Помоги проекту - поделись книгой:
Пётр Фёдорович в бытность Великим князем. Художник Г. Х. Гроот
Положение было очень серьёзным. Вряд ли Лесток смог установить все нити заговора. О беспокойстве за жизнь государыни свидетельствует и то, что 15 июля 1742 года ректор Московской духовной академии Кирилл Флоринский выступил с проповедью в защиту императрицы и её дома и «в осуждение врагов».
Были приняты беспрецедентные меры. Императрице настоятельно рекомендовали не покидать дворца, пока не будут обезврежены заговорщики. Для нападения на дворец у них сил не было, а потому и решили устроить засаду во время следования государыни по городу.
Названных Лестоком заговорщиков взяли. Иоганн сам вызвался пытать их. А ведь императрица Елизавета Петровна в первые дни своего царствования решительно выступила против пыток и жестокостей. Она старалась ограничиваться наказанием кнутом и ссылкой преступников.
Ну что ж, раз необходима дыба – значит, дыба. Скрепя сердце государыня согласилась на весь комплекс пыток, введённый в России Петром Первым. Убедил жестокий Лесток в необходимости такого дознания.
Заговорщики отпирались недолго. Дыба сделала своё дело. Признались они в злоумышлениях, а на вопрос, почему они решились на преступление против государыни, пояснили, что и сама императрица Елизавета Петровна не имеет права на престол, поскольку рождена вне брака, да и великий князь является сыном незаконнорождённой её сестры Анны Петровны.
Потому и решили возвести на престол Иоанна Антоновича, полагая его, несмотря на все перипетии его родословной, законным императором, ведь его мать, царевна Екатерина Ивановна (1691–1733), была законной дочерью царя Ивана V Алексеевича. Она приходилась старшей сестрой императрице Анне Иоанновне, племяннице императора Петра I.
Правда, она хоть и родилась в Москве и была крещена в Чудовом монастыре, да только рано покинула Россию, выйдя замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла Леопольда. Да и её дочь Елизавета Катарина Кристина (1718–1746), ставшая в православном крещении Анной Леопольдовной, вышла замуж за иноземца, герцога Антона Ульриха Брауншвейгского, России до приезда по вызову Анны Иоанновны не знала, а потому вряд ли бы принесла хотя бы малую пользу и так уже измученной иноземцами стране.
Екатерина Иоанновна. Неизвестный художник
Почему же заговорщики сделали выбор в пользу этой иноземной шайки? Скорее всего, их направляли тёмные силы Запада, которых не устраивала политика Елизаветы Петровны, не устраивало то, что окружили её французские подданные. Но ещё более волновало то, что в окружении Елизаветы Петровны оказались русские патриоты, а она сделала резкий поворот к русскому миру.
Сыск, который проводил Лесток, не углублялся слишком в обстоятельства заговора, возможно потому, что самому Лестоку вскрывать подлость и низость иноземцев было невыгодно. Его устраивало то, что устранялась опасность свержения императрицы, поскольку это свержение ударило бы прежде всего по нему как организатору свержения Иоанна Антоновича и возведения на престол Елизаветы Петровны.
«Лучше вступить в брак, нежели разжигаться»
Лучшим государям и государыням России нередко приходилось сталкиваться с одним из самых суровых испытаний из всех, что выпадает человеку, – с одиночеством. Одиночество довелось испытать после смерти своей любимой жены Анастасии Ивану Грозному, бремя одиночества душило в отдельные периоды жизни и Екатерину Великую, съедало оно и императора Павла Первого… Досталось и Елизавете Петровне, когда она потеряла последовательно и отца, и мать, и старшую сестру, и племянника… К испытаниям одиночеством добавились и испытания травлей во времена бироновщины, и лишь встретив и забрав в свою полную власть малороссийского певца Алексея Розума, ставшего Разумовским, она смогла избавиться от этого чувства.
Алексей Разумовский сделался по-настоящему близким человеком. В подготовке переворота он не участвовал, поскольку занимал в ту пору незначительное положение при дворе, хотя и значительное в сердце Елизаветы. Но после переворота императрица уже не таила от общества свои к нему чувства. Она, казалось, даже наслаждалась тем, как воспринимают это многочисленные завистники, которые, как понимала, лишь демонстрируют свою преданность ей.
Сразу после переворота состоялся указ о производстве Алексея Григорьевича в генерал-поручики и о пожаловании ему чина действительного камергера. В день своей коронации императрица и вовсе осыпала его невероятными милостями, сделав кавалером ордена Андрея Первозванного, обер-егермейстером, подполковником лейб-гвардии Конного полка, капитан-поручиком Лейб-кампании. Кроме того, пожаловала большие землевладения с тысячами крепостных. В частности, достались ему и владения Миниха, поддержавшего брауншвейгское семейство и отправленного после переворота в ссылку.
Общество внимательно наблюдало за отношениями императрицы и взлетевшего к вершинам власти вчерашнего певца. Судачили о том, что будет и как, послы зарубежных стран.
Стремительное возвышение вчерашнего певчего не могло не наводить на мысли о его особой роли в судьбе Елизаветы. Императрица по обстоятельствам государственного свойства не могла стать официальной супругой Алексея Разумовского. Да и нужды в том для продолжения уже существующих отношений в общем-то не было. При любом повороте дела Разумовский не мог стать отцом наследника престола, а к власти, по своему характеру, не стремился.
Нужда была иная. Православная императрица понимала, что отношения её греховны, и, вполне возможно, стремилась узаконить их перед Богом, тем более что неизмеримо важнее это сделать именно перед Богом, а не перед людьми. Верующим ведомо, что в 1-м Послании к коринфянам есть такие строки: «Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться».
Елизавета Петровна была нелицемерно верующей, и потому нет ничего невероятного в преданиях о её духовном браке. К примеру, Е. Анисимов в книге «Россия в середине XVIII века» тоже указывает на то, что «Алексея Григорьевича Разумовского традиционно принято считать тайным мужем императрицы, обвенчанным с нею в подмосковном селе Перово в 1742 году».
В 1747 году секретарь саксонского посольства Пецольд докладывал своему правительству: «Все уже давно предполагали, а я теперь знаю достоверно, что императрица несколько лет назад вступила в брак с обер-егермейстером».
Интересные мысли о политике императрицы Елизаветы Петровны высказал автор книги «Рождение новой России» В. В. Мавродин:
«Вступление на престол Елизаветы, умело ускользнувшей в период подготовки дворцового переворота от пут французской и шведской дипломатии, и первые шаги обескуражили иностранных дипломатов».
Торжественная встреча императрицы Елизаветы Петровны гр. А. Г. Разумовским в 1745 г. Художник Л. О. Пастернак
«Трудно решить, какую из иностранных наций она предпочитает прочим, – писал о Елизавете Петровне Лафермлер. – По-видимому, она исключительно, почти до фанатизма любит один только свой народ, о котором имеет самое высокое мнение».
После венчания в Перовской церкви императрица уже совершенно открыто поселила Разумовского во дворце, в комнатах, смежных с её покоями. С тех пор они всегда завтракали вместе, причём поварам даны были указания внести в меню блюда малороссийской пищи. Особенно любил Разумовский наваристые борщи, которые стали подавать и на официальных обедах. Причём Разумовский на таковых сидел обычно рядом с государыней.
Несмотря на свой взлёт, Разумовский вёл себя очень скромно. Валишевский отметил к книге «Дочь Петра Великого»:
«Он был нрава насмешливого, хотя и без тени злобы, и обладал собственными очень широкими философскими воззрениями, полными снисходительной и иронической беспечности. Не любя игру и относясь равнодушно к выигрышу, среди богатства, которым он был засыпан, он держал банк, чтобы доставить удовольствие своим гостям, и позволял грабить себя без стеснения, причём гости мошенничали, играя в карты, либо просто набивали карманы золотом, валявшимся на столах… Алексей Григорьевич был бы образцовым фаворитом, не будь у него пристрастия к вину. Он предавался этой страсти обыкновенно на охоте, и тогда, забывая свою доброту, шёл по следам отца. Когда, получив приглашение на охоту, граф Петр Шувалов не мог отказаться от участия в ней, то жена его ставила свечи в его отсутствие и по возвращении его служила молебен, если праздник обходился без палочной расправы. Салтыков, будущий победитель Фридриха II, был бит Разумовским и создал себе незаслуженную славу труса за то, что ему не отомстил. Но как ему было мстить? Фаворит неуязвим».
Заговор Лопухиных
Не успели разделаться с одним заговором, как снова тревога. Снова доклад Лестока.
– Получил я данные, что Наталья Лопухина злоумышляет, – сообщил он. – Так что пока не изловим их, не стоит дворец покидать.
Быстро взяли сына Степана Лопухина Ивана. И сразу на дыбу. Там он признался, что заговор действительно существует. И что причастна к нему его мать.
А что же отец? Что же Степан Лопухин? Иван Лопухин сразу заявил, что отец как будто и не в курсе.
Иоганн Лесток доложил императрице о том, что удалось выяснить.
Взяли Наталью Лопухину.
С Лопухиной у государыни давно были натянутые отношения. Валишевский писал:
«Однажды Лопухина, славившаяся своею красотой и потому возбуждавшая ревность государыни, вздумала, по легкомыслию ли или в виде бравады, явиться с розой в волосах, тогда как государыня имела такую же розу в причёске. В разгаре бала Елизавета заставила виновную стать на колени, велела подать ножницы, срезала преступную розу вместе с прядью волос, к которой она была прикреплена, и, закатив виновнице две добрые пощёчины, продолжала танцевать. Когда ей сказали, что несчастная Лопухина лишилась чувств, она пожала плечами: “Ништо ей, дуре!”
Так ли было на самом деле, или Валишевский приврал по-зверопольски, как делал то не раз в своих книгах, но дыма без огня не бывает. И другие историки, а главное современники, свидетельствовали о натянутых отношениях императрицы с этой её приближённой.
Арестовали всю семью по делу о «заговоре Ботта – Лопухиных». Были наказаны и подруги Натальи Фёдоровны Лопухиной – графиня Анна Бестужева и баронесса София Лилиенфельд (Одоевская). И снова пахнуло временем «великого преобразователя». По первоначальному приговору их решено было колесовать и вырвать у них языки. Императрица смягчила приговор, повелев виновниц бить кнутом, конфисковать имущество и выслать в Сибирь. Но, увы, вырывание языков не отменила. Наказаны были и многие другие даже косвенные участники заговора.
Впрочем, хоть фамилия Лопухиных русская, но не русским был заговор. За кулисами, как всегда, стоял Запад, ну а использован был действительно сильно обиженный род Лопухиных, правда обиженный вовсе не Елизаветой Петровной, а её отцом, Петром Первым.
Жестокость царя по отношению к своей жене Евдокии Лопухиной и ко всей её семье беспрецедентна.
Писатель Лев Бердников в книге «Дерзкая империя. Нравы, одежда и быт Петровской эпохи» пишет:
«Непросто сложились отношения с Петром I и у мужа Натальи, Степана Васильевича Лопухина, приходившегося кузеном первой (и постылой) жене Петра – Евдокии Федоровне Лопухиной, заточённой царём в монастырь под “крепкий караул”. Это Пётр, вопреки декларируемому им указу не принуждать молодых к женитьбе, буквально настоял на браке Натальи со Степаном, хотя те открыто признавали, что не испытывают друг к другу ни малейшего влечения. “Пётр, – говорил впоследствии Степан Лопухин, – принудил нас вступить в брак; я знал, что она ненавидит меня, и был к ней совершенно равнодушен, несмотря на её красоту”».
Лопухины – род непокорный. Лопухины платили той же монетой. Историк Леонид Левин привёл такой эпизод: «В церкви при отпевании сына Петра I от второй жены Петра Петровича, горячо любимого отцом, стоя у гроба ребёнка, Лопухин демонстративно рассмеялся и громко сказал, что “свеча не угасла”, намекая на единственного потомка Петра по мужской линии – Петра Алексеевича – сына казнённого Алексея”. За столь дерзкий поступок Степан был отдан под суд, бит батогами и сослан вместе с молодой женой к Белому морю, в Колу».
Лишь при воцарении Петра Второго опала с Лопухиных была снята, да ведь многих уже нельзя было вернуть. Вот и затаили обиду, да такую, что только поднеси спичку – и полыхнёт. Полыхнуло при Елизавете Петровне, да ведь совсем не вовремя. Если бы мятеж достиг цели, Россия бы рухнула в смуту.
Жестоким был век, но жестокость породил в России именно Пётр Первый, который привёз изуверские казни из Европы. Обычно обвиняют в зверствах Ивана Грозного, не замечая таких грехов за Петром. Да вот только никаких документальных подтверждений того, что по приказу Грозного царя кого-то сажали на кол или творили ещё какие-то жуткие изуверства, нет. Всё выдумки иноземцев, ну а те уж старались приписать царю то, что у них на Западе являлось делом обычным. Примеров того, как всё показывали с точностью до наоборот, много. Приведу один, вполне характерный и точно подтверждённый документами. Он относится к веку XIX, что позволяет ещё более ярко сравнить нравы в России и нравы на Западе, в данном случае в Англии.
Всем известно, как выли, именно выли и стенали на Западе по поводу пятерых казнённых государственных преступников, вошедших в историю как декабристы и возведённых в ранг радетелей за народ, что вопиющая ложь.
Вот что по этому поводу писал Борис Башилов, автор фундаментального труда «История русского масонства»:
«Вот что сказал бы судья Рылееву, Пестелю и другим декабристам, если бы их судили в свободной, демократической Англии: “Мне остается только тяжёлая обязанность назначить каждому из вас ужасное наказание, которое закон предназначает за подобные преступления. Каждый из вас будет взят из тюрьмы и оттуда на тачках доставлен на место казни, где вас повесят за шею, но не до смерти. Вас живыми вынут из петли, вам вырвут внутренности и сожгут перед вашими глазами. Затем вам отрубят головы, а тела будут четвертованы. С обрубками поступлено будет по воле короля. Да помилует Господь ваши души”.
Но Пестель жил в России, и его просто повесили. А так, как написано выше, был казнен в Лондоне в 1807 году полковник Эдуард Маркус Деспарди и его друзья. Причем небольшая разница. Пестель и декабристы – всего несколько человек из сотен заговорщиков – были казнены за участие в вооружённом восстании, а полковник Деспарди и его друзья – только за либеральные разговоры о желательности изменения строя доброй демократической Англии. Разница основная заключается в том, что Пестель жил в России, а полковник Деспарди в Англии. А это совсем не одно и то же, хотя одна страна считается варварской и деспотической, а вторая просвещённой и демократической».
Автор даже привёл точную ссылку: «Об английских декабристах Эдуарде Деспарди и других в английской книге: J. Ashton. The dawn of the XIX century in England. 1906. Стр. 145–452».
Императрица Елизавета Петровна значительно ослабила жестокости, но всё же она оставалась во многом дочерью своего отца, а потому при ней применялись ещё пытки и казни, которые были отвергнуты Екатериной Великой. Известно ведь, что, когда приговорили к смертной казни четвертованием Пугачёва и ближайших его сподвижников, Екатерина, утвердив приговор, сказала генерал-прокурору, уезжавшему в Москву для проведения публичной казни Пугачёва, что ежели он заставит кого-то мучиться, то путь не попадается ей более на глаза. Сказано было в этакой не приказной форме. При четвертовании положено было поочерёдно отрубать руки, ноги и лишь потом голову. Но палач, проинструктированный генерал-прокурором, начал с головы. Да и вообще при Екатерине Великой были казнены всего три человека – Пугачёв и два его сподвижника. А вот в Англии при четвертовании руки и ноги осуждённого в те же самые годы привязывали к лошадям и разрывали тело на куски.
Ну а в Елизавете Петровне всё было перепутано. Она словно металась от добра к злу. К преданным Отечеству и престолу подданным относилась самым лучшим образом, что, кстати, в начале своей службы испытал наш великий полководец Александр Васильевич Суворов.
Две встречи с Суворовым
1 января 1748 года Суворов начал службу в 3-й роте лейб-гвардии Семёновского полка.
К этому времени относится известный эпизод из биографии Александра Васильевича, тоже расписанный многими биографами на все лады, причём одно из лучших описаний дано писателем Александром Ивановичем Красницким:
«В один летний день назначен был от Семёновского полка караул в Петергоф, летнюю резиденцию императрицы Елизаветы Петровны. По воле случая в карауле был и Суворов, и ему пришлось стоять “на часах” у Монплезира. Томительно долго тянется в зной скучная смена, но молодой солдат не замечал скуки. По своему обыкновению, отбывая свои “часы”, он припоминал и повторял устав караульной службы; мозг был занят, и время летело незаметно.
Зной начал спадать, день клонился к вечеру, скоро должна была явиться смена.
Вдруг Суворов услыхал женские голоса, и как раз к нему из-за поворота аллеи вышли две дамы…
В одной из них Александр Васильевич узнал императрицу…
Лихо, с полным соблюдением всех предписываемых воинским артикулом того времени правил, он вскинул ружье на караул, и эта лихость вместе с замечательной воинской выправкой обратили на него внимание государыни.
Она подошла к часовому и, глядя на него своими проницательными глазами, по привычке несколько отрывисто спросила:
– Как зовут?
– Вашего императорского величества Семёновского полка рядовой Александр Суворов! – ответил лихой солдат.
Государыня опять пристально взглянула на него.
– Однофамилец или родственник генерала Суворова? – спросила она.
– Родной сын его, ваше императорское величество.
– Вот как? – удивилась Елизавета Петровна. – Мне твой отец ничего о тебе не говорил… Это странно! Давно служишь?
– Четыре года в полку уже, ваше императорское величество.
– Рядовым?
– Так точно, ваше императорское величество!
Елизавета Петровна на мгновение задумалась.
– Твой отец мой верный слуга, – произнесла она, – вижу, что и ты выйдешь в него. Старайся, служи, я же тебя не забуду.
– Рад стараться, ваше императорское величество! – бойко ответил Суворов.
Императрица оглядела его с головы до ног. Бойкие ответы, лихая выправка, знание артикула произвели на неё хорошее впечатление. Ей захотелось чем-нибудь наградить сейчас же этого так понравившегося ей солдата. Она достала серебряный рубль и протянула его словно застывшему в своей позе Суворову.
– Вот тебе от меня! – милостиво сказала она при этом.
Суворов остался неподвижным.
– Бери же! – с раздражением в голосе, несколько нахмурившись, приказала императрица.
– Не имею права, всемилостивейшая государыня, – почтительно, но твердо ответил Александр Васильевич, – караульный устав строжайше воспрещает солдату, стоящему “на часах”, брать деньги.
Лицо императрицы прояснилось, на губах заиграла милостивая улыбка.
– Так! Молодец! Лихой солдат! Твёрдо службу знаешь! Хвалю! – промолвила она и потрепала молодого Суворова по щеке. – Но дабы тебе не быть из-за устава в изъяне, я этот рубль положу на землю. Ты его возьмёшь, когда устав не будет препятствовать тому. Теперь же прощай, служи верою и правдою, старайся, будь достоин отца.
Государыня протянула Суворову для целования руку, положила крестовик на землю около часового, и затем она и сопровождавшая ее придворная дама удалились».
Тут следует уточнить, что по современным уставам, которые, разумеется, впитали многовековой опыт военного дела, часовой не может не только что-либо принимать или передавать посторонним лицам, но и разговаривать ни с кем, кроме разводящего или начальника караула, права не имеет. Разговор с теми, кто приходит на пост, один: «Стой, кто идёт?» И при невыполнении этого требования: «Стой! Стрелять буду!»
Но для часовых, охранявших царствующих особ, очевидно, были сделаны некоторые поправки. К примеру, как не заговорить, если к тебе обращается государыня? В любом случае Суворов поступил точно по уставу. И был вознаграждён за это.
Ну а рубль, который оставила государыня на земле, рядом с постом, он забрал только после смены, причём сохранил его, как самую первую свою в воинской службе награду.
Императрица же проявила интерес к столь бравому солдату и повелела командиру лейб-гвардии Семёновского полка премьер-майору Николаю Ивановичу Стрешневу немедля явиться к ней, тем более сама государыня была лейб-гвардии полковником этого полка.
Она поинтересовалась, как служит в полку сын генерала Суворова, и услышала в ответ самый лестный отзыв.
– Служит рядовой Александр Суворов исправно. Да вот только не слишком общителен, всё один да один. Сидит каждую минуту свободную с книгами.
Императрица воскликнула:
– А мне жалуются на моих гвардейцев, будто повесы они, пьянствуют, за барышнями влачатся. Так я говорю?
Командир полка предпочёл промолчать, а государыня приняла решение:
– Повелеваю произвести рядового Суворова в капралы не в очередь, а мне докладывать о его успехах дальнейших.
Производство состоялось 25 апреля 1747 года.
А вскоре государыне стало известно, что капрал Александр Суворов просит в порядке исключения отпускать его на лекции по военным наукам в Сухопутный шляхетский кадетский корпус, поскольку тех знаний, что давали в лейб-гвардии Семёновском полку, ему катастрофически не хватало, да к тому же многое из того, что преподавалось, он уже давным-давно прошёл с отцом, будучи «на домашнем коште».
Поделиться книгой: