Честное рядовое

Как-то ночью во время перекура мы лежали на тёплом бетоне (он остывает к пяти утра), луна была — круглее не придумаешь, и Боря рассказывал о службе до моего призыва. По сравнению с тем, что раньше, сейчас здесь курорт. Асфальты, бетоны, казармы — всё это проложили и построили сами солдаты. Нет такого объекта, где бы он не работал. Рассказывал, не хвастаясь, а как-то тихо удивляясь тому, что столько сделано.

И дедовщина, по его словам, была в ту пору другая. Страшная.

— Я тогда решил, стану «дембелем» — никогда так по-сволочному не буду гонять молодёжь, как меня гоняли.

Странное у него лицо. Грустное, но с какой-то дурашливой иронической улыбкой. А родители — учителя.

В речах бесстрашен и ничего не стесняется:

— Чего это меня опять в начкары? Сегодня Сугоняка. Я его боюсь — он меня в караулке буханкой побил…

Любимое присловье:

— Пусть ругают, пусть. Лишь бы не били.

Любопытно, что о «Подростке» Достоевского речь у нас с ним так и не зашла ни разу.

— Знаешь… — признался он мне однажды (было это, по-моему, во время дренажных работ по отводу воды в овражек). — Мы долго к тебе приглядывались и одного не могли понять… Почему ты не стучишь?

Удивление было настолько сильным, что я даже не смог оскорбиться.

— Боря… — растерянно сказал я, опершись на лопату. — А что… во мне есть внешне… что-то такое… стукаческое?

— Но у тебя же высшее образование, — напомнил он.

Вон оно что! Действительно, как-то даже неловко получается. Развалил к чертям всю концепцию. Высшее образование — и вдруг не стукач.

Отрывок № 11

В упор не помню, как мы подружились с Марасановым. Кажется, он резко подошёл ко мне в казарме и отрывисто задал какой-то неожиданный вопрос. Впрочем, других он и не задавал. За глаза его дразнили философом. Но только за глаза. Во-первых, «дембель». Причём, пришлый — откуда-то с Памира. Во-вторых, дикая физическая сила. Житейски хитёр и наивен одновременно. Правильные крупные черты лица. Очки. Но слово «очкарик» — под запретом. Когда он их снимает, шутнику становится не по себе.

В отличие от Бори Котова досуг ему не страшен. Есть чем заняться. Ефрейтор Марасанов изучает жизнь.

Вот он заметил у меня фотографию.

— Жена?

— Жена.

— Дай посмотреть.

Даю. Смотрит. Долго смотрит. Думает.

— Знаешь, я твою жену представлял совсем по-другому.

Возвращает фото. Целый день молчит, что-то там про себя обмозговывает. Наконец подходит.

— Слушай, Женя, а тебе с ней легко жилось?

— Мне без неё тяжело живётся, Володя.

Вновь задумывается. Всё это для него очень серьёзно. Кстати, убил меня фразой: «Что мне в тебе нравится — это простота». По-моему, он первый до такого додумался. В некотором роде пионер.

— Завидую, — изрекает. И удаляется.

Позже выяснилось, что о моей семейной жизни Володя расспрашивал не просто так, — самогó невеста ждала на «гражданке». Уйдя на дембель, он пришлёт мне письмо. Дождалась. Редкий, чуть ли ни единственный на моей памяти случай.

* * *

Иногда, правда, может скроить глубокомысленную мину и такое загнуть, от чего иного, глядишь, и столбняк хватит. К примеру: «Знаешь, по-моему, конечная цель человека — бессмертие».

(Уж не с этой ли фразы завязалось наше знакомство?)

Полагаю, он пытался таким образом выйти на одну со мной волну, показать, что диплом дипломом, а и мы-де тоже не лыком шиты. Воистину, так.

Одно лишь то, что ефрейтор Марасанов составил и держит в голове картотеку на всех интересных, по его мнению, людей дивизиона, ошеломляло. Мало того, он в каждом, представьте, подозревал хорошего человека, искренне считая, будто грязь и дерьмо — не более чем внешний слой, а под ним — нечто светлое и настоящее.

Очень потешно досадовал, если ничего такого не обнаруживалось.

Невероятная личность. Особенно на фоне группы дивизионов «Тантал».

Вежлив, даже застенчив, но так только кажется. На самом деле азартен и редкостный проходимец.

Возвращается из самоволки, ему говорят:

— А тебя комбат искал.

Марасанов исчезает на пару часов, приводит себя в порядок — и предстаёт перед комбатом трезвенький, чистенький. Уставной.

Начинается поединок двух интеллектов.

— В самоходе был?

— Никак нет, товарищ майор! Робу на запруде стирал. Сохнет сейчас на позиции — могу показать…

С одной стороны, не родился ещё тот самовольщик, которого не смог бы расколоть «дед» Сапрыкин. Хотя, с другой стороны, не родился и майор, способный расколоть ефрейтора Марасанова с помощью косвенных улик.

Тем более что роба и впрямь сохнет на позиции.

Допрос с пристрастием долог, громок и бесплоден. Наконец комбат видит, что ни хрена не добьёшься, машет рукой и, плюнув, уходит. Нет, он, конечно, может взыскать и без чистосердечного признания, но это, согласитесь, как-то не совсем по-спортивному.

А Марасанов тревожно задумывается. В душе неприятный осадочек. И некий бесёнок подбивает изнутри на озорство.

На следующий день:

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Ну?..

— Товарищ майор, я вам вчера соврал. Я в самоходе был.

Долгое недовольное молчание. Комбат, покряхтывая, берётся за козырёк и сдвигает его ещё на миллиметр ниже.

— А то не был, что ли? — сердито отзывается он наконец. — Иди работай…

Из этого вовсе не следует, что «дед» Сапрыкин у нас добренький.

Прибыл из карантина этакий долговязо-нескладный щеночек. И глаза у него щенячьи, и фамилия — Левша. Воспитан бабушкой, привык, чтобы жалели. Хромает. Ждёт сочувствия.

Комбат: «Что хромаешь?»

Левша (страдая): «Сапогом натёр, а потом шпалу на мозоль уронил».

Комбат: «Вот тебе один наряд за то, что сапогом натёр. Вот тебе другой наряд за то, что шпалу на мозоль уронил».

Это, я понимаю, педагог!

Отрывок № 12

Вот загадка — в княжеской иерархии Древней Руси почему-то бытовал вполне современный мне казарменный жаргон: «деды», «сыны», «сыновцы»… Может, прав Пушкин — и не было у нас никакого феодализма? А была самая обычная дедовщина, просто не знал тогда этого словца Александр Сергеевич.

Корпел я однажды над повестью, где в качестве персонажа участвовал некий уголовник, и понадобился мне словарь блатной музыки. Открыл я его и слегка оторопел, сразу же наткнувшись на несколько древнерусских слов: «смага», «сквара», «мисюрка»… В литературном языке все они повымерли, а в лагерном жаргоне остались. Вот я и думаю: а ну как с дедовщиной то же самое?

В группе дивизионов «Тантал» семейная терминология распространялась не только на нижних чинов, но отчасти и на офицеров. Сапрыкин, само собой, «дед», а начштаба подполковник Ляхович — «папа».

Оба, кстати, друг друга недолюбливали. Причиной, скорее всего, была элементарная ревность: подполковник (сам в прошлом командир какого-то там дивизиона) тоже очень любил строить, каковой возможности его теперь лишили.

Бывший боксёр-тяжеловес, говорил он несколько в нос (неоднократно проломленный), чем внушал личному составу особый трепет.

— Ну кто так строит? — презрительно гнусил он. — У меня в дивизионе перед тем, как стройку начать, свинью кололи…

В минуты бешенства «папа» терял голос — и это было ещё страшнее.

Отрывок № 13

Оказывается, Марасанов не читал Гашека. А дома «на гражданке» у нас имелся лишний экземпляр «Похождений». Попросил жену прислать. Прислала. И Марасанов понял наконец, как надо жить.

— Слу-шай! — с уважением говорил он. — А Швейк-то гений! Прикинулся идиотом — и никаких проблем…

Ну и, понятно, загорелся мыслью воплотить теорию в практику — такой уж темперамент.

Сидим в курилке