Богач Корах

— Что болит у тебя? Животик, головка? — встревожилась Орпа.

— Душа болит, матушка!

— Отчего это у такой молодой девицы душа болит? — удивился Корах.

— Я полюбила, и я любима, но нет надежды! — пролепетала Адаса и не сдержала рыданий.

— Утри слезы, бедняжка! — сострадательно воскликнула Орпа, протягивая дочери свой грубой ткани платок, — расскажи нам с отцом, кто он, твой принц?

— Он и вправду наследный принц, — пробормотала Адаса.

— Откуда он, где видалась с ним? — строго спросил отец.

— Он сын царя. Отец его правит страною, что возле Ханаана. Мы, кажется, направляемся в те самые края?

— В те самые, в те самые! А где видалась с ним, и что было меж вами? — не сдержала нетерпения Орпа.

— Гуляла с воспитательницей, отошли немного от лагеря, а тут охотники чужие. Во главе ватаги прекрасный юноша на коне. Увидал меня, глаза его загорелись, сказал, что полюбил с первого взгляда и хочет взять в жены. Но отец разрешит ему жениться только на царевне или дочери начальника над народом. Что мне делать теперь — не знаю!

— Как зовут того охотника? — полюбопытствовал Корах.

— Не успели познакомиться, — ответила, покрасневши, Адаса.

— Сколько лет Адасе? — обратился Корах к жене.

— Четырнадцать, отец нерадивый! — сердито бросила Орпа.

— Радивая матушка твоя знает, можно ли тебе, Адаса, замуж, — проворчал Корах.

— Ей можно! — выкрикнула Орпа, — отправляйся к себе, Адаса, нам с отцом надо кое-что обсудить — не для твоих ушей это!

Всхлипывая, девица послушно покинула родительский шатер. Супружеская беседа продолжилась, обретая конструктивные черты.

***

Корах с ясностью осознал, что не миновать ему наисерьезнейшего разговора с разбушевавшейся супругой. Он догадывался, куда подует ветер — не иначе Орпа станет подталкивать его к бунту против Моше и Аарона. Мысли эти приходили ему в голову и без подсказки жены, ибо он все чаще задумывался о необходимости исправить несправедливость судьбы. А тут еще и Адаса затесалась со своими бабьими причудами. Будет жарко. Предчувствие не обмануло Кораха.

— Корах, дорогой, ты ведь благородного происхождения, левит, не так ли? — задала невинный вопрос Орпа.

— Тебе это известно не хуже меня. Все цветные камушки, что мне, как левиту, подносят, себе на украшения прибираешь! К чему ты клонишь? — спросил Корах.

— К тому клоню, что тебя, левита, народ почитает. Обязан почитать.

— Допустим.

— У тебя богатства имеются несметные, верно?

— Я уж всё сказал тебе о своих сокровищах! Врут люди, раздувают из зависти, из комара слона делают!

— Так я тебе и поверила!

— Дерзишь, женщина!

— Богатство любят и уважают, а богатых боятся и спину перед ними гнут!

— Допустим.

— Ты у фараона был на хорошем счету, недаром награду от него получил!

— Ну-ну… Что ты этим хочешь сказать?

— А то хочу сказать, что в головах иудейских страх перед царем египетским до сих пор жив, стало быть, к тебе, как награжденному самим фараоном, отношение снизу, сбоку и сверху — трепетное!

— Допустим.

— Помнишь, Корах, рассказывал ты мне свой сон, будто внуки твои станут пророчествовать в народе?

— Было такое. Верю, будут у меня мудрые потомки!

— А ведь люди-то превозносят не только пророков своих, но и предков этих мудрецов!

— Допустим.

— А не заметил ли ты, любезный Корах, по-доброму ли наши иудеи-беглецы настроены к братьям Моше и Аарону?

— На твою проницательность рассчитываю, Орпа.

— Ропот поднимается в народе на вождей тонкошеих, не довольны жизнью люди!

— Допустим.

— А разве не любишь ты дочку нашу, Адасу? Не желаешь ей счастья?

— Люблю и желаю! Не меньше твоего, Орпа!

— Допустим.

— Что ты, женушка, всё твердишь допустим, да допустим!

— Это не я, а ты, твердишь, муженек!

— Допустим.

— Чтобы наша Адаса по любви замуж вышла, тебе надо сделаться начальником над народом. Сам ведь слышал!

— Допустим. Вернее, слышал.

