Помоги проекту - поделись книгой:
– Ма-а-акс! – раскрасневшаяся, пахнущая сладкими духами Маринка повисла у него на шее и затянула в прихожую. Сердце Макса заколотилось в ритме новой речевки Фэйса. Он снял рюкзак, порылся внутри, достал оттуда сверток с черной кожаной «фэнни пэк»:
– С днем рождения, Марин!
Маринка развернула целлофан, взвигнула, подпрыгнула:
– Почти как у Кьяры!
Повертев подарок в руках, она потянулась к молнии на сумке. Макс вздрогнул, вспомнив, что не успел проверить, есть ли что у отцовой барсетки внутри. Но ему тут же стало смешно: «Да что там может быть? Просвирка засохшая?»
– Ого! А эт-то что такое?!
Макс увидел, что она достает из нутра сумки два блестящих металлических цилиндрика:
– Гильзы! Я знаю, я в тир ходила! – Маринка протянула ему ладонь, на которой сверкали цилиндры. – Откуда?!
Макс не знал, что ответить, но в этот момент, кажется, наконец-то понял, что значит «грехи» и почему некоторые так старательно завешивают стены портретами святых. Он пожал плечами:
– Не знаю.
– Дурак! – хихикнула Маринка.
Макс притянул ее к себе, крепко обнял и впервые в жизни по-настоящему поцеловал.
Евгений Топчиев. Поиск мужа
Мы не знаем в точности, как она решилась на этот шаг, но 25 октября 2018 года выпускница МАРХИ тридцатилетняя Настя Прохорова разместила в фейсбуке пост, который разом изменил ее жизнь.
Правда, совсем не так, как она хотела.
Она хотела найти себе мужа, а вышло так, что сама стала исчезать.
В буквальном смысле – она практически лишилась своего тела.
А за что?
Она не сделала ничего плохого!
Текст, с которым Настя обратилась к миру, был безыскусный, нагой и до последней капельки точно передавал то, что она хотела сказать.
Потребовалось полчаса, чтобы читатели странички вгляделись в необычный текст, а затем на нее хлынули теплые воды восхищения и поддержки.
«Какая вы хорошая и красивая! Пусть у вас все будет волшебно и здорово!»
«И мне, и мне мужа! – отреагировала близкая подруга. – Настюха, какая ты смелая, просто молодец!»
«А что, так можно было?» – написала какая-то особа, явно с чувством юмора, и только один этот комментарий набрал за два дня сто лайков.
Чего уж говорить про саму публикацию, которая уже купалась в щедрых репостах с волнующими заголовками.
Но было, конечно, и неприятное.
Незнакомые люди стали называть ее хорошенькой, да неудачливой, взялись учить жизни: нашли где искать, мужа надо выстрадать, и вообще, сами-то вы, барышня, что сможете ему дать?
Или вот:
«Как вы себе мужа найдете, если вам сейчас тут все писать начнут? Со всеми будете встречаться? Расписание установите? Порядочному мужчине такая, как вы, не нужна!»
Скоро она бросила смартфон и забралась с головой под одеяло.
В тот вечер у нее стала исчезать правая ступня и кусок лодыжки.
Когда она утром зашла в фейсбук, то ощутила дурноту, будто ее вырвали из постели и подняли в чем мать родила на воздушном шаре. Она даже не придала особого значения тому, что у нее уже не было ног, а нижняя часть туловища была странно размыта – с этим можно будет разобраться позже…
Злосчастный текст как огромный шар плыл над городом, и в корзинке болталась она, растрепанная, растерянная и уж точно ничего такого не ожидавшая.
Настя начала читать комментарии, и увидела, что какой-то дурак выложил Настину фотку и написал комментарий. Настя прочитала, и ее как плетью по лицу ударили: «Zheltye zuby na etoy photke».
Через два дня у нее было первое свидание. Денис написал ей в личку после того, как прочитал ее пост. Они решили встретиться днем в кафе и пообедать.
К тому времени она перестала видеть свой живот и руки: сначала исчезла правая кисть, затем размылся пупок, и вот уже Настя – лишь голова и плавающий в белом воздухе бюст с сиськами и затравленными глазами.
Она перестала есть, она перестала ходить в туалет, только мочилась где-то далеко внизу, словно от ее тела осталась только длинная трубочка; она умывалась с трудом, поддевая губой ручку смесителя и бодая лицом струну воды.
Они с Денисом сидели в кафе, и Настя никак не могла сосредоточиться. Что-то в окружающем воздухе было не так.
Вдоль светлой, с окнами в пол, стены, трое совершенно одинаковых парней в водолазках усердно работают карандашом, делают какие-то наброски, смотрят на Настю и – вновь за дело, продолжая какую-то странную, словно касающуюся ее, Насти, работу.
– Отчего ты туда смотришь? Кого-то знаешь? Сходи поздоровайся, – хмыкает Денис.
Денис ей не нравится. Она не будет больше встречаться с ним. Хорошо, что на пробу они извели обеденный перерыв, а не целый вечер.
Настя приближается к странной троице. Они не успевают убрать листы, и Настя ловит их с поличным.
Все трое рисовали ее, Настину, голову – все, что от Насти осталось. «Рисунок гипсовой головы», видно, ребята собираются поступать в архитектурный и набивают руку.
– Девушка, – мягко говорит один, – не двигайтесь, нам надо дорисовать.
Назавтра по дороге на работу у Насти из ушей выпало два комочка серы. Она смутилась и шепотом попросила женщину в метро помочь ей.
– У вас есть платок? Мне очень стыдно…
Женщина порылась в сумке, достала ватную палочку и протянула ее Насте.
– Разве вы не видите, я не могу… – заплакала Настя.
А потом из ушей полезло столько серы, что к ней подскочили, уложили ее на пол и стали собирать серу руками, но ее было столько, что пришлось искать пакеты. И пакеты тоже скоро наполнялись, и тогда мужчины относили их и подставляли новые, и все это время Настя плакала и говорила: простите, мне очень стыдно…
Одним из этих мужчин был ее будущий муж.
Маргарита Леманн. Двадцать лет
А он вдруг обновил статус в fb: «В браке». Ниже единственный комментарий: «О!» Не проясняет. «Я что-то пропустила?» Коммент грубоват, конечно, но пятнадцать лет близкого знакомства позволяют. Отвечает: «Просто скоро двадцать лет».
…Все мужчины делятся на свободных и занятых. И кольцо на пальце и совместная спальня этого не определяют. Так вот, из всех знакомых занятых мужчин он был самым занятым. И когда улыбался, и когда слегка флиртовал, и когда коллегам-дамам цветы дарил на праздники и без. Каждой клеточке тела было очевидно, как он наполнен своей единственной.
А она улыбчиво обитала в эпицентре его полноты, спокойная и мудрая. Возилась с маленькой дочкой, копией папы, обустраивала дом, звала в этот дом всех его друзей и даже подруг. Меня восхищало, как легко и правильно она приняла нашу с ним интеллектуальную дружбу, со всеми этими спорами, шуточками, идеями. Приглашала в гости, особенно на поздние завтраки с сырниками по выходным. Или придумывала вместе идти гулять в парк, взяв с собой дочек. Я вглядывалась в этот ее талант семейной жизни. Я хотела уметь так, как она.
Он позвонил почти ночью: «Я приеду? Очень надо». Говорил ровно. «У них это давно. Я сразу не понял. В прошлом году познакомились, в Турции. Он немец, на десять лет старше». Курил в открытое окно. «В этом году она в тот же отель ехать предложила. А там он. Я подумал, вот хорошее совпадение». Пепел задувало обратно, он падал на рукав сшитого на заказ костюма. «Вчера она почту свою не закрыла. А там письмо. Я прочитал, и не мог дальше не полезть, хотя противно очень. Там письма за целый год». У меня начинает ломить затылок. «И знаешь, все у них случилось еще в прошлом году. А сейчас они договорились снова там же встретиться».
Сколько их было, этих полуночных визитов? И ведь он ни разу не повторился.
«Сказать ей, что знаю? Подмывает в глаза посмотреть, когда сексом занимаемся. Но она их закрывает, и не знаю, с кем она сейчас. Черт, даже не думал, что так больно…»
«Отпустить, наверное. Я сначала его убить хотел, честно. А потом письма ее вспомнил. Мне она таких слов не говорила. Я думал, просто нам не нужны слова. Да, надо отпустить»
«Плакала, прощенья просила. Лучше бы я умер, на машине бы разбился. Машку только жалко».
«Мы решили все заново начать. Ради Машки. И ради себя. Я ей помогу. Мы же близкие люди…»
Почти год спустя, и снова дым сигареты в открытое окно. «У них опять все началось. Да что я вру… Не заканчивалось. Что меня дернуло опять в ее почту залезть?.. Весь год письма. Не могу больше. Пусть уходит. Я контракт подписал, уезжаю в европейский офис. Вроде как постепенно разойдемся. Так, может, Машке проще будет».
Машке проще не было. Он собирал вещи. Маше сказали, что папа уезжает на новую работу. «Вот снимет квартиру, и мы к нему приедем». Пятилетняя Маша посмотрела на маму и отчеканила: «Папа уезжает из-за тебя. Я тебя ненавижу». И ушла к себе. С двух лет, едва научившись складывать слова, этот ребенок потрясал чистотой и точностью формулировок. Для закрепления эффекта Маша заболела астмой.
Он часто звонил мне из Европы. Рассказывал про трудный здешний рынок и уроки игры на гитаре, которой он всерьез увлекся. Да, семья приезжала несколько раз. Машка очень скучает.
Еще через год с небольшим, будучи в командировке в Москве, заскочил ненадолго. Рассказал, что встретил женщину. Она замужем, но несчастлива в браке. Есть сынишка. Все устроится. «Ты уверен, что вам обоим это надо?» Он промолчал, глядя мне куда-то за спину бесповоротным злым взглядом.
И еще год с небольшим. «Они приехали с Машей, живут здесь уже два месяца. Пока так. Ищу Машке русскоязычную школу».
И еще. «Мы в Москве, в отпуске. Приезжай на сырники. Помнишь, как раньше?» И были сырники. И ее успехи. «Я научилась варить кофе, как ты. Помнишь, они все говорили, что ты варишь кофе лучше всех в мире? Я по-всякому пробовала, чтобы получилось так же вкусно. Он говорит, что мой не хуже».
Он пристально смотрит на меня, и я глотаю злое «А мы соревновались?» вместе с кофе. Киваю: «Даже лучше». Я деревенею от ненависти к ней. Потому что не будет как раньше. Потому что в этом доме стало прохладно. Потому что ее муж не светится больше изнутри, держа в ладонях вселенную с ее именем. Потому что Машка вцепилась в меня намертво, прислонилась где-то под мышкой и почти не шевелится. Потому что я понимаю, кому этот ежедневный перформанс встает дороже всех и кто плачет по ночам в подушку о немце, который продолжает писать. На моих губах пепел, и откуда бы ему взяться на сырниках?
В том далеком «хорошо» дружбу мы водили все вместе. Случайная встреча. Кофе и пирожные. «Все у них хорошо, говоришь? Ну и ладно. А ведь как она тогда тебя ненавидела! И при этом в гости таскала – понятно, чтобы на глазах держать, чтобы не дай бог…» Я ем пирожное. Бабий треп. «Ну, как же. Ты же у нас муза. Умеешь заставить мужчину гореть и над собой прыгать. Даже ее любящему мужу умудрилась музой стать. Она хотела как ты». У пирожного тоже привкус пепла. Она хотела как я. А я хотела как она…
Мы по-прежнему созваниваемся. Не мне судить, и я не сужу. Но пара неуверенных попыток вновь дружить семьями так и растворилась в моем молчаливом «никак». Есть он и Машка, больше мне не осилить. Он знает. Свет не вернулся, но боль уходит. «У меня нет никого ближе, чем она. И у нее никого ближе, чем я».
Может, позже. Может, мы еще оценим и сложность дебюта, и красоту и логику эндшпиля. Потом. Когда над полем битвы окончательно рассеется дым орудий, изломанные тела станут просто шахматными фигурами, и сотрется в памяти отчаянный взгляд широко распахнутых глаз белой королевы.
«В браке».
«Скоро двадцать лет».
Юлия Геба. Зоя
Зоя росла счастливым ребенком. Она жила с мамой в небольшой, но уютной квартире в центре Москвы, в тихом районе Замоскворечья.
Мама была красавицей и художницей и почти всегда находилась дома. Папа с ними не жил, но к каждому празднику приносил чудесные подарки.
Мама очень любила Зою. И Зоя ее. Больше всего в их отношениях она обожала три вещи. Почти не дыша, смотреть, как мама работает за мольбертом. Обязательную воскресную шарлотку. И вечерний ритуал, когда мама подолгу расчесывала деревянным гребнем ее тонкие сухие волосы и шептала всякие нежности.
Еще Зоя любила серого Мурзика. Он появился у них дома недавно, после того как доктор приглушенным голосом посоветовал маме: «Таким детям необходимо общение с животными».
У Зои была подруга. Одна. Звали ее Настя. Она учила Зою увлекательным играм. Зоя обожала Настю. Взрослые бы сказали – боготворила, но Зоя не знала подобных выражений. Хотя мама регулярно водила ее в храм Григория Неокесарийского, что на Полянке. Зое нравилась эта нарядная благолепная церковь, причудливые изразцы с павлиньим оком. И такой теплый образ Богоматери в северном приделе, к которому она доверчиво прикладывалась толстыми губами вслед за мамой.
У них с Настей имелась общая тайна. Имя этой тайны – Туве Янссон. Настя читала Зое книжки о семействе муми-троллей, а потом они разыгрывали сцены, в которых Настя изображала то Снусмумрика, то Малышку Мю, а Зоя всегда оказывалась одинокой Моррой.
Туве, Зою и Настю объединяло еще и то, что их отцы были скульпторами. Папа Янссон – знаменитым, Зоин – талантливым, Настин – заслуженным.
Зое жилось в этом мире светло и нежно. Она не понимала значения многих слов, но всегда хорошо различала интонации. Однажды Настя пришла на детскую площадку совсем непохожая на себя – злая и раздраженная, и сказала ей: «Ты – даун. Ты – уродина и брахицефал. Мне надоело с тобой дружить».
За обедом Зоя, как обычно с трудом попадая ложкой в куриный суп, спросила: «Маму, я даун?» Мама, безошибочно понимающая ее нетвердую речь, в ответ заплакала.
Вечером Зоя пошла не во двор, как привыкла делать, а к Лужковскому мостику. Она долго-долго стояла и смотрела в черную муть Москвы-реки. Она помнила, как мама говорила ей, что можно упасть в воду и утонуть: «И не будет тебя», – пугала мама.
Зое хотелось, чтобы ее не было. Она спустилась на набережную, пролезла сквозь парапет, неотрывно глядя в высокую осеннюю воду, и уже заскользила слабыми ногами в ортопедических ботинках по влажным плитам, как вдруг перед ней возникла Туве. Она протянула Зое бумажный кораблик – желтенький, как цыпленок. И, позабыв финский и шведский, прошептала на отменном русском: «Зоя, пусти его по воде. Он поплывет по реке к морю, попадет в океан. А потом вместе с водой из загадочного места своего путешествия взлетит на небо и прольется дождиком, который навсегда смоет это плохое слово “даун”».
Зоя запустила кораблик и неуклюже бежала за ним, пока не уперлась в проезжую часть с рядами страшных ворчащих машин, которых очень боялась. Она неуверенно обернулась, ожидая, что Туве скажет еще что-нибудь важное.
А потом повернула к дому. Она брела, пока не начался ливень. Остановилась посреди пешеходного Лаврушинского переулка, подняла к небу плоское лицо и замерла, ощутив на коже капли, сброшенные желтым корабликом.
А потом она заметила бегущих ей навстречу маму, зареванную Настю, ее заслуженного папу и своего талантливого. Зоя скосила глаза вправо и вниз и увидела, как кораблик нырнул в сточную канаву.
Андрей Гуртовенко. Офлайн
– Свет, давай быстрее, где ты ходишь? – Голос был нервным и требовательным, но прислонившаяся к стене редакционного коридора Светлана лишь на секунду оторвалась от экрана смартфона, посмотрела на Никифорова и вернулась к переписке.
– Что, Никифоров, опять пожар, да? Как в прошлый раз… – она сделала паузу, с улыбкой вчитываясь в новое сообщение, – сгорел мусорный контейнер?
Никифоров, спецкор газеты «Город» и по совместительству заместитель главного редактора, подошел к Светлане вплотную, взял ее под локоть и развернул лицом к себе.
– Света, крупное ДТП на въезде в город, фура столкнулась с маршруткой, три тысячи знаков, две фотографии, поехали.
Почти всю дорогу ехали молча, Никифоров старательно обходил по навигатору пробки, Света сидела, уставившись в телефон. И только лежавшая на заднем сиденье сумка с зеркальной камерой и парой съемных объективов производила впечатление живого существа, шевелясь при каждом резком торможении.
Поделиться книгой: