Помоги проекту - поделись книгой:
Соня Дивицкая
Советский пломбир
Всю жизнь Любовь Петровна просидела в холодильнике. Разумеется, это был не простой домашний холодильник, она бы туда со своими кубанскими габаритами и не влезла, это был промышленный холодильник-склад. Лежали в этом холодильнике три тонны пломбира, и холодильник тот был на хозяйстве у комбината мороженого «Кубань-холод».
Любовь Петровна работала в холодильнике лет двадцать, из-за этого по ночам ей снился пломбир. Закрывала она глаза и видела конвейерную ленту, а на ней стаканчики, стаканчики, стаканчики бегут, и брикеты, брикеты, брикеты с вафлями обливаются глазурью. И так почти каждую ночь.
Иногда Любовь Петровна вскакивала с кровати и шлепала на кухню к банке помидоров. Дюже сладкие были сны, хотелось перебить солененьким. Но от мороженца ее не воротило, дома она его не ела, а на работе нет-нет возьмет и слопает какую-нибудь некондицию.
В этом холодильнике всегда было минус восемнадцать, заходить туда полагалось в ватной фуфайке и в теплых сапогах. Но это если надолго. А если на минутку-две, Любовь Петровна не одевалась. Прошмыгнет в одном халате, глянет, что там у нее на остаточках — и назад в каптерку. Ни разу не простудилась. Здоровьице у нее было крепкое, кубанское. И даже Славик-грузчик, хлопец молодой и шустрый, ей частенько говорил:
— Шо вы мне ноете за свое сердце? Вас, Любовь Петровна, об дорогу не разобьешь.
— Ой, Славик, и не поверишь, — она любила покряхтеть. — В субботу чуть инфаркт не случился. Поехали мы на море с палатками…
— В ваши годы? С палатками! Когда вы уже прекратите свою экономию?
Она рассматривала в зеркало свежую химическую завивку и немножко приглаживала на макушке.
— Да… Жарковато было, жарковато… Вот меня и прихватило.
— Шашлыки то жарили? — по-кошачьему улыбался Славик.
— Жарили.
— Обожрались опять, наверно?
— Два шампурика… Грамм по триста… — Любовь Петровна виновато опускала глаза. — С пирожками.
— И водочки…
— Ой, было, было…
— Пивком не шлифовали?
— Немножко, — она засмущалась. — Один стаканчик.
— И от жары вам стало плохо.
— Ой, плохо! Мой аж скорую вызывать собрался. «Люба, не умирай! Люба, я за руль не сяду, дотерпи до хаты».
— Жара, все жара… — посмеивался Славик. — Сорок два сегодня обещали.
Так оно и было в тот страшный день. В холодильнике -18 — на улице +42.
В самый разгар горячего кубанского лета Любовь Петровна катилась по раскаленному асфальту колобком, подтягивая шлепанцы, чтоб не соскочили. Подошвы клеились к расплавленной смоле, и за Любовь Петровной оставались четкие следы тяжелых ножек: круглый нос и каблучок, круглый нос и каблучок…
На комбинате мороженого был обеденный перерыв. Все попрятались: кто в столовую, кто в каптерки. Девчонки из цеха жарили вафельные стаканчики на сливочном масле, а Любовь Петровна бежала в холодильник, укрываясь от пекла пачкой накладных.
Она вошла за тяжелую железную дверь без всякого ватника и там, в холоде и полумраке, достала из кармана… Ох! Что она достала… Любовь Петровна достала из кармана детские резиновые прыгалки. Да, обычную скакалку она вытащила и — гоп, гоп, гоп! — запрыгала через веревочку.
Уже целый месяц она прыгала на скакалке во время обеденного перерыва. Прыгала и не обедала. И, более того, не ужинала. Только завтракала ячменным зернышком и брала с собой на перекус пару яблок. И никто об этом не знал, только Славик-грузчик. Он ее и приучил к большому спорту.
Обедали они как-то копченой грудиночкой, думали-думали, как Любовь Петровне побыстрее согнать килограммов хотя бы двадцать, и Славик вспомнил юношескую секцию по боксу.
— Скакалка, Любовь Петровна, — самый дешевый тренажер. За три рубля купила, положила в сумочку — и давай. Все боксеры так тренируются. Только никакой грудинки! За сало забудьте!
На дешевизну Любовь Петровна повелась. Обрадовалась сначала:
— А то чего ж я бегаю к соседке? Она всему району клипсы на ухо ставит. Чтоб аппетит послабже. То ж я и смотрю, что ж она сама то со своими клипсами центнер весит? А берет пятьсот рублей за штуку! И каждую неделю к ней ходи…
Любовь Петровна запрыгала. Да так резво… Сто раз отсчитает — отдохнет, еще сотню напрыгает — подышит. Чудное было зрелище: щеки, попа и грудь подпрыгивали вместе с Любовь Петровной, но прищемлялись чуть позже. Славик хохотал поначалу, но секрет никому не выдавал. Откроет дверь, сунет нос в холодильник и спрашивает:
— Ну что, Любовь Петровна, сколько сегодня напрыгала? Пять минут? Маловато. Дожимай до десяти.
— Как дожимать-то, Славик? — задыхалась Любовь Петровна. –
— Сил нет!
— Вот как пирожки ела, так и дожимай.
— У меня же ж возраст…
— Да шо вы мне за возраст!
— А ты-то сам попробуй!
— Да шо вы мне «попробуй»! Чи я вам Хиддинг? Дожимай, Любовь Петровна, дожимай!
Так и дожала за месяц до тридцати минут на скакалке.
В тот памятный паленый день Любовь Петровна отпрыгала половину нормы. Вспотела в холодильнике! Что ей были эти -18? Еще лучше для темпа. Она заметила, что сегодня ей скачется легче, и ножки не так сильно болят, как в первые дни, и весы показали -15 килограммов. За месяц!
Любовь Петровна решила поднажать еще и снова взяла скакалку. Когда она прыгала, на склад зашел Славик-грузчик. Как всегда, подбодрил:
— Не стынь, Любовь Петровна, не стынь! Куда накладные задевала?
— Вон на ящиках, — она кивнула, не сбавляя оборотов. — Ты обедал, Славик?
— Не отвлекайтесь, Любовь Петровна. Не мечтайте за жратву!
— Ты б хоть обулся! — пыхтела Любовь Петровна. — Что ж ты в шлепках?
— Да ладно, — Славик протянул, как всегда, немножко в нос. — Да ладно. Быстрее буду бегать.
Он накинул на голые плечи телогрейку, взял накладные и пошел по стеллажам собирать заказ для маленького магазина «Кубань-ларек». А Любовь Петровна прыгала.
Она выходила на финиш, когда у нее зазвонил телефон. Любовь Петровна взглянула на входящий, отдышалась немножко и шепотом ответила:
— Да…
И еще раз погромче, с готовностью к присяге:
— Да!
И еще решительнее, со злостью:
— Да! Еду!
Смотала прыгалки — и бегом на проходную. Раньше она выходила через вертушку боком, но в тот тяжелый день спокойно проскочила по ширине.
У ворот комбината «Кубань-холод» она взяла такси и в машине позвонила, чтобы еще раз уточнить:
— Там он?
— Там, — ей сказали. — Там.
Оглядывая забитую дорогу, она прикинула, за сколько доберется из промзоны — от электростанции «Кубань-тепло» до автоцентра «Кубань-Мерседес».
— Минут через пятнадцать буду! — она пообещала в трубку, чуть повизгивая в конце фразы.
Любовь Петровна проезжала оптовые базы и автоматически читала знакомые вывески: «Кубань-овощи», «Кубань-фрукты», «Кубань-цемент», «Кубань-абсент», «Кубань-зерно», «Кубань-бройлер»… Она ждала, когда водитель вывернет в город к банку «Кубань-кредит». В глазах рябило, голова кружилась, но нет, не вывески ее беспокоили. На Кубани все вывески одинаковые, народ, к пустым фантазиям не склонный, все называет просто — «Кубань». Даже сыр французский с белой плесенью казаки окрестили по-своему: «Кубань-плезир». Так что вывески тут были ни при чём. Голова у Любовь Петровны закружилась по другому поводу. Она боялась не успеть. И успеть тоже боялась. Целый месяц она готовилась поймать с поличным своего мужа на квартире у любовницы, и вот сегодня агентура подала сигнал.
Зачем ей это было нужно? Тащиться по жаре? Ловить родного мужа за невинным развлечением? К чему такие глупости? Абсолютно ни к чему. Она и сама говорила Славику-грузчику: «Лучше б я не знала ничего. Уж как спала спокойно, как спала… А то ж узнала — в душе все всколыхнулось. Все всколыхнулось разом!»
Сгубило, как всегда, пустое любопытство. Месяц назад пришла Любовь Петровна на работу, а Славик ей и говорит:
— Ну наконец-то! Я не пойму, вы с Тлюстенхабля, что ли, добирались? У нас ревизия!
— Ох, что ж мне делать? — испугалась Любовь Петровна. — У меня ж какао двести кил заныкано.
— Открывайте скорее, что вы с ключами стоите копаетесь? Бегом! Сейчас я вам исправлю отчетность.
Пока контролеры проверяли соседний холодильник, Славик с Любовью Петровной высыпали в канализационную решетку четыре мешка какао. Славик поднимал мешки, Любовь Петровна веничком сметала. Когда пришла ревизия, у Любовь Петровны никакого левака не было. И все благоухало шоколадом.
Двери опечатали, Любовь Петровна по правилам сидела вместе со Славиком в каптерке. Она припоминала свои мелкие нычки на верхних стеллажах. И хотя ящик сливочного масла был не преступлением, а мелким нарушением складского учета, ее подкидывало в жар. Не от страха, от возмущения.
— Ото ж они считают! — злилась она на контролеров. — Не дай бог я чего запрятала. А как москалям комбинат продавали, что ж никто не вспоминает? Ты-то пришел к нам уже? Или нет? Когда инженера главного застрелили? Нет, Славик, тебя не было, ты еще в школу ходил. А он уперся, акции свои москалям не отдавал, его и чпокнули моментом. Потом до директора — объявляй банкротство. Он в цех выходит: «Люди, шо делать не знаю. Хоть мороженым зарплату выдавай. А кто не хочет — увольняйтесь. Денег нет». Народ на кипиш, у нас же ж молчать не станут. «Каким мороженым! Оно же ж тает?» Покидали заявления… А мой сказал: «Молчи. Бери пломбиром».
— И че вы с тем пломбиром? — удивился Славик.
— Че! Мы машину грузим, полный багажник — и на море.
— Не тает?
— Нич-че у нас не тает, все в одеялах. До Джубги везем, там малые наши по пляжу ходят: «Морожено! Кубанское морожено!» А мы с Димком пивка откроем по бутылочке и загораем.
— Жучок ваш Димок…
— Да, — Любовь Петровна посерьезнела и гордо, преданно, как в детстве про дедушку Ленина, сказала про мужа. — Вперед смотрел! Ох, как вперед смотрел! На девяносто девятую насобирали. Это когда еще было! А сейчас иномарку брать хочет.
— Какую иномарку? — Славик спросил, он тоже собирался поменять свою развалюшку.
— Да чи «Тойоту», чи «Опель», я в них не понимаю. Не хай какая тачка, лишь бы налево не ездила.
— Какое лево! — Славик усмехнулся. — Вашему Димку?
Он слушал и внимательно через стекло поглядывал на контролеров. За дальним стеллажом у него был спрятан ящик с куриными окорочками, который Славик притащил из соседнего холодильника. Любовь Петровна тоже поглядывала, волновалась за свое сливочное маслице.
— Какое лево? — она сказала. — Духами стал попахивать. Че за духи? Не знаю, мои в серванте. А у него аж брюки духами пахнут. Прям, где ширинка, все в духах.
Славик увидел, что контролеры остановились возле его нычки. Должно быть, от волнения он и пошутил, не подумавши:
— Тогда попались вы, Любовь Петровна. Так и влетите на раздел имущества.
— Да что ты, Славик? Он же ж у меня старый. Пятьдесят лет, какой раздел имущества? Все на меня записано. Двухкомнатная старшому — на меня, однокомнатная под квартирантов — на меня, ток наша трешка на него… А дача на меня… Дача, кажись, тоже на меня.
— Та вы хоть гляньте ж телефон, кому он звонит…
— Он у него на блокировке. Я ж пароль не знаю.
— Шо вы за дерево, Любовь Петровна? — Славик потрепал ее по завитой макушке. — Смотрите! Звездочка, решетка, — он усмехнулся: — Пароль!
И ведь она не хотела! Не хотела совать свой нос в мужнины дела. А все любопытство, глупое праздное любопытство.
Любовь Петровна улучила моментик, когда Димок выпил пивка и приснул на диване, как младенец. Она взяла его телефон, посмотрела звонки и дальше, как обычно, по схеме — один и тот же номер, женский голос, «Геночек? Зая? Это ты?»
Вот тут-то все и всколыхнулось. И начались страдания. «А мать мне говорила: «Зачем он тебе нужен, дохлый?» И бабки на свадьбе пели, ведь как пели: «Мы думали, шо сваты богаты, а они убоги» … И вот тебе на! И Димочек, и зая».
Всю ночь Любовь Петровне снился главный инженер. «Покойник! — она испугалась. — К себе зовет!» А как спалось-то раньше, как же сладко-то спалось. Но машина следствия была запущена, и Любовь Петровна загорелась тем азартным огнем, который бывает у рыбаков, когда они подтягивают на тонкой леске большую рыбку.
И сразу у нее прошла усталость, и лень, и мысли о здоровье, и скука душных вечеров… Тогда-то Любовь Петровна и надумала худеть. Даже маслице с холодильника таскать перестала. «Куда мне? Морозилка вся забита». И пирожки жарить бросила. Ой, и бросила-а-а.
— Все всколыхнулось… — горевала она в первый день без обеда. — Все, все всколыхнулось.
— Поехали, Любовь Петровна, — Славик заводил погрузчик, — прокачу!
Любовь Петровна залезла на сиденье и под рокот мотора кричала Славику на ухо:
— Я ему даже лодку купила на день рождения. Хотела утюг подарить, у меня утюг сгорел, а тут думаю: нет, куплю своему лодку. Зарплату получила 20 июня, а 24-го все ему на лодку отдала. Пущай на рыбалку, чем к этой твари. А то ж ведь теперь каждый вечер волнуюсь. Звоню ему: «Ты где?». — «Я на работе». А как я проверю, на работе он чи на диване?
— Сидите смирно, Любовь Петровна, — Славик ей сказал. — Шо там от вас убудет?
— А вдруг она родит? И что? Делить с ним хату? А он делить надумает! А и надумает! Он же ж гад, жадоба, весь в маменьку свою.
— Отдайте ему однокомнатную, — Славик остановился у дальней стенки.
— Щаз!
— Да ладно… — он усмехнулся и полез за ящики. — Я ж шутками. Шоб ваш Димок на молодую разорился? Да я ни в жизни не поверю!
Поделиться книгой: