Начальник райотдела

— Съезжу, но завтра. Сегодня в тюрьму еду, — известил задорный голос, — вы хотите дело посмотреть?

— Не хочу, — вздохнула Юмашева. — Вы сами посмотрите и скажете мне, куда уехала вдова Кучинского. Об этом знает один Прошкин. Надеюсь, в деле есть сведения о ней. Квартира опечатана его печатью. Так что в деле должен быть адрес Кучинской.

— Непременно. Адрес непременно должен быть. Вадим Анатольевич очень скрупулезный следователь. Завтра позвоните мне! — приказал задорный голос Петра Яковлевича. И тут же запиликали короткие гудки.

«Не особо церемонится Петр Яковлевич с полковниками», — ухмыльнулась Юмашева и снова уставилась взглядом в фотографии, надеясь выудить из них хоть что-то.

* * *

В бильярдном зале не продохнуть. Густой дым поглотил стены, смазал белесым туманом лица играющих, и лишь зеленое сукно огромного стола светилось изумрудным пятном в центре зала. Дмитрий Борисович Ильин прослыл заядлым бильярдистом. Он играл недавно, но довольно мастерски, изредка выигрывал крупные суммы. Выигрыши случались крайне редко, тем не менее среди постоянных игроков Ильин пользовался авторитетом. Во дворец культуры, где располагался бильярдный зал, Ильин ходил еще подростком. Сначала он занимался в рисовальном кружке, затем увлечение акварельной живописью сменилось страстной любовью к бальным танцам, а бальные танцы вытеснила страсть к наркотикам. Бильярд пришел к Ильину позже, когда его ломало и крутило, казалось, что кости выворачивает какая-то странная жестокая машина. Он не знал, куда пристроить свое изможденное наркотиками тело, и ноги по привычке привели его в знакомое место, где было тепло и уютно. Покрутившись по дворцу, приглядываясь, где можно приткнуться, он увидел клубы сизо-белесого дыма. Вошел в зал, увидел огромный кусок зеленого сукна, и новая страсть прочно поселилась в его сердце. Так Ильин стал заядлым бильярдистом. Он ни с кем не знакомился, чтобы не привлекать к себе внимания, но в зале быстро привыкли к нему, как привыкают к столу, мебели, дыму, и вскоре никто из постоянных посетителей зала уже не удивлялся, когда Димон выигрывал крупные суммы. Ильин проводил в зале все свободные вечера, набивал руку. Он с удовольствием толкал кием шары, применяя различные методы удара. Наркотическая зависимость незаметно стала ослабевать, вскоре Ильин почувствовал, что его больше не одурманивает наркотик и вообще его ничто не опьяняет так, как может возбудить сладостное ощущение удачного удара кием по выпуклому боку круглого и блестящего шара. Когда шар катился по зеленому сукну, Ильин припадал к краю бильярдного стола, наблюдая, как шар еще некоторое время раздумывает, падать или не падать в лузу, но вот, о чудо, шар наконец скатывался в сетку, и Ильин прижимал руку к нервно бьющемуся сердцу, стараясь удержать маленький кусочек неожиданно привалившей удачи. И большего счастья у него не было в этой жизни. Страсть к бильярду убила влечение к наркотикам, и у Ильина наступил новый этап в жизни, сутками он изобретал способы добывания средств, крупные выигрыши также легко проигрывались, и денег катастрофически не хватало. Дмитрий Борисович шел на различные ухищрения. Друзьям-наркоманам врал, что продолжает употреблять наркотики, и деньги нужны на дозу. Новым друзьям по бильярду вдохновенно врал, что выиграл в конкурирующем клубе крупную сумму, но должник медлит с выплатами. Но в этот раз Димон проврался, он зашел слишком далеко, коллеги по бильярдному клубу выставили ему счет. А по счетам надо платить, кредиторы не любят должников, взаимное чувство ненависти подпитывает отрицательную энергию, умножающуюся с удвоенной скоростью. И проиграл-то Димон в обычную «американку», но азарт завел его далеко, и счет оказался не по плечу. Ильин целых три дня не появлялся в клубе. Его трясло, колотило, всеми фибрами души он жаждал прикоснуться к выпуклости шара, ощутить острие кия, втирая в него кусочек мела, втянуть в ноздри прокуренный разгоряченный воздух зала, наполненного живой энергией клокочущей страсти, исходящей от возбужденных игроков. Димон прошел пешком всю Фурштадтскую улицу и вышел на Литейный проспект, как обычно в конце дня проспект был плотно забит автомобильной пробкой. Облако гари и копоти поднималось над вечерним городом, напоминая ядерный гриб. Ильин сплюнул и перебежал на Пантелеймоновскую, но и здесь плотной завесой стояло ядерное облако, замершие автомобили нещадно чадили, испуская сизую гарь, будто медленно сдыхали, как фантастические твари, насильно лишенные способности к передвижению. Ильин прибавил шагу и скоро оказался у Летнего сада, вздохнув полной грудью, ощутил в легких подобие свежего воздуха, автомобильного затора в этом месте не было, лишь изредка мелькали огни проезжавших машин по набережной Фонтанки. Димон остановился у решетки Летнего сада и задумался, идти больше некуда. Мир отказывался служить ему без денег. «Деньги — это испытание», — подумал Димон и огляделся вокруг. Люди торопились к ужину, они быстро передвигались, не глядя по сторонам, зорко всматриваясь под ноги, чтобы не поскользнуться. «Ну и зима, кругом гололед, город вообще не убирают, бац, дедок упал, ноги врастопырку», — Ильин ухмыльнулся и направился к Марсову полю. Он еще не знал, что предпримет, но что-то волновало его грудь, требуя притока свежего воздуха. «Может, на Марсовом кислороду побольше», — подумал Димон и остановился у гранитной стены. Ветер остался с другой стороны стены. Димону стало тепло, он закутался в куртку, приготовившись к чему-то. Сам он еще не знал, что будет делать, но приготовился ждать. Ноздри Димона ходили ходуном, он плотнее надвинул черную шапочку, почти до самых бровей и вдруг ощутил приятное томление, невыносимое, разрывающее грудь. Подобное томление испытывает насильник и убийца, почуявший запах жертвы. Но прохожие шли мимо, у всех были спутники, люди весело смеялись, громко разговаривали, отбивая у Димона охоту к нападению. Ильин судорожно вздохнул, втягивая воздух в раздувшиеся ноздри, несмотря на безветренную сторону, он почти окоченел от февральского пронизывающего холода.

* * *

Юмашева собрала фотографии и бросила в пакет, документы положила в отдельную папку, постояв у сейфа, подумала о чем-то, глядя на пакет и папку, затем достала кожаный портфель и сосредоточенно разложила по отделениям все изъятое в квартире Кучинского. «Дома посмотрю после ужина, сейчас сил нет, — сказала она и посмотрела на часы, — ого, уже восемь вечера, пора ехать домой, надо как следует отдохнуть, выспаться». Она помахала дежурному туго набитым портфелем и спустилась со ступенек. «Что-то давно Коваленко не видно, никак прячется от меня, завтра с утра надо бы разыскать его и призвать к ответу». Повертев ключом зажигания, Гюзель услышала несколько тяжелых вздохов, вроде, т-р-п-р, тр-п-р-р, тп-р-р. «Вот это да, аккумулятор сдох, как всегда, не вовремя, весь в хозяйку. И телефоны и машины не хотят дружить со мной, — развеселилась она, — надо у дежурного машину взять, кажется, все на заявке, ладно, пройдусь пешком, здесь недалеко».

Небрежно помахивая портфелем, она перешла Литейный проспект, зашла в продовольственный магазин «24 часа» и долго выбирала продукты. Взяла кусок телятины, зелени, несколько сочных груш, три бутылки апельсинового сока и коробку шоколада, и, лишь выйдя из магазина, густо покраснела. «Кажется, подсознательно готовлюсь к приходу ночных гостей, раньше никогда не заботилась о холодильнике и вот случилось, начинаю думать о своем холостяцком быте, слава тебе господи, прорвало! Неужели, это любовь, Гюзель Аркадьевна?» Она принялась было шпынять уязвленное самолюбие, но вовремя опомнилась, ведь все покупки сделаны на уровне подсознания, то есть не хотела, но делала, умысла заходить в магазин не имела, но зашла. Косвенный умысел все-таки был, подшучивала она сама над собой, жутко злясь на женское начало, неожиданно вылезшее из-под спуда. Сумрачный день сменился морозным вечером. Под ногами вместо асфальта звенел каток, дневная оттепель казалась сейчас злой шуткой природной аномалии. На Марсовом поле шаги звучали, как отголоски предыдущих маршей, конского топота, офицерской брани и солдатского повиновения. Гюзель вспомнила знаменитую картину «Парад на Марсовом поле» и засмеялась: «Совсем нервишки разбаловались, чудятся разные страхи, отголоски прошлых веков, тени давно умерших людей, а надо бы думать о любви, грядущей весне, женском счастье. Вот приду домой, немного отдохну, приготовлю ужин, и вдруг зазвонит телефон, но не тревожно, а ласково, и родной голос нежно скажет: “Я сейчас умру без тебя!”, и забьется мое иссохшее от одиночества сердце, оживут забытые мечты о счастье, возродятся давно умершие чувства, и я поверю в родство двух душ». Она не шла, парила над стылой землей, мысленно пребывая в другом измерении, где могут жить два разных человека в едином воплощении.

Юмашева не почувствовал толчка. Сначала даже не поняла, что ее кто-то толкнул, и все-таки удержалась на ногах, прижимая к груди заветный портфель. Лишь увидев перед собой тень, убегающую вдоль гранитной стены, Юмашева поняла, что ее нагло ограбили, выхватив сумочку с деньгами и ключами. Гюзель растерянно посмотрела на портфель, пакет с продуктами и, прижав к себе увесистые предметы, не раздумывая, помчалась за ускользающей тенью со скоростью космической ракеты. «Где мой телефон? Куда его положила, в карман, в сумочку, в портфель?»

Она бежала за тенью, успевая про себя отметить, что у тени длинные ноги, черная куртка и черная вязаная шапочка, натянутая до самых бровей: «Как раз подходит под фоторобот преступника, которого видела Марина Полетаева, один в один». Она уже почти догнала его, успев посетовать, что природа не наделила ее длинными ногами от бедра. «Эх, рвануть бы сейчас, как олень, ничего, все равно догоню», — прошептала она сквозь стиснутые зубы, хватая тень за черную куртку. Плотная свиная кожа затрещала. Тень рванулась из рук Юмашевой и улетела на два метра вперед. Гюзель хотела выпустить из рук портфель и пакет с продуктами, но, прихватив их еще крепче, лишь удвоила скорость. Ноги мелькали с бешеной скоростью. Наверное, такое случается лишь один раз в жизни, Юмашева каким-то образом умудрилась нащупать в кармане мобильник, нажав кнопку вызова, истошным голосом заорала: «Василий, это я, на меня грабитель напал, на Марсовом поле, вызывай наряд, нет, он впереди меня, метра на два вперед ушел, сейчас догоню. Звони во вневедомственную охрану, в группу захвата, они где-то рядом должны быть. Все! Конец связи!»

Она еще успела услышать ободряющие слова дежурного: «Держись, мать! Сейчас подмогу подошлю!».

«Чтобы вызвать группу захвата — нужна всего одна минута. За это время я должна настичь ублюдка», — подумала она и нажала на внутренний газ. Юмашева даже увидела, как носок ботинка с силой давит невидимую педаль, газ прибавлен, скорость переключена. Она почти не дышала, но точно знала, для того, чтобы догнать молодого и сильного противника нужно напрячь все свои силы, включить на полную мощность внутреннюю энергию, прибавить второе дыхание. И еще она знала, что у каждого человека имеется это знаменитое второе дыхание. Когда Юмашева схватила грабителя за куртку во второй раз, послышался резкий визг тормозов. Из машины выскочили двое милиционеров в серых куртках с автоматами, они повалили на землю обоих, и Гюзель и ее обидчика. Она ловко упала, прижимая к себе портфель и пакет с продуктами. Затем вскочила и бросилась к тени в черной куртке, одновременно вытаскивая из брюк наручники и отталкивая плечом сержанта в серой милицейской куртке. Закрутив руки грабителя за спиной, защелкнув на нем наручники и гордо выпрямившись, пояснила, обращаясь к сержанту: «Я его догнала! Это моя добыча!»

Сержант, недоумевая, проглотил вопрос, застрявший у него где-то посередине горла и, поиграв голосовыми связками и проверяя их на звук, еще немного помедлил, затем все-таки набрался смелости и спросил: «Это вы Юмашева?»

— Я. Я — Юмашева. — Она подобрала свои пакеты с земли, навешивая их на руки по очередности, сначала портфель, затем пакеты.

— Дежурный так орал по рации, оглушил совсем, видимо, очень волновался за вас, — сержант смотрел, как она поднимает тяжелый портфель и пакеты, набитые продуктами. — Это что, все ваши вещи? Как же вы его догнали?

— Своя ноша не тянет. Здесь документы, а здесь пропитание, как же можно бросить? Нельзя. Эй? — она ногой тронула лежавшего на земле грабителя. — Как тебя зовут?

— Димон, — послышалось снизу.

Ильин лежал лицом в снегу, раскинув длинные ноги по сторонам.

— Сержант, поднимите его. У него лицо в снегу, еще заболеет. — Она кинула вещи в машину. — Поехали в отдел. Василий, вызывай следователя. Мы задержали его, — сказала она в сотовый телефон, радуясь, что в самый ответственный момент эта капризная игрушка спасла ее служебную честь. В том смысле, что не отключилась, не погасла, не размагнитилась, наоборот, отработала на совесть.

— Задержала, мать? Молодец! Следователь уже здесь.

— Ты что, заранее знал, что я его догоню? — засмеялась Юмашева.

— Все знал, по твоему голосу понял, что этому подонку не поздоровится. Вы ему хоть там «накостыляли»?

— А зачем? Он и так валяется на земле, гад ползучий, — она отключила телефон, и в сердцах тихо выругалась, чтобы никто не слышал.

«Опять пропал вечер отдыха, вместо ужина с любимым человеком, весь вечер придется провести в отделе. В компании с Димоном. С другой стороны — что важнее? Любимый никуда не денется, если он любит. А Димона мы уже сколько ищем? Жигалов с ног сбился, Резник весь извелся… Зато можно явиться в отдел победителем. Как же, как же, грабителя поймала собственными руками!»

Гюзель уже забыла, что еще недавно мечтала о личном счастье, паря в розовом тумане над Марсовым полем. Забыла, как злилась на женское начало, неожиданно выскочившее из глубин организма. Забыла о продуктах, приобретенных по случаю в магазине «24 часа», о пакете, который она так и не выпустила из рук, пока догоняла злосчастную тень в черной кожаной куртке.

— Василий, вызывай Резника и Жигалова, — бросила она дежурному, входя в помещение дежурной части, — я Димона задержала.

— Неужели? — дежурный чуть не подпрыгнул, но остался на месте, он вообще-то не знал, как правильно реагировать на столь приятное известие.

— Да, Ильин Дмитрий Борисович, собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Больше мы его никуда не отпустим, Димон — наш человек! Василий, ты больше не отпустишь его без моего ведома?

— Ни за что! — отчеканил дежурный. Он уже накручивал телефонный диск, набирая номера домашних телефонов Резника и Жигалова.

* * *

Дмитрий Борисович Ильин вошел в раж. Он по-хозяйски освоился в незнакомом кабинете, словно находился здесь уже целую неделю. Весьма живописно развалившись в кресле, стоявшем у окна, Димон, размахивая руками почти до потолка, искусно развлекал байками изумленную Юмашеву. Она, слегка ссутулившись и подобрав под себя ноги, внимательно слушала, разглядывая глаза Ильина.

«Ничего себе глаза, обычные, без сумасшедшинки, присущей всем наркоманам. Он, пожалуй, слишком нормален для обычного потребителя опийного мака. Азартен, чересчур увлекающийся, даже страстен, но не шизофреник, абсолютно не шизофреник. Что он там балаболит?» Она прислушалась к мелодичному голосу Ильина:

— Однажды у китайского разбойника Чжи спросили: «Есть ли у разбойников свое учение?» — Разве можно выходить на промысел без учения? — ответил Чжи. — Угадать, что в доме есть сокровище — мудрость. Войти в него первым — смелость. Выйти последним — справедливость. Понять, возможен ли грабеж, — знание. Разделить добычу поровну — милосердие. Без этих пяти добродетелей никто не может стать крупным разбойником». Китайцы считают, что мудрецы самый вредный народ, если мудрецов прогнать, а грабителей оставить в покое, государство превратится в процветающий оазис.

— А зачем мудрецов надо прогонять? — спросила Юмашева.

— Потому что без мудрецов нельзя стать нравственным человеком. Но без них также нельзя стать и нормальным разбойником. Вред от мудрецов любому государству очень большой. Поэтому их нужно прогнать. Так считают китайцы. — Ильин свысока посмотрел на Юмашеву, явно кичась своими обширными знаниями в китайской философии.

— Наверное, древние китайские мудрецы учили грабить по-крупному. Выучили на свою голову каких-нибудь крупных олигархов. А вот тех, которые гоняются за одинокими дамочками по Марсову полю, может научить житейской мудрости только камера для подследственных. И они, эти марамои, к учению китайских мудрецов никакого отношения не имеют. Кто, будучи больным, считает себя больным, тот не является больным. Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен. Кто, имея знания, делает вид, что не знает, тот выше всех. Понял, Дмитрий Борисович? Это тоже из китайской философии. Рузвельт, объясняя молодым людям пользу образования, говорил: «Совершенно необразованный человек может разве что обчистить товарный вагон. А выпускник университета может украсть целую железную дорогу». Так вот, Дмитрий Борисович, моя работа заключается в том, чтобы гоняться за необразованными людьми. Теми, кто чистит один вагон. А за олигархами пусть гоняются другие. Ты, Дмитрий Борисович, относишься к моему полю. И на этом поле я самый главный. Все понял?

— Гюзель Аркадьевна, в чем вы меня подозреваете? — Ильин подобрал ноги под себя, превратившись в нескладного человечка, совершенно непохожего на грабителя и разбойника с большой дороги, заодно знатока китайской философии.

— Составов у тебя много: грабеж в отношении сотрудника милиции, то есть меня, раз, — она загнула один палец, отставив руку далеко в сторону.

— Я не знал, что вы сотрудник милиции! — бурно запротестовал Ильин.

— Не важно, — она махнула оттопыренным пальцем на него. — Хранение наркотических средств — два.

— Солома не моя. Солома Силкина. Можете у него на том свете спросить, — Ильин даже подскочил в кресле.

— Побег из-под стражи — три. — Юмашева торжествующе загнула третий палец, искоса взглядывая на реакцию Ильина.

— Я не совершал побега. Меня отпустил Виктор Дмитриевич. Спросите его, он сам вам скажет. — Ильин вскочил, но Юмашева несильным пинком усадила его обратно.

— Будешь бушевать, вызову дежурного, наручниками пристегну. Угомонись, не бушуй, вспомни про китайскую мудрость. Кстати, где ты надергал знаний про даосизм? Будем считать, что ты самый образованный грабитель за время моей службы.

— Между прочим, я окончил университет, Горный. — Димон прикрыл глаза. — Вырос в интеллигентной семье. Мои родители дружили с… — Но Юмашева замахала руками, и Ильин замолчал.

— Не надо мне рассказывать о своих высоких покровителях. С одним из них я знакома. Виктора Дмитриевича откуда знаешь?

Ильин молча уставился взглядом прямо в переносицу Юмашевой. Он сверлил глазами ее лоб, будто намечал точку отстрела. «Кажется, он замолчал надолго, где же Резник с Жигаловым», — подумала Юмашева, и тут же в кабинет шумно ввалились запыхавшиеся оперативники.

— Гюзель Аркадьевна, как вы умудрились догнать Димона? — спросил Саша, не обращая внимания на помрачневшего Ильина, продолжавшего просверливать взглядом дырку во лбу Юмашевой.

— Я же мент поганый, — засмеялась она, — вы располагайтесь, а я ухожу. Сил нет. Слава. Знаешь, какие вопросы нужно задать? Или написать?

— Не надо, иди домой. На тебе лица нет. — Резник деловито расхаживал по кабинету, морща лоб и потирая руки.

— Опознание проведете? Или помощь нужна? — она уже стояла у двери в куртке, прижимая к себе злополучные пакеты и портфель.

— Проведем, проведем опознание. Только не волнуйся, отдыхай спокойно. Стресс сними, как следует, — крикнул ей вдогонку Резник.

«Вот и славно все получилось. Сейчас они проведут опознание. Вызовут Полетаеву и бабку с Гороховой улицы. Те опознают Димона. И завтра же я телеграфирую шифрограмму в Москву, дескать, управилась в срок. Киллера задержала, все приметы сходятся. Если Прошкин оклемается и тоже опознает Димона, тогда мне точно медаль дадут».

Гюзель не заметила, что она снова парит над Марсовым полем, погрязнув в тщеславных мечтах о будущей награде за непосильные труды. Всовывая ключ в замочную скважину, она покраснела от стыда: «Надо же, наверное, от переутомления грезятся мечты о будущих медалях, никогда не болела звездной болезнью». Гюзель сбросила куртку на пол у порога, поставила пакет и портфель в прихожей, и тотчас же услышала мелодичную трель телефонного звонка. Юмашева бросилась к телефону, долго не могла ухватить трубку за скользкий бок, а когда прижала ее где-то между шеей и ухом, сразу услышала заветные слова: «Если я сейчас тебя не увижу…»

— Я умру, — закончила она фразу, — приезжай, я тоже страдаю без тебя.

— Зато ты даешь мне ощущение одиночества, с твоей помощью я уже знаю его вкус и цвет, даже могу попробовать на зуб, — тихо сказал Андрей и замолчал, но трубку он не повесил, вероятно, ждал от нее каких-то особенных слов.

— Приезжай. Ты мне будешь читать стихи, а я буду таять от поэтических слов, как мороженое, как воск, как февральский снег на солнце.

И она услышала короткие гудки. «Значит, он уже в пути, сейчас он придет», — и она заметалась по квартире, запихивая в шкаф куртку, пряча подальше портфель с фотографиями и выкидывая из пакета продукты прямо в раковину. «Господи, кажется, не успею ничего приготовить, какая я бездарная хозяйка», — она ругала себя вслух, не щадя самолюбия, даже не вспоминая о том, что всего полтора часа назад на нее было совершено разбойное нападение.

* * *

В домашней гостиной, недавно отремонтированной в авангардном стиле, нечто среднее между промышленной революцией и функциональной эклектикой, утонув в глубоких креслах, сидели двое мужчин. Один из них был наголо выбрит, его голова походила на страусиное яйцо, блестящий череп безжизненно отливал глянцевой желтизной. Его собеседник держался чинно и с достоинством, он по-хозяйски обводил взглядом стены, неравномерно окрашенные темно-синей матовой краской, потолок, на котором горбились толстые электрические провода, свисавшие сверху жирными змеями, ввинченные в провода обычные лампочки-груши тускло отсвечивали на бритой голове гостя.

— Как-то непривычно глазу, — сознался бритоголовый, глядя на свинцово-жирные провода, — никогда не видел такого дизайна.

— Знаешь, во что обошелся мне этот дизайн? Вслух боюсь сказать, могу только на бумажке написать, — засмеялся хозяин, — из Москвы эта мода пришла. Там сейчас евроремонт не в моде, буржуазный стиль не прижился, крутыши поменяли себе сознание, они ломают стены в домах, делают подвалы на последнем этаже, а чердаки на первом. А один чудак отремонтировал себе квартиру, полностью переделав ее под больницу. Говорят, он даже собственный морг в квартире построил. Входишь в дом, а там везде каталки на колесиках, красные кресты, утки, плевательницы. И кровать у него на колесиках, как у настоящего больного. На Москве говорят, обошелся ему этот ремонт в «лимон баков».

— Вам, Сергей Николаевич, ремонт тоже обошелся в копеечку? — прищурился бритоголовый.

— Ну, не «лимон», конечно, но обошелся… Ладно, не будем о грустном, — спохватился Сергей Николаевич. — Давай о деле.

— Но у меня дело стремное, не знаю с чего начать, — бритоголовый покрутил шеей, позвонки глухо хрустнули, и Сергей Николаевич раздраженно поморщился.

— Ты говори-говори, не тяни кота за хвост. Зачем пришел?

— У меня вещица одна завалялась, надо бы срочно сбросить. Мне хранить негде, с собой носить опасно, сами знаете.

Сергей Николаевич долго молчал. Он задумчиво смотрел на глянцево-блестящую голову гостя, на жирные провода, на окна в белых пелеринах.

— Вещица при тебе? — спросил он, внимательно разглядывая оконные пелерины, искусно перекрученные в эффектные воланы.

— С собой, Сергей Николаевич, с собой. Сами понимаете, опасно носить при себе, — бритоголовый прикусил нижнюю губу.

— Цена какая? Вещь-то паленая? — строго спросил Сергей Николаевич.

— Паленая, вещь паленая. Спрятать надо в надежном месте лет на десять, если не больше, — склонил голову гость в притворной покорности.

— Цена какая, спрашиваю? Раз паленая вещь и цена ей три копейки. — Сергей Николаевич ухватил гостя за колено. Бритоголовый скривился от боли.

— Ну, не три, побольше будет, — гость вытащил из-за пазухи завернутый в салфетку предмет и протянул хозяину.

— Соня, иди сюда, — крикнул Сергей Николаевич, бритоголовый поднял руку в знак предостережения, но было уже поздно. В гостиную вплыла дородная дама средних лет, с пышной грудью и крутыми бедрами. — Соня, — Сергей Николаевич не обращал внимания на угрожающие жесты бритоголового, — Соня, посмотри, что нам принес дорогой гость. Какая красота!

— Какая красота! Ой, хочу-хочу-хочу! — томно шепелявя, капризным голоском пропела Соня. — Хочу!

— Ну, иди-иди отсюда, не мешай нам разговоры разговаривать, — муж шутливо хлопнул супругу по бедру, и она игриво демонстрируя мощную комплекцию, также плавно удалилась из гостиной, как и появилась.

— Десять штук? Согласен? Больше не дам, — категоричным тоном заявил Сергей Николаевич.

— Да вы что, Сергей Николаевич! Ей цена — полмиллиона зеленых. Какие десять штук? — бритоголовый силой вырвал блестящий предмет из рук хозяина.

— Такие десять штук. Тебя сцапают с этой диадемой в два счета, фамилию не спросят. Ты же в розыске?

— Нет. Не в розыске, — бритоголовый густо покраснел.

— А я знаю, откуда эта диадема. Она из квартиры Кучинского, так? Так, — сам себе кивнул Сергей Николаевич. — Десять штук, больше не дам. Наличными.

Сергей Николаевич бережно отнял диадему у бритоголового. Тот смотрел на блестящую игрушку грустными глазами, словно прощался с ней навеки.

— Тебе нигде не дадут больше. А могут и вовсе замочить, если узнают твое уязвимое место. И потом, эта игрушка лет десять не может появиться на людях. Так? — Сергей Николаевич дождался, пока бритоголовый кивнет в знак согласия. — Так. Соглашайся. Я не себе беру. У меня знаешь, какие расходы, везде дерут, как липку. У меня дача в Разливе в месяц обходится в штуку баксов. Соньке не оставлю, у нее и без того полно цацок. А я всего-навсего простой начальник райотдела ГИБДД. Отдам в хорошие руки, не беспокойся, люди надежные, они не сдадут, твою диадему спрячут в надежном месте.

— Ладно, согласен, — вздохнул бритоголовый, принимая пачку долларов, перетянутых аптечной резинкой. Он так и не понял, откуда Сергей Николаевич взял пачку купюр, в кресле денег не было, на хозяине красовалась широкая футболка кирпичного цвета и такие же широкие спортивные штаны без карманов, и откуда возникла пачка денег, гостю было абсолютно непонятно.

— Ну, все, удачи тебе. — Сергей Николаевич легко поднял бритоголового из кресла, и довольно нагло подтолкнул к выходу. Прогонять гостя из гостиной было удобно. Кухня, прихожая и гостиная совмещались, не пересекаясь в пространстве. Кресло прокатилось вслед за ними и остановилось в недоумении посередине гостиной. — Смотри, у меня и мебель сама ходит, новый стиль, — рассмеялся хозяин, рывком возвращая кресло на прежнее место.

Бритоголовый долго стоял во дворе, разглядывая номера припаркованных у подъезда машин. Один номер его заинтересовал, и он еще долго смотрел на него, будто хотел запечатлеть в памяти на всю оставшуюся жизнь. Номер был прикреплен к новенькому, сияющему свежей краской «мерседесу», и он отличался от других автомобильных номеров ровной величиной цифр «2222 78РУ», словно гибкие двойки склонили свои лебединые шеи в угодническом поклоне перед топором-семеркой.

* * *

Жигалов сидел на столе, по-сиротски скрестив ноги. Всем своим видом он напоминал беспризорника из старых фильмов середины прошлого века. Такой же бесприютный скиталец, не циничный и наглый, как попрошайки третьего тысячелетия, а романтический герой вроде средневекового пирата-малолетки или флибустьера-подростка. Резник спал на стульях, заложив руки за голову, выставив ноги остроконечным циркулем. В кабинете стоял крепкий запах мужского пота и табака. Юмашева, не здороваясь, влезла на стул и открыла форточку. Затем посмотрела на Жигалова и вежливо спросила, сдерживая рвущийся наружу гнев: «Провели опознание?»

— Угу, — уныло мотнул головой Жигалов, и Гюзель Аркадьевна тихо охнула.

«Чуяло мое сердце неладное», — сердито подумала она.

— Что «угу»? Что это означает? — она схватила его за воротник куртки и потрясла изо всех сил.

— Не опознали Димона. Очевидцы в голос заверещали, что это не он. — Жигалов сжал губы, точно так же, как сжимают мальчишки, чтобы не заплакать от чувства переполняемой горечи.

— Как это не опознали? Не может быть! Обе не опознали? И Полетаева и бабка с Гороховой улицы? — заорала Юмашева и разбудила Резника. Он приоткрыл глаза и сразу же закрыл их, пережидая бурю.

— Бабка сразу сказала, что видела не Димона. А Полетаева немного посомневалась, а потом категорически заявила, что видела в окно не его, а кого-то другого. И второй, что к ней приходил, тоже не он. Она же его видела в пятнадцатой квартире, правда, мельком.

— Кого? Димона? — недоуменно спросила Юмашева. — Там такая суматоха была. Могла и не узнать, он же без шапочки был, с длинными волосами. А остальные приметы? Как же приметы?

— Приметы-приметы… Все относительно, — Резник потянулся, потер глаза и скинул ноги на пол, — они его лицо не опознали, а все остальное сходится; куртка, джинсы, шапочка, рост, телосложение, овал лица, даже разрез глаз сходится. Но это не Димон.

— А остальные составы? Надеюсь, по остальным составам российского уголовного кодекса вы его «приземлили»?

— Отправили в камеру по грабежу в отношении тебя. И за солому, изъятую на квартире у Силкина. И допросили в отношении смерти Силкина. Знаешь, что он сказал нам?