— Всё к одному сходится, Корах! Оттесни негодного Моше, займи место его. Думай и борись! Борись и думай!

Глава 4

Обстоятельства, в которых оказались бежавшие от фараона иудеи, никак нельзя было назвать завидными. Египет, родина-мачеха, покинут, а Ханаан, родина-мать, хоть и рукой подать до него, да десятки лет терпеть надобно, покуда удостоятся беглецы войти в Святую Землю.

Почему счастливый миг возвращения отсрочен на столь долгое время? Да потому, что тяжело согрешили избранники Божьи в глазах Его, и сурово наказаны Им сорока годами скитаний в пустыне.

Помимо испытаний телесных, люди томились обреченностью на пытки духовные, ибо Господом была возложена на них архитрудная миссия — совершенно переиначить себя. Что может быть мучительнее самоперевоспитания собственной души?

Самим становиться иными и одновременно взращивать одухотворенное, проникнутое внутренним светом потомство — вот сверхзадача, поставленная перед незадачливыми грешниками.

Какое же воздаяние ожидало поколение беглецов? Награда их — быть погребенными в песчаной пустынной земле. Утешением и ободрением могла служить неколебимая вера в правоту Божьего замысла. Уместно сюда прибавить и новую гордость, что, возможно, возникнет от исправления порчи.

Люди жили с трагедией в сердце. Ясно и отчетливо понимали они, что не дождаться им сладкого мига возвращения на родину, ибо многим ли посчастливится дойти до конца пути длиною в сорок лет? Известно, однако, что даже сознающий свою обреченность на гибель, всё равно надеется на чудо в последний момент.

Из реляций разведчиков Святой Земли выходило, что не войти в вожделенный Ханаан без суровых боев и горьких потерь. Значит, и для потомков нынешних беглецов возвращение на родину не будет легким и бескровным. Вот почему невольно закрадывается подозрение, что опальные отцы испытывали мстительные чувства к более счастливым сынам.

Вышедши из Египта, не раз и не два вопияли иудеи: “Лучше нам служить египтянам, нежели умереть в пустыне! В Египте мы сидели у горшка с мясом, мы ели хлеб досыта, а пустыня уморит нас голодом!” Означали ли эти крики намерение беглецов вернуться? Навряд ли. Ясность вчерашнего дня казалась страшнее смутности дня завтрашнего.

***

Разговор с Орпой стал последней каплей, переполнившей чашу негодования Кораха. “Пора положить конец власти Моше и его братца! — убеждал себя Корах, — прочь трусливые сомнения, настало время действовать!”

“Почему не я, а Моше — начальник над народом? Моя казна тысячекратно полнее, чем у него! Кто богаче — того и власть! Разве не так ведется меж людьми?”

“Почему слово Божье несет иудеям некий Аарон? Потому что он брат Моше? Довольно с нас кумовства! Разве не левит я, чтобы по праву восседать на престоле первосвященника?”

“Соединение в одной воле двух властей — земной и небесной — да это же всеобщее и безмерное народное благо! Запросто удержу оба скипетра! Могучи мышцы, тверды кости, прочны суставы — таково тело мое. Ум полон великих замыслов. Угожу Господу, совладаю с чернью, насыщусь владычеством!”

“Одному мне с Моше не справиться. Нужны союзники. Люди уважаемые, чтобы чернь за ними потянулась. Из разных колен залучу пособников. Сам в народ пойду. Выражу сочувствие, проявлю понимание, раздам обещания. Глядишь, и понравлюсь — завидовать станут меньше, а доверять — больше!”

***

Весть о расправе над нарушителем законов субботы быстро распространилась в лагере беженцев. Враги Шломо, движимые разными мотивами — у кого что — жестоко казнили его, побив камнями. Торжествовал древний кровожадный обычай коллективного и публичного убийства.

Добровольные энтузиасты-палачи, то бишь поборники благочестия, ходили с гордо поднятой головой: “Мы сделали святое дело, мы — соль земли и небесное воинство, бойцы армии спасения веры!” — бодро говорили они себе и друг другу. Исполнители приказа Моше снискали одобрение и даже восхищение одних, зависть и недоверие других, презрение, а то и враждебность — третьих.

Корах решил, что подготовительный этап повстанческой кампании следует начать с визита в дом казненного Шломо. Соблюдая устав Божий, семья покойного сидела на полу — семь дней траура по усопшему. Даже Михаль, недужная вдова убиенного, нашла в себе силы встать с ложа немочи и усесться рядом с сыновьями-подростками, облокотившись спиною на камни холодного нетопленого очага.

— Соболезную. Мое сердце с вашими сердцами, — тихо проговорил вошедший Корах.

— Спасибо, добрый человек, отозвалась Михаль слабым голосом.

— Где волосы твои, добрый человек? Тебя обрили разбойники? — робко осведомился старший отрок.

— Пожалуй, что разбойники, да только не те, о которых вы подумали, — ответил Корах с намеком на новые расспросы.

— Как звать тебя? — тихо проговорила Михаль.

— Корах я.

— Тот самый богач, у которого несметные сокровища в пустыне спрятаны? — недружелюбно спросил отрок.

— Не верьте злым слухам. Я вовсе не так богат, как обо мне враги болтают. А вы-то уж точно знаете, на что враги способны!

— Ты левит, Корах, — заметила Михаль, — и обрили тебя, потому как предстоит тебе службу в скинии нести.

— Не скрою, так и будет. Я подниму людей на молитву за спасение бедных. Я друг народа, не сомневайтесь во мне!

— Объясни нам, друг народа, разве правильно отца казнили? Ведь он преступил закон субботы для спасения души — наша матушка умерла бы без тепла! Стало быть, ничего он не нарушил! — со слезами на глазах произнес старший отрок.

— Ты прав, мой мальчик! Это Моше преступил закон Господа. Хочет он беспощадной жестокостью своею удержать власть над племенем. Не выйдет! Я стану первосвященником и докажу народу, как бесконечно добр наш Бог!

— Когда это еще случится? — всхлипнула Михаль, — а сейчас-то как мне самой жить, как добывать пропитание для малых детушек?

— Мне кажется, хворь твоя отступает, не так ли? — спросил Корах.

— Не имею я права на недужность! — ответила Михаль, — минуют траурные дни, и возьму в руки соху и серп.

— Бог в помощь семейству твоему — провозгласил Корах, — я не забуду ни о тебе, ни о детушках твоих. И других вдов и сирот я не оставлю без милости. Вспомни, ведь не только враги, но и друзья были у Шломо. Расскажи друзьям обо мне. Пусть они и моими товарищами станут. Если много нас соберется, мы свергнем жестокого Моше и вернем иудеям радость и надежду. Набирайся сил Михаль. К вечеру посыльный мой принесет в твой дом хворосту, хлеба и сыра. Пока прощайте.

***

Неподалеку от шатра Кораха разместились походные прибежища беглецов из колена Реувена. Еще в египетские времена наш герой знавал некоторых из этих людей: скажем, Датана, Авирама, Бен Пелета. Сейчас в пустыне Корах жил с ними по соседству.

Корах знал о настроениях в колене Реувена. Кое-кто из верхушки был решительно не расположен к власти Моше и Аарона, полагая последних земными узурпаторами, а не небесными посланцами. Якобы эти два брата, то ли по деспотичности своей, то ли по неразумию, обрекли иудеев на многолетние страдания в пустыне. Простой же народ реувенский верил словам повелителей и не обременял себя сомнениями. Лояльность освобождала от труда думать.

Не следует упускать из виду и того, что антагонисты сильных мира презрительно относились к колену Левия, ибо завистливые очи недовольных не могли равнодушно взирать на несправедливое, по их мнению, отделение десятины левитам. Из этого факта следует нетривиальность задачи, которую поставил перед собой Корах, вздумавший привлечь на свою сторону Датана, Авирама и Бен Пелета.

— Мир вам, лучшие люди колена Реувена, — отчеканил Корах, входя в шатер, — рад, что застал вас всех троих вместе!

— Мир и тебе, незнакомец, — произнес Датан.

— Проходи, садись, будь гостем, — дружелюбно добавил Бен Пелет.

— А кто ты таков, пришелец? — спросил Авирам.

— Побойтесь Господа, вы забыли вашего старого египетского знакомца? — недоуменно воскликнул Корах.

— Господа мы боимся, — ответил Датан, — а тебя не знаем.

— Или не узнаём, — заметил Бен Пелет.

— Не скрывай от нас имя свое, коли ты друг нам, — потребовал Авирам.

— Корах я!

— Кораха-то мы помним, — сказал Датан, — но где же густая борода твоя?

— Обрили ее! — крикнул Корах.