожалуй, ничего. Приятно думать, что целый год безо всяких «но» и «если» Алексей будет рядом. И каждое мое утро будет начинаться с вопроса:
«Как ты сегодня?»
Павел Журавель. Внук
Петр Аркадьич всегда жил с бабушкой. Казалось, даже был зачат ею. Они всегда были вместе: вместе на детскую площадку, вместе и за пенсией, и в школу, и в совет ветеранов.
Петр Аркадьич с удовольствием носил ее берет и орденские планки. Насмешки сверстников он пересиживал дома, где бабушка, ее запахи и девичьи письма, блинчики и утка в чугунке.
Петр Аркадьич не знал, как предложить себя миру, и потому держался бабушки. А бабушка умерла. Умерла бабушка. Очень и совсем умерла. Он похоронил ее. Хорошо, что люди отзывчивы на смерть. Слетелись соседи, родня (он не сирота), друзья (и они были), сослуживцы (а вот представьте) и девушки (что, не верится?).
Да! Было все! Аркадьич не был полным задротом. Прекрасно ладил с людьми, ходил на рыбалку с Вовкой, тети-Надиным сыном, жег покрышки с Санькой-Тузом. И даже имел пару романов с нехорошими девочками. Но быт, чертов быт! Петр Аркадьич не мог поддерживать дом, как при бабушке, а это очень важно. Очень важно воспроизводить уют, чтобы в ванной сохли коричневые штопаные колготки, смотрелись и комментировались вечерние новости, гулило радио, говорился телефон и бурлил борщ на кухне.
Это была Брестская крепость, форт Боярд, откуда Петр Аркадьич совершал свои вылазки в наружу, в странную, переменчивую жизнь.
Аркадьич был в панике: включение приборов и варение еды не помогало. Он метался в поисках покоя. Пару раз напивался и выл на балконе, пока соседи не вызвали милицию.
Милиция в конце концов уехала, а ужас остался. Ужас смотрел из зеркала небритой Петиной мордой, поводил глазами. Петя мышью бегал мимо отражающих поверхностей.
Однажды он увидел свою морду и не испугался. На ней почему-то оказались бабушкины очки. К очкам Петр Аркадьич добавил сиреневый берет, потом накрасил губы, и жизнь пошла на лад.
Приходя с работы, Петр переодевался бабушкой и жил полной жизнью: гремел посудой, по-старушечьи ругал современность и шаркал тапками.
Субботним зимним днем он увидел из окна белку и бросился, как в детстве, на улицу ее кормить. Он с орешками за ней, а белка от него, а он за ней, а она…
– Смотри, как бабка чешет, прям марафонец, – услышал Аркадьич в свой адрес.
«Ай! – ужаснулся он. – Я ж в бабушкином!»
Домой возвращался он степенно, следуя образу, но напряженно.
Прошмыгнул, как можно более незаметно, мимо соседей. И, бродя по квартире, осмыслил свои новые горизонты и возможности.
Бабок в Аркадьиче жило две. Добрая и злая.
Добрая сюсюкала с детьми, разговаривала с товарками и кормила голубей. Злая ругалась в очередях, орала на водителей и говорила молодым девкам: «Ой-ёй-ёй, гляньте на нее… проблядь мазаная! И было бы что показывать, а то тьфу!», а парням: «А я щас милицию вызову, скотиняки!» А однажды он наорал на бывшего одноклассника, который замешкался уступить Петру Аркадьичу место в трамвае.
А еще Аркадьич, переодевшись бабкой, от Собеса съездил в дом отдыха Комарово, где разбил сердце старенькому профессору художественной академии.
А еще, когда на Девятое мая он пошел на демонстрацию в бабушкиных орденах и медалях, его поцеловали три девушки, два генерала и один чиновник. Подарили люстру, утюг и много цветов.
А еще он познакомился с Игорем Родионовичем, тьфу, то есть ее Галя на самом деле зовут, она выпускница колледжа дизайна и управления, а дедушка был для нее всем, и теперь… Познакомились они на митинге, посвященном девяностодевятилетию Октябрьской революции. Аркадьич с Галей вместе несли плакат «Слава Трудовому Народу!».
Олег Зиновьев. Замдиректора зоопарка
Приятно, когда в какой-нибудь развитой стране за местного принимают. Взять, скажем, испанское королевство, город-герой Мадрид. Раз пять за неделю было: подходят тамошние, или колониальные, не знаю, провинциалы, спрашивают что-то по-своему. Улыбнешься для приличия, но абло, дескать, эспаньол. И топаешь дальше; видок-то, воображаешь, у нас ничего, вполне экспортный.
Но потом засомневаешься. Не брился ведь две недели, тряпчишко обновил перед поездкой, подровняли – на человека наконец стал похож. Списываешь, в общем, на их близорукость.
Правда, с нашим братом такие ухищрения не прокатывают. Родную твою кислую рожу земляк фиксирует с ходу, и благо, если человек порядочный, – отворачивается. А иные не прочь поконтактировать. В этом смысле и претерпел – в упомянутом населенном пункте.
По календарю там был сентябрь, но по факту – лето: жарко, душно; а холмы еще, улицы кривые – то винтом, то зигзагом… К обеду уже не гуляешь, а ползаешь. Естественно, от такого климата и урбанизма еще и сухость в горле образуется, внеурочная.
Как-то днем спустился в заведение среднего пошиба – наугад, от нетерпения. К чертям, думаю, этот ваш «Трипадвайзор», комменты все равно нерелевантны. После уже, вечером, прочитал, что в кафе любят соотечественники прохлаждаться, – о чем сообщали разочарованные туристы, в основном наши.
Внутри было малолюдно: за барной стойкой маячила улыбающаяся голова девушки; кто-то снимал на телефон гитариста, который сидел на стуле в углу, набренькивая что-то томное.
– Уна канья, пор фавор! – щегольнул я фразой из путеводителя.
Принесли пива. Едва распахнул меню – грянула родная речь:
– За…сь, амиго!
Ну, приехали… Человек с телефоном развернулся – в поисках того, кто бы разделил его эстетическое удовольствие.
– Годно лабает, а! – похвалил он музыканта, глядя на меня.
Лицо волго-вятского формата, бордовая футболка, имитирующая форму сборной России, черные джинсы, белоснежные кроссовки…
Пиво я допил залпом. Хотел попросить счет, но соотечественник помешал:
– Зёма, что ли?
Я малодушно подтвердил.
– Антоха, – протянул он лапу, осклабившись. Схватил с соседнего столика бутылку и бокал, уселся напротив; плеснул в мой стакан красного: – За знакомство!
Антоха оказался ижевчанином, проживающим в Москве и продающим там корейские автомобили.
– Ну, за Россию!
Во избежание патриотической серии, я спросил, что тот делает в Мадриде. Антоха шмыгнул, глотнул вина:
– Женщины идея… Запарил ты, говорит, меня, езжай-ка на недельку, развейся. В Праду там сходишь, винища попьешь, а не пивка. Футбол нормальный посмотришь – всегда ж типа мечтал на «Реал» сходить…
– То есть, «запарил»?
– Ну, я уже целый год ей вроде как мозг выношу. Достал, мол, со своей ревностью, и все такое… Я ревнив, да, есть немного. Но если по чесноку – не в этом дело. Ржать будешь… Короче, все из-за животных.
Я был невозмутим.
– В двушке нашей, кроме нас, еще целый зоопарк, – Антоха стал загибать пальцы: – кот-кастрат, кошка, на всю башню расторможенная, еще какая-то писклявая птичка, еще улитка, размером с эту птичку, но главное, – Антоха потряс большим пальцем, – кобелище марки немецкий дог, размером с теленка. И вот это чудо, бл…, природы – это п…ц, брат… Он ведь все делает за двоих! – и жрет, и… ну, ты понял.
– Да уж… И эта фауна в комплекте с женщиной шла?
– Не, постепенно накопилась, под шумок – во время конфетно-минетного периода, когда я не очень бдительный был… Потом уж я женщине говорю: «Товарищ директор зоопарка, утомило меня ваше зверье! Может, псину хотя бы переселим? – к теще, например». После такого предложения мне доступ к телу на две недели был закрыт. Хотя все черновые обязанности – как замдир – я должен был четко исполнять… Обидно.
Антоха помахал официантке пустой бутылкой.
Поделиться книгой: