Помоги проекту - поделись книгой:
Свадебная трапеза: смеющиеся люди, звон бокалов, тосты – и как она могла знать, что потом… Вскоре она удалилась.
Он последовал за ней – ее муж. Дверная штора прошумела. Они остались одни. Одну секунду ей казалось, что теперь должно расцвести безграничное счастье, что вот сейчас это одно…
Тогда его дыхание прошло полосой по ее лицу; она почувствовала противный запах пива и вина, она испугалась звериного взгляда его блестящих глаз…
Потом ее единственной надеждой стал ребенок. Когда он появится на свет, у нее появится существо, в котором она сможет раствориться и жить… Да, это то, чего ей не хватало, думала она.
Ребенок родился. А с ним пришли боли и хлопоты. Потом – крики и смешные нежности Августа.
Сейчас она по-настоящему рассмеялась.
Потом очнулась от своих грез.
И оглянулась.
Ребенок раскрылся.
Но она не шевельнулась.
Вдруг раздался шум. Карета прогромыхала внизу, во дворе.
Мелькнула мысль: Август! – Теперь он снова придет – со своими заплывшими глазами, со своей пьяной веселостью. Из купеческого казино, как он говорит. Будет ее обнимать, целовать и в который раз пережевывать пресные остроты. Ей вдруг стало противно. Она вскочила, заперла дверь и прислушалась. Да, вот он идет. Она знала эти шаги. Он резко дернул за дверную ручку, затем постучал; еще раз; позвал ее по имени. Потом она услышала его ругательства. Он подождал еще мгновение. После этого, насвистывая, прошелся по комнате, и наконец она услышала, как он неуклюже спустился по лестнице. Он мог подумать, что она заснула, и отправился в свою комнату на покой.
Она вздохнула. В горле у нее пересохло. Она снова села на стул у края кровати. Она услышала, как во дворе распрягают лошадей. Грубые крики, потом женские голоса. Хихиканье. Она посмотрела на часы. Скоро одиннадцать. Так. Еще одна ночь – и что потом?
Потом опять будет утро, она позвонит нянечке. Чтобы та искупала и одела ребенка. Спустится к завтраку. Займется хозяйством, затем будет глядеть в окно на широкую фабричную крышу и зеленый глубокий пруд; и на другой стороне пруда будут громыхать машины и кричать люди – как всегда. И так не только завтра, но и послезавтра – и во все дни потом – всегда… У нее закружилась голова. Она закрыла глаза. Она чувствовала эту нескончаемость. И эта нескончаемость была серого цвета. Серого, как вспаханное широкое поле, на котором лежит осенний туман.
Ребенок что-то проговорил во сне. Потом проснулся:
– Мама, мама!
Клара поднялась.
– Спи! – сказала она коротко.
Она не увидела, как маленькие ручки тянутся к ней. Малышка заплакала.
Но мать подошла к окну. Она всматривалась в серую усталую ночь. Там лежал пруд, немой и без блеска; и луга по берегу были очень черными. Она не понимала, что же могло быть таким черным…
Плач ребенка становился слабее и постепенно снова перешел в спокойное дыхание.
Клара все еще смотрела в окно.
Идти ли ей теперь спать?
Собственно, ей хотелось забыться сном – по-настоящему сладким и долгим…
Может быть, сон – это и есть одно?
Она зашагала по комнате – из угла в угол. Ее била дрожь. У двери она остановилась и прислушалась. Все было тихо. Она осторожно повернула ключ в двери. На пороге она обернулась – боязливо и робко.
Потом она быстро побежала через переднюю к лестнице.
Вдалеке лаяла собака.
Она вздрогнула и – подождала. – Никого. Ничего. – И она стала машинально спускаться по темной лестнице – тихо-тихо…
Как же было темно!
Вдруг она засмеялась.
Теперь она знала, чем было это одно – то самое…
И она вошла в мельничный пруд.
Трезвучие
Весь мир покачал головой, когда доктор М… взял в жены восемнадцатилетнюю баронессу.
– Это нехорошо, – шептались умные люди, – ему почти шестьдесят, а ей?..
Были ли тогда правы эти умники?
Потом об этом на какое-то время забыли. Женитьба седовласого писателя состоялась, и злые языки быстро успокоились, когда М… со своей Аддой удалился в небольшое имение и стал недосягаем для оскорбительного наблюдения.
А сегодня его имя опять было у всех на устах. Новая пьеса М… должна была идти вечером на подмостках городского театра. Большие объявления бросались в глаза на всех углах. Имя автора было на слуху, и все говорило, что театр будет переполнен.
Однако умнейшие из умных еще с утра стали собираться на углах и на все лады обсуждали, чего следовало бы ожидать от драмы, если судить по ее названию. Название было достаточно выразительным:
«Трезвучие».
Огромные черные буквы нависали над списком действующих лиц. И каких действующих лиц! Он, она, друг дома…
Да, умники оказались весьма проницательными.
Второй акт, третья сцена:
Он (
Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты!
«Ново, прекрасно, сильно…» – общее мнение.
Однако умники поговаривали в кулуарах: «Странная, странная эта пьеса!»
– А ты видела, – шептал один молодой человек достаточно громко, – как бледен был М…, как он дряхл; как пусты и тусклы его глаза. Ада, напротив, – воплощение жизни. Супругу она уделяла мало внимания, зато непрерывно оборачивалась назад, говорила что-то – и смеялась. – В глубине их ложи сидел некий молодой человек. Никто его не знает.
– Странно, странно.
И кучки судачивших распались.
На следующее утро в газетах началась обстоятельная дискуссия о драме М… Но на последней странице самой влиятельной газеты мелким шрифтом было напечатано:
«Как нам только что телефонировали из С., сегодня ночью великий М… скончался от апоплексического удара. Это последнее печальное известие, несомненно, вызовет у всех ужас и сочувствие. Врачи, которым осталось лишь констатировать смерть одряхлевшего мастера, считают, что как раз радостное волнение вчерашнего вечера стало для него роковым. Как нам сообщили, М… после представления оставался в кругу своей семьи приблизительно до полуночи и радостно говорил об успехе своего произведения; кто бы мог предположить, что оно – его последнее “Трезвучие”».
Пьер Дюмон
Локомотив выбрасывал почти нескончаемый свист в синий воздух душного, тускло мерцающего августовского полудня – Пьер сидел со своей матерью в купе второго класса. Мать – маленькая подвижная женщина в скромном черном, клетчатом платье, с бледным добрым лицом и потухшими, печальными глазами. Офицерская вдова. Ее сын – едва ли старше одиннадцати лет малышок, в униформе военной школы.
– Вот мы и тут, – сказал Пьер громко и весело и снял свой скромный серый чемоданчик с сетчатой полки. Крупными прямыми казенными буквами на чемоданчике было написано: «Пьер Дюмон. 1-й курс, № 20». Мать молча смотрела перед собой. И теперь, когда малыш поставил поклажу на сиденье напротив, большие своеобразные буквы оказались у нее прямо перед глазами. Она, конечно, уже сотни раз читала эту надпись во время многочасовой поездки. И она вздохнула. – Она не отличалась чрезмерной чувствительностью и благодаря уже умершему, увы, капитану познакомилась с сущностью солдатской жизни и свыклась с ней. Но все же ее материнской гордости причиняло боль, что ее Пьера, маленького человечка, представавшего в ее сердце очень значительной личностью, низвели до какого-то номера. – № 20. Как это оскорбляло слух!
Между тем Пьер стоял у окна и рассматривал местность. Они почти прибыли на станцию. Поезд шел медленнее и громыхал на стыках. Снаружи скользили зеленые, покрытые травой насыпи, широкие пустыри и небольшие домики, где у дверей стояли, как стражи, огромные подсолнухи в желтых венцах. Но двери были такими маленькими, что Пьер подумал, что ему пришлось бы даже нагнуться, чтобы войти. – Вот уже и домики потерялись. – Замелькали черные, задымленные складские здания с густо зарешеченными слепыми окнами. Полотно дороги все расширялось, один рельсовый путь вырастал рядом с другим, и наконец они с громким шипением въехали в здание вокзала маленького городка.
– Мы под конец еще очень-очень повеселимся, мама, – прошептал малыш и порывисто обнял испуганную женщину. Затем он поднял чемодан и помог своей мамочке выйти из вагона. После этого с гордым видом подал руку ей, фрау Дюмон, но даже при своем небольшом росте она могла поместить левую руку лишь под мышку своему кавалеру. Слуга подхватил чемодан. Так они и шли по пыльной улице к гостинице, сквозь пышущий жаром полдень.
– Что будем есть, мама?
– Что захочешь, милый!
Поделиться книгой: