Помоги проекту - поделись книгой:
«Пусть из меня вытечет вся немецкая кровь и останется одна русская».
Это ли не прямой намёк на то, что отцом её был русский, и пусть незаконнорождённый, но сын русского князя, род которого восходил к Рюриковичам. Ну или в крайнем случае – внук Трубецкого.
И вот теперь мы подошли к Гессен-Гомбургским… Одна из дочерей князя Ивана Юрьевича – Екатерина Ивановна – была замужем за шляхтичем Антонием Дуниным-Скржинским, регентом канцелярии Большой Печати Великого княжества Литовского, вместе с которым поселилась в Речи Посполитой. Король Август III декретом от 03.01.1739 пожаловал ей многие земли в Литве, принадлежавшие некогда фамилии Трубецких. Она была бездетна. Вторая дочь – Анастасия Ивановна – вторым браком как раз и была замужем за принцем Гессен-Гомбургским Людвигом. Правда, она по возрасту совсем не подходила к тому, чтобы быть матерью Ивана Ивановича Бецкого, а вот первая – вполне. А следовательно, Иван Иванович мог быть не единокровным братом, родила которого любовница отца, а родным племянником, сыном старшей сестры.
Конечно, все это всего лишь домыслы, которые тем не менее не лишены оснований.
Главное же то, что Елизавета Петровна вполне могла знать, кто по крови избранная ею невеста для великого князя. И не случайно поручила малый двор именно Ивану Ивановичу Бецкому.
Борис Алмазов сообщает ещё один интересный факт. Когда императрица Елизавета Петровна выбрала в невесты наследнику престола Софию Фредерику Ангальт-Цербстскую, её, как известно, привезла в Россию мать Иоганна Елизавета. Случилось это в 1745 году. Трудно сказать по чьей рекомендации, но «Бецкой был назначен состоять при герцогине-матери, а по отъезде её из России в 1747 г. вышел в отставку (с чином генерал-майора) и уехал в Париж».
Императрица Елизавета Петровна поручила Марии Андреевне Румянцевой заведовать малым двором великой княгини Екатерины Алексеевны ещё в бытность её принцессой Ангальт-Цербстской, то есть до крещения в православную веру. Румянцева регулярно представляла подробный отчёт императрице обо всём происходящем.
В своих «Записках…» императрица Екатерина Вторая отметила, что добрые отношения, сложившиеся у Бецкого и Иоганны Елизаветы, очень не нравились графине Румянцевой, да и не только ей одной.
Здесь имеется в виду мать нашего знаменитого полководца Петра Александровича Румянцева, с которой у великой княгини Екатерины Алексеевны отношения складывались трудно.
М. А. Румянцева. Художник А. П. Антропов
Екатерина II вспоминала в своих «Записках…», что при малом дворе, где остерегались Румянцевой, заметили, сколь подозрительно она относится и к ней, и к её матери. Обратили внимание и на то, что даже во время маскарадов «у старой графини Румянцевой… частые беседы с Императрицей, и что последняя была очень холодна с матерью, и легко было догадаться, что Румянцева вооружала Императрицу против матери и внушала ей ту злобу, которую сама питала…»
Здесь надо добавить, что, несмотря на все достаточно хорошо памятные Екатерине II притеснения со стороны Румянцевой, несмотря на постоянные доклады, которая та делала Елизавете Петровне, она, став императрицей, не только не вспоминала о том, не только простила графиню, но даже сделала её гофмейстериной.
Конечно, в большой степени это было воздаянием за великие заслуги её сына, блистательного полководца Петра Александровича Румянцева-Задунайского. А по случаю Кючук-Кайнарджийского мирного договора, завершившего победоносную «Румянцевскую», как её назвали историки, войну, пожаловала орден Св. Екатерины.
Между тем Ивану Ивановичу Бецкому пришлось принимать важное решение относительно «контактов» при малом дворе.
Своим уникальным по тем временам воспитанием и отличным образованием Бецкой раздражал многих. Он прекрасно говорил на французском и немецком языках, хорошо разбирался в европейской литературе, имел обширные познания во многих науках. Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна предпочитали его общество обществу других, менее интересных придворных. Ведь малый двор сверх меры наводнён был немцами или так называемыми немцами. Наверняка Бецкой опасался и того, что проницательная Румянцева раскроет его главную тайну – тайну отношений с матерью великой княгини. Ну а каковы могут быть последствия, вполне предсказуемо.
Графиня Румянцева слишком пристально наблюдала за отношениями Ивана Ивановича с Иоганной Елизаветой. В 1747 году Бецкой, хоть и оставался камергером, старался как можно реже бывать при малом дворе, а потом и вовсе отправился в путешествие за границу.
Впрочем, вскоре после бракосочетания наследника престола Петра Фёдоровича с Екатериной Алексеевной малому двору удалось освободиться от опеки Румянцевой.
Путешествие Бецкого продолжалось около 15 лет. Время даром Иван Иванович не терял, продолжал образование, общался с передовыми (с точки зрения разрушительности государственности) людьми того времени, выпестовавшими моральные основы великой в своей кровавости и бесстыдности французской революции. В то же время он познакомился с различными воспитательными теориями. В последующем это пригодилось. Ведь изучение чьего бы то ни было опыта, пусть даже и вредного, порой оборачивается созданием своей уже теории, полезной и необходимой. Словом, как он сам вспоминал впоследствии, ехал, чтобы «ничего не пропустить из пространной живой книги природы и всего виденного, выразительнее всяких книг научающей почерпнуть все важные сведения к большому образованию сердца и ума».
Почему же Бецкой всё-таки решил отправиться в путешествие? Что это было за путешествие? На этот вопрос помогут ответить некоторые не слишком афишируемые сведения о том, чем занимался в шведском плену его отец Трубецкой. Постепенно, за 18 лет пребывания в Швеции, он сумел завести важные связи и, будучи человеком обаятельным, интересным собеседником, приятным в общении, сделаться чем-то вроде резидента русской разведки.
Ну а сын? Не пошёл ли он по стопам отца, ведь недаром почти постоянно был рядом и, не прерывая службы в чине генеральс-адъютанта, одновременно служил и по дипломатической части. Хорошо известно, что человек, однажды соединивший свою судьбу с деятельностью спецслужб, как правило, остаётся в рядах спецслужб навсегда. Быть может, отец способствовал отправке Ивана Ивановича в эту поездку не ради самой поездки, не ради образования и тем более не ради развлечений? Мы не можем исключить и такого поворота дел. С этой точки зрения объясним и отъезд Бецкого за границу в более поздние времена.
Был и ещё один момент, который нельзя сбрасывать со счёта. Престол русских царей был в ту пору очень непрочен. Известно о нескольких заговорах против императрицы Елизаветы. А тут ещё и наследник престола, выбранный ею, весьма сомнителен. Да и выбор императрицей невесты не всех устраивал. Наверняка не укрылось от глаз тех, кому такая информация нужна, каковы отношения между Бецким и матерью новоиспечённой великой княгини. Старая любовь не забывается. От пристального заинтересованного взора отношения с любимой женщиной, путь и любимой в прошлом, скрыть трудно.
Тем более в те времена, когда постоянно тревожил всех вопрос о престолонаследии. Уже проскальзывали сведения о том, что великий князь Пётр Фёдорович неспособен иметь детей.
Живя в России, Бецкому сложно было скрыть отцовские чувства к дочери, положение которой при дворе осложнялось год от года. Да и Екатерине нелегко было бы скрывать дочерние чувства, особенно в период, когда её буквально душило одиночество.
Ну а информация о том, что Екатерина Алексеевна вовсе не дочь своего официального отца, а дочь сына русского князя, да к тому же сына незаконнорождённого, могла вызвать целую бурю негодований и позволила бы планировать самые различные политические ходы с целью ослабления России.
Венчание наследника престола
Столь радостное, казалось бы, событие было омрачено взаимным равнодушием между женихом и невестой. Об истинном отношении Екатерины к Петру Фёдоровичу говорят такие строчки: «Я с отвращением слышала, как упоминали этот день (свадьбы. –
Свадьба была назначена на 21 августа 1745 года. Образцами для торжеств, как писал биограф, служили подобные церемониалы при бракосочетании французского дофина в Версале и сына короля Августа III в Дрездене.
Императрица Елизавета Петровна, будучи нелицемерно набожной, пожелала, чтобы жених и невеста подготовились к этому обряду по-православному, то есть по всем правилам выдержали Успенский пост. 15 августа она вместе с ними отправилась причаститься в церковь Казанской Божьей Матери, а затем, спустя несколько дней, водила их, причём пешком, в Александро-Невскую лавру.
«Чем больше приближался день моей свадьбы, тем я становилась печальнее, и очень часто я, бывало, плакала, сама не зная почему, – признавалась Екатерина. – Я скрывала, однако, насколько могла, эти слёзы, но мои женщины, которыми я всегда была окружена, не могли не заметить этого и старались меня рассеять».
Накануне свадьбы двор переехал из Летнего в Зимний дворец. «Вечером, – вспоминала Екатерина, – мать пришла ко мне и имела со мною очень длинный и дружеский разговор: она мне много проповедовала о моих будущих обязанностях; мы немного поплакали и расстались очень нежно».
Ранним утром 21 августа Петербург был разбужен пушечной пальбой. Торжества начались. Сама императрица Елизавета Петровна приняла деятельное участие в приготовлениях великой княгини. Уже в 8 часов утра она пригласила Екатерину в свои покои, где дворцовые дамы стали её причёсывать. «Императрица пришла надеть мне на голову великокняжескую корону, и потом она велела мне самой надеть столько драгоценностей из её и моих, сколько хочу, – читаем мы в “Записках…” – …платье было из серебристого глазета, расшитого серебром по всем швам, и страшной тяжести».
Примерно в три часа дня императрица усадила в свою карету великого князя Петра Фёдоровича и великую княгиню Екатерину Алексеевну и повезла их «торжественным шествием» в церковь Казанской Божьей Матери. Там и состоялся обряд венчания, который провёл епископ Новгородский.
У врачей, очевидно, уже в ту пору появились сомнения относительно способностей великого князя сделать то, что от него требовалось в первую очередь – то есть дать потомство. Елизавета Петровна с каждым годом, да что там годом, с каждым месяцем, а может быть, и днём убеждалась в неспособности Петра Фёдоровича занять престол русских царей, когда придёт время.
Великая княгиня Екатерина Алексеевна с супругом Петром III Фёдоровичем. Художник Г. К. Гроот
И вот бракосочетание состоялось. Торжества продолжались десять дней и превзошли своим великолепием те, которыми гордились в Версале и Дрездене. Двор императрицы Елизаветы и без того поражал иностранцев своим богатством, своим гостеприимством, необыкновенными празднествами. А во время торжеств окончательно сразил всех.
В день свадьбы во дворце дали торжественный бал, который, правда, продолжался всего около часа и на котором танцевали только полонезы.
Что же было потом? Конечно, первая ночь после свадьбы – таинство, которое принадлежит новобрачной паре. Быть может, так оно и было бы, и мы не прочли бы в «Записках Императрицы Екатерины II» того, что можем прочесть, не прочли бы, если бы всё случилось не так, как у юной великой княгини и великого князя. В «Записках…» императрица не скрывала ряда своих последующих связей и увлечений, но лишнего не допускала ни в единой строчке. Здесь же, говоря о первой ночи, которую принято именовать брачной, весьма и весьма откровенна: «Императрица повела нас с Великим Князем в наши покои; дамы меня раздели и уложили между девятью и десятью часами. Я просила принцессу Гессенскую побыть со мной ещё немного, но она не могла согласиться. Все удалились, и я осталась одна больше двух часов, не зная, что мне следовало делать: нужно ли встать? Или следовало оставаться в постели? Я ничего не этот счёт не знала…»
Вот на этой строчке хотелось бы задержать внимание читателей. Многие авторы пытались убедить нас, что принцесса София приехала в Россию чуть ли уже не прошедшей огни, воды и медные трубы. Иные даже заявляли, что рвалась она сюда, поскольку «очень любила гусар». Оставим на совести пасквилянтов их заявления. Но вот что вспоминала императрица о том, каковы её представления об отношениях мужчины и женщины были до свадьбы: «К Петрову дню весь двор вернулся из Петергофа в город. Помню, накануне этого праздника мне вздумалось уложить всех своих дам и также горничных в своей спальне. Для этого я велела постлать на полу свою постель и постели всей компании, и вот таким образом мы провели ночь; но прежде, чем нам заснуть, поднялся в нашей компании великий спор о разнице обоих полов. Думаю, большинство из нас было в величайшем неведении; что меня касается, то могу поклясться, что хотя мне уже исполнилось 16 лет, но я совершенно не знала, в чём состояла эта разница; я сделала больше того, я обещала моим женщинам спросить об этом на следующий день у матери; мне не перечили, и все заснули. На следующий день я, действительно, задала матери несколько вопросов, и она меня выбранила».
Полагаю, что сомневаться в искренности написанного, оснований нет. Ведь в тех главах «Записок…», где речь идёт об отношениях с Сергеем Салтыковым, Станиславом Понятовским, Григорием Орловым, императрица достаточно откровенна. Вот и в описании того, что с нею произошло после свадьбы она, судя по тону повествования, ничего не скрывает: «Наконец, Крузе, моя новая камер-фрау, вошла и сказала мне очень весело, что Великий Князь ждёт своего ужина, который скоро подадут. Его Императорское Высочество, хорошо поужинав, пришёл спать, и когда он лёг, он завёл со мной разговор о том, какое удовольствие испытал бы один из его камердинеров, если бы увидал нас вдвоём в постели; после этого он заснул и проспал очень спокойно до следующего дня… Крузе захотела на следующий день расспросить новобрачных, но её надежды оказались тщетными; и в этом положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения».
Девять лет без изменений! Эту фразу Екатерина Алексеевна повторила затем, уже в 1774 году, в письме, адресованном Григорию Александровичу Потёмкину. А если точнее – именно с такой фразы и начато письмо, названное «Чистосердечная исповедь». Но всё это было через много лет.
Пока же необходимо заметить, что именно в те праздничные для всех, кроме Екатерины, дни она окончательно убедилась в том, что в личной жизни ей счастья ожидать не приходится.
Какими бы сложными ни были её отношения с матерью, но мать была и оставалась для неё самым близким и дорогим человеком, и предстоящий отъезд ещё более усугублял положение. «Со свадьбы моё самое большое удовольствие было быть с матерью, – признавалась Екатерина. – Я старательно искала случаев к этому, тем более что мой домашний уголок далеко не был приятен. У Великого Князя всё были какие-то ребячества; он вечно играл в военные действия, окружённый прислугой и любя только её».
В «Чистосердечной исповеди», адресованной Потёмкину в 1774 году, есть такая строчка: «…есть ли б я смолоду получила мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась». А ведь такие мысли родились у Екатерины не сразу, не вдруг – они выстраданы нелёгкой её жизнью в первые годы после замужества.
Казалось бы, что ещё надо – достаток, положение, колоссальные перспективы… Но недаром говорят, что «богатые тоже плачут». Люди великие считают богатством не то, что считают таковым князи из грязи. Екатерина не случайно увлекалась философией – именно в философии она находила мудрые мысли, созвучные со своими душевными чаяниями.
Тайна графа Румянцева
Немало тайн окутывало время правления императрицы Елизаветы Петровны, причём тайн, касающихся не только её подданных, но и судьбы самого государства. В предыдущих главах говорилось о тайне рождения и самого Ивана Ивановича Бецкого, и о его дочери, ставшей в православном крещении Екатериной Алексеевной. Покрыто тайной и венчание самой Елизаветы Петровны, и рождение её внучатого племянника Павла, в истории известного как Павел Петрович, а на деле, по крови, был он Павлом Сергеевичем. А вот тайна рождения Петра Александровича Румянцева, казалось бы, непосредственно к престолу не относится, но на самом деле всё выглядит так…
Разговоры о том, что наш великий полководец генерал-фельдмаршал граф Пётр Александрович Румянцев-Задунайский (1725–1796) был внебрачным сыном Петра Первого, ходили давно. Правда, в советский период в печати они распространения не получали. Но вот теперь даже в «Википедии» откровенно сказано:
«Пётр был единственным сыном графа Александра Румянцева… дочери и наследницы графа Андрея Матвеева. Поскольку его мать много времени проводила в обществе Петра Великого, ходили слухи, что молодой Румянцев был незаконнорождённым сыном монарха. Он был назван в честь правящего императора…»
И далее сообщается, что связь Петра с фрейлиной Марией Андреевной Матвеевой, происходившей из знатного рода, являвшейся внучкой знаменитого Артамона Матвеева, даже и не скрывалась. Мало того, Пётр, будучи ревнив до крайности – вспомним заспиртованную голову Монса, – не раз предупреждал свою возлюбленную, что выдаст её за «старого мужа». Ну в конце концов выдал за своего денщика Александра Румянцева, может и не очень старого, но всё же на 19 лет постарше её. Выдал в 1720 году, когда Александру Румянцеву было 40, а Марии 19 лет.
Существует анекдот «О женитьбе отца фельдмаршала Румянцева». Он таков:
«Отец Румянцева был бедный костромской дворянин. За свои заслуги он стал заметным человеком при дворе Петра I, а вскоре и одним из его любимцев. Видя это, один из вельмож предложил ему руку своей дочери и тысячу душ в приданое. Осчастливленный таким предложением, Румянцев кинулся к царю, чтобы получить его разрешение на столь выгодный брак. Подняв Румянцева с колен, царь спросил:
– Видел ли ты невесту и хороша ли она?
Румянцев честно отвечал:
– Не видел, но говорят, что она не дурна и не глупа.
Царь решил:
– Слушай, Румянцев! Балу я быть дозволяю, а от сговора удержись. Я сам буду на балу и посмотрю невесту. Если она действительно достойна тебя, то не стану препятствовать твоему счастию.
До 10 часов вечера ожидали царя. Потом решили, что какое-либо важное дело помешало ему сдержать данное слово, и начали танцевать. Но вдруг Пётр явился в дом предполагаемой невесты своего любимца, увидел её и, стоя в дверях в толпе любопытных зрителей, сказал довольно громко:
– Ничему не бывать.
Хозяин дома и жених были очень огорчены таким поворотом событий. На следующий день Румянцев с несчастным видом явился к царю. Лишь только царь увидел его, он сразу сказал:
– Нет, брат, невеста тебе не пара, и свадьбе не бывать. Но не беспокойся, я твой сват. Положись на меня, я высватаю тебе гораздо лучшую, а чтоб этого вдаль не откладывать, приходи вечером, и мы поедем туда, где ты увидишь, правду ли я говорю.
Вечером Пётр отправился с Румянцевым к графу Андрею Артамоновичу Матвееву. Когда Матвеев вышел ему навстречу, Пётр спросил его:
– У тебя есть невеста? А я привёз ей жениха.
Неожиданное предложение привело графа в большое замешательство. Пётр тотчас отгадал мысли Матвеева:
– Ты знаешь, что я его люблю и что в моей власти сравнять его с самыми знатнейшими.
Пришлось графу согласиться на желание такого свата. Так девятнадцатилетняя графиня Марья Андреевна была объявлена невестой Румянцева».
В 1723 году родилась дочь Екатерина, а 4 января 1725 года – сын Пётр.
Вот тут и появилась почва для разговоров. Отец будущего полководца Александр Румянцев, ибо в официальной биографии говорится, что Александр Иванович, произведённый в 1724 году в генерал-майоры, был командирован в Малороссию «по делу о Полуботке», а оттуда, в том же 1724 году, направлен чрезвычайным послом в Константинополь, затем командовал всеми русскими войсками в Прикаспийских землях, был пожалован орденом Св. Александра Невского и в 1727 году произведён в генерал-поручики. В Москву вернулся лишь в ноябре 1730 года и пожалован был в подполковники лейб-гвардии Преображенского полка. Это очень высокое звание. Полковником лейб-гвардии был император.
А мать – мать полководца снискала любовь и уважение современников за милосердие и доброту. Гавриил Романович Державин написал оду:
Портрет П. А. Румянцева-Задунайского. Неизвестный художник
В ту пору в службу военную записывали с рождения; правда, Петра Румянцева записали рядовым в лейб-гвардии Преображенский полк лишь в 1735 году, когда ему исполнилось десять лет. Ну и по обычаям того времени, отпустили для образования «на домашнем коште». Отец в ту пору служил в Малороссии. Он нанял учителя Тимофея Михайловича Сенютовича. Да и сам вкладывал немало сил в образование сына.
Хорошо ли, плохо ли выучили отрока, но в 1739 году включили его в русское посольство в Берлине. Да, видно, компания в посольстве оказалась не той, какой нужно. С 14 лет стали приобщать совсем ещё юного Петра со товарищи по службе к кутежам и забавам, да таким, от которых Берлин порой содрогался.
Всё закончилось тем, что уже в 1740 году удалён был Пётр Румянцев из посольства с весьма резкой характеристикой и указанием, что выдворяется он за «мотовство, леность и забиячество».
Что делать? Как наставить сына на путь истинный? Вспомнил Александр Иванович о Сухопутном шляхетском кадетском корпусе. Вот это школа! Многим недорослям и в ту пору, и во времена позднейшие, как, кстати, и в нынешние, она мозги вправляла.
Уже при Елизавете Петровне определили в школу с надеждой, что вот уж теперь выйдет из отрока толк. Но не тут-то было. Это другим мозги вправлять удавалось, а с Румянцевым номер не прошёл.
Месяц проучился, изводя преподавателей и наставников, второй, третий, даже четвёртый кое-как продержался. Но как только отец отправился в командировку, сбежал из корпуса – не понравилась ему армейская дисциплина.
Сбежал, но императрица Елизавета Петровна… Выслушала она жалобы на сына отцовского любимчика, да и повелела присвоить чин поручика и направить в действующую армию.
Вот уж решение так решение, скажет читатель, не знающий порядков, которые царили в ту пору в России. Ведь чин-то поручика присваивался после окончания корпуса, для того и учили, чтобы офицером сделать. Иначе зачем тогда учить? А тут недоучился – выгнали. И сразу получил то, что по выпуску полагается…
Направлен Румянцев был в Финляндию, на территории которой гремела в ту пору русско-шведская война 1741–1743 годов.
В боевой обстановке недавний повеса превратился в отважного офицера и вдумчивого командира, не бросавшего просто так, на авось, в пекло своих подчинённых. Кстати, и с подчинёнными он обращался так, как в те годы ещё не было привычно. Он мог поесть из общего котла, мог разделить последний кусок хлеба, если случались перебои в доставке провианта.
Авторитет его среди подчинённых сразу вырос, ведь солдаты привыкли к другому обращению, о котором есть свидетельство современника Румянцева.
Во всех стычках со шведами, в которых ему удалось участвовать, поручик Румянцев показывал чудеса храбрости, за что был произведён в чин капитана.
26 августа русские вошли в Гельсингфорс, а вскоре была очищена вся Финляндия. С победной реляцией в Петербург к императрице было решено отправить молодого капитана Румянцева, которому едва исполнилось 18 лет.
Императрица Елизавета Петровна при получении этого донесения произвела юношу сразу в полковники.
Вот тогда-то и развернулась во всю ширь его удаль в столице, правда удаль несколько иного характера, ну и завершившаяся направлением к отцу с «секретным» пакетом…
В 1744 году после заключения выгодного Абоского договора с Швецией генерал-аншеф и дипломат Александр Иванович Румянцев был, как уже упоминалось, возведён в графское достоинство, распространяющееся на его потомство. Так стал его сиятельством и юный полковник Пётр Александрович.
Сохранилось немало свидетельств того, что в детстве и отрочестве будущий полководец Пётр Александрович Румянцев был большим забиякой, ну а уж в юности – говорить страшно. Когда учился в Европе, от него дрожал весь Берлин, когда вернулся в Петербург – досталось и Петербургу.
Весёлые компании, кутежи, забавы, ну и конечно, ватаги представительниц прекрасного пола были там, где гулял молодой повеса.
Елизавета Петровна уважала Александра Ивановича, поручала ему серьёзные и ответственные задания. Вот и в тот год генерал-аншеф Румянцев находился далеко от столицы, нёс службу государеву, будучи полномочным представителем российского двора на конгрессе в Або. Он сумел склонить шведов к выгодному для России Абоскому мирному трактату (мирному договору), за что был пожалован графским титулом.
А сын его, получивший по этому случаю чин полковника, не унимался. И вот однажды лопнуло терпение Елизаветы Петровны. Села она за стол свой рабочий, пролистала все давние уже письма и жалобы из Берлина и совсем свежие – из Петербурга. Подумала, подумала, да и повелела призвать к себе на беседу молодого Петра, названного родителями в честь её отца-императора. А может, она вызывала к себе для милостивой беседы вместо наказания не просто сына генерала, а своего единокровного брата? Уж слишком удивительны проявления заботы и после отчисления из кадетского корпуса, и теперь, после безобразий, о которых донесли ей?
Елизавета Петровна благоразумно решила принять его поутру – ведь ввечеру он мог быть и не совсем готов к разговору серьёзному.
Поделиться книгой: