Советский пломбир

— А как узнать? То я ж не поняла по голосу…

— Наймите детектива, — Славик пошутил, ведь правда пошутил. — Чи сами. Такси берете — и за ним.

— То ж дорого.

— Та не дороже вашей хаты, — он вытащил тяжелый сверток, замотанный полиэтиленом. — Кенгурятина нужна?

— Возьму!

Славик поставил свой товарец на лаги и скомандовал:

— Садись вперед, Любовь Петровна. Дам тебе порулить.

— Ой, Славик… — она жеманно захихикала. — Да шо ты! Я руля боюсь!

Славик подтолкнул Любовь Петровну, и она покатила. Оказалось, ничего сложного. Любовь Петровна рулила по холодильнику, и на щеках ее обширных забегал подозрительный румянец. Смекать начала прямо там, в холодильнике.

Через пару дней утром она сделала вид, что идет к остановке на вахтовый автобус, а сама взяла такси и показала на мужнину машину:

— За ним.

— Восемьсот, — сказал водитель.

— Какие восемьсот? Триста!

— А конфиденциальность?

— Ладно, — она поджала губы.

Ехать далеко не пришлось, всего один квартал, Димок запарковался у супермаркета «Кубань-еда».

В этот магазин Любовь Петровна забегала каждый день после работы и каждый раз, перед тем как войти, звонила мужу. Она всегда спрашивала: «Дим, ты хлеб купил?» Если он еще не купил, она брала буханку белого пышного, а если уже купил, не брала.

От земли знаменитой кубанской, на которой одуванчики вырастают с кошачью голову, она давно оторвалась, но к хлебу у нее осталось щепетильное крестьянское отношение. Выбрасывать рука не поднималась. Можно было выбросить прогорклое масло, можно было вышвырнуть прокисшие щи, вонючую курицу, а хлеб — нельзя. Из черствого Любовь Петровна жарила гренки. Она звала их по-кубански, с ударением на «и» — «гренки». И чтоб не жарить, не колготиться, она звонила мужу каждый божий день в 5.30 и спрашивала: «Дим, ты хлеб купил?»

У «Кубань-еды» Димок вышел и свернул во двор. Любовь Петровна с тоской собачьей посмотрела на водителя, и он пошел за мужем, проследил.

— Четвертый подъезд, — отчитался. — В лифт уж я не стал заходить. Будем ждать?

— Сколько? — спросила Любовь Петровна.

— Пятьсот в час.

Денег было жалко, но ждать пришлось недолго. Через полчаса Димок вернулся к машине. С ним была женщина.

Любовь Петровна, увидев даму, просияла изумленно и с вопросом посмотрела на водителя.

— Доска, — он заценил.

— Да старая! — закачалась Любовь Петровна. — Мне ровесница! Ток худее.

— За ними! — рванул таксист.

— Сколько? — открыла кошелек Любовь Петровна.

— Договоримся!

Димок объехал квартал и высадил женщину у местного казачьего рынка. Она пошла в ряды, кокетливо оглядываясь.

— А я ж ее знаю! — встрепенулась Любовь Петровна. — Она ж в павильоне мясо продает! От я ж и думаю: все шея да шея, с чего это он начал спину брать?

И в тот решающий прожаренный денечек Любовь Петровна с прыгалками в сумочке подъехала к супермаркету «Кубань-еда», на парковке увидела машину своего мужа и понеслась к четвертому подъезду.

Двор вымер, все дети с мамками и бабками уснули, пережидая зной. Никого не было в песочнице, никто не прятался от солнца под пышными арками из красных роз, которых на Кубани валом, как говорила Любовь Петровна. И только у четвертого подъезда на лавочке сидела одна пенсионерка. На ней были смешные очки с большими желтыми стеклами, в которых она была похожа на стрекозу. Старушка читала газетку или делала вид, что читает.

Любовь Петровна поздоровалась едва заметным кивком головы и присела рядом. Пенсионерка взглянула на большой кнопочный телефон и, стараясь не шевелить губами, доложила:

— Приехал без пятнадцати два. Полчаса у нее.

Любовь Петровна вытерла мокрый лоб. На лице ее полном, с этим характерным несоответствием для многих южанок тонкого носа и круглых щек, проступили красные пятна.

— Третий этаж, сорок пятая, — сквозь зубы шепнула пенсионерка.

— Помню, — также сквозь зубы ответила Любовь Петровна.

Эту бабку Любовь Петровна прикормила чайком и конфетами пару недель назад. Все это время она замечала мужнину машину на парковке у «Кубань-еды». Она звонила ему и спрашивала как обычно: «Дим, ты хлеб купил?». «Нет, не купил», — отвечал муж. «А это не твоя машина у магазина стоит?». — «Не моя. Я на работе». Димок спокойно отвирался, а Любовь Петровна приходила домой, дожидалась мужа и нюхала брюки.

— В духах! — жалилась она Славику. — Ну что ты будешь делать, в духах! И ведь отбрешется, сволочь! Ведь так и будет бегать к этой доске.

— А ну-ка! Сигайте на весы!

Любовь Петровна становилась и плаксиво повторяла:

— А у меня ж прям все всколыхнулось!

— Жучок ваш Димок… — Славик выравнивал гирьки. — Возле дома. Рядом с работой. Все шито-крыто.

— А дюже жирно ему будет! Я еще послежу, послежу да малину-то ему перебью!

— Отбрешется, — Славик сказал и объявил Любовь Петровне вес: — Ровно центнер!

Любовь Петровна заглянула на шкалу и глазам своим не поверила:

— А ну-ка? Правда, что ли?

— Пятнадцать кил долой! — объявил Славик. — Поздравляю!

Вдохновленная успехом, Любовь Петровна придумала все сама:

— А я его поймаю! На койке с ней поймаю — не отбрешется!

— Вербуйте агентуру, — Славик снова пошутил.

Он-то пошутил, но Любовь Петровна в тот же вечер поскакала к четвертому подъезду. А там сидела пенсионерка в желтых очках, похожая на стрекозу.

Бабулька только и ждала, когда ее наконец кто-нибудь завербует. Любовь Петровне даже рот открывать не пришлось.

— Вы кого-то ищете? — спросила пенсионерка.

— Да, — Любовь Петровна опустила глаза, — мужа.

— Такой сухощавый, невысокий, седой, с животиком, лицо красное, на левой руке золотая печатка?

— Да… — присела Любовь Петровна.

— Его сейчас нет, — сказала бабка. — Днем был, часа два. Он обычно в обед заезжает в сорок пятую. Вечером у нее дочка с работы приходит.

И тут Любовь Петровна заревела. Заревела так громко и неожиданно, что мамаши, которые гуляли с детьми, начали к ней присматриваться.

— Нас могут заметить, — сказала пенсионерка и позвала Любовь Петровну к себе.

— Уж как мы жили! — ревела Любовь Петровна, пока старушка предусмотрительно закрывала форточки. — Жили-то припеваючи! И работали всегда обое. Я тут, в «Кубань-холоде», он электриком в «Кубань-тепле». Поженились аж в восемнадцать. С одной школы, с одного хутора в город поехали, подальше от этого хозяйства. Свадьбу сыграли сразу, чтобы квартиру получить. Три дня гуляли всем хутором. Мать моя поросят зарезала, свекровь бычка обещала… А как резать — дочке захавала. А нам того бычка и знать не надо! Мы и без того бычка наетые были! Он подколымит, я маслица принесу. Сыновья повырастали, обоя у нас с квартирами, машину и старшому, и малому взяли, цепок на каждом золотой висит… А выходные всеми на рыбалку, пошла она, та картошка, до Тлюстенхабля. Свекровь нам звонит, а мы хаваимси. Пущай твоя дочка тебе картошку копает. А мы на плотину. Муж со старшим в лодке, мы с младшим на бережку. А тут вот бизнес захотел. Ушел с «Кубань-тепла», открыли с кумом фирму. «Кубань-дверь», мож, слышали?

— Слышали, как же, — усмехнулась пенсионерка. — Он тут во всем доме двери ставил. И этой, в сорок пятую.

— А лоджию? — испугалась Любовь Петровна. — Лоджия у нее, кажись, как наша…

— И лоджию, — кивнула пенсионерка. — Но вы не плачьте, я вам помогу. У меня муж был военный, у меня на такие дела глаз наметан. Я знала, что вы придете.

Они обменялись телефонами и договорились сообщать друг другу обо всех передвижениях объекта.

Шпионаж — занятие увлекательное. Пломбир уже не снился. Начались у Любовь Петровны странные виденья. То парень молодой с длинной черной гривой пьет воду из колодца, то губернатор сажает вертолет у нее перед холодильником. И главное — все с обнаженными торсами.

Две недели длилась слежка, и наконец Любовь Петровна поднялась на третий этаж и позвонила в сорок пятую квартиру.

Ей не открыли. За дверью было тихо. Она пыталась разглядеть хоть что-нибудь в глазок, но в маленькую линзу ничего не было видно. Она сощурилась и приложила ухо к двери. В этот момент стекло потемнело, и кто-то за дверью тоже посмотрел на нее.

— Ах, ты сука! — вздрогнула Любовь Петровна и громко закричала: —Открывай, проститутка! Я знаю, Димок у тебя!

Ей не открыли. За дверью по-прежнему была тишина, как она ни прикладывала ухо, ей не удалось расслышать ни шагов, ни голоса.

И тут опять все всколыхнулось. В порыве огненном Любовь Петровна разбежалась и стукнулась плечом о дверь. Хотя и понимала, что ей не выбить прочную конструкцию из твердого металла с защитными блоками по периметру, которые ставила всему району маленькая фирма «Кубань-дверь».

От злости Любовь Петровна давила звонок и кричала на весь подъезд:

— Проститутка! Открывай! Обоих поубиваю! Курва старая! Любовников принимаешь!

Но после этого дверь тем более не открыли.

Любовь Петровна выбежала на улицу и звонко, с визгом, совсем не думая о конспирации, сказала пенсионерке:

— Захавались, сволочи!

— Тихо, — бабулька прикрылась газеткой. — Ждите здесь, а я поднимусь к себе и послушаю.

Ждите! Какое ждите? Любовь Петровна, в миру спокойная, ленивая женщина, уже выпустила из забытых недр своей казачьей души маленького разъяренного бычка. Отсутствие обратной связи ее взбесило. Она подбежала к балкону и стала швырять камнями в лоджию сорок пятой квартиры. Камень стукнул в стекло. Занавесочка на секунду отодвинулась и снова задернулась.

— Что, испугались?! — она закричала, не обращая внимания на редких прохожих. — Испугались Любу? Сейчас сынов позову! И малого вызову! И старшого!

На балконе второго этажа появилась дама с бигудями и вежливо попросила:

— Женщина, вы, пожалуйста, цельтесь точнее. Кидайте, пожалуйста, чуть выше, а то мы боимся за свои окна.

— Я не могу допрыгнуть! — Любовь Петровна пыхтела, запуская очередной камень.

— А вы на скамеечку поднимитесь, — посоветовала дама.

— Ага, — Любовь Петровна залезла на высокую узкую лавочку.

— Только не упадите. А то помнете нам клумбы. Я цветы каждый день поливаю.

— Хорошо, хорошо, — Любовь Петровна поднялась на цыпочки, замахнулась и разбила окошко в поганой сорок пятой квартире.

Она упала в клумбу, поправила смятые ирисы и закричала:

— Выпускай его! Шалава! Проститутка! Димок мой! И хата моя! И машина моя!

— Да что ж вы так нервничаете, — открылось окно на первом. — Вы мне внука разбудили. Да он и заезжал-то к ней нечасто. Разочка два в неделю. Да и недолго тут бывал…

Любовь Петровна снова кинулась в подъезд. Она достала из сумочки баллончик с черной краской для обуви. Она специально заготовила эту краску заранее, чтобы измазать дверь сорок пятой, как раньше на хуторе гулящим девкам мазали ворота дегтем, Любовь Петровна еще помнила традицию.

— Осторожнее, — в приоткрытую дверь прошептал агентка. — Не испачкайте нам стену.

— Я аккуратно. Ручку ей замалюю.

— Попробуем испугать его милицией, — придумала пенсионерка, вдохнула поглубже и завизжала: — Женщина! Чего вы хулиганите! Я сейчас милицию вызову!

— Вызывайте! — звонко отвечала Любовь Петровна, подмигивая своей агентке. — У меня мужа уворовали! Пусть милиция этой твари дверь ломает!

Любовь Петровна выкрасила дверь густым слоем, но ей по-прежнему не открывали. Она устала бегать по жаре, бить кулаки и кидаться камнями. Красная, потная, она присела на лестницу и позвонила мужу на сотовый.

— Дим, — она еще не отдышалась, — ты хлеб купил?

— Нет… — муж ответил. — Не купил.

— А где ты?

— На работе, — он сказал спокойным, невозмутимым тоном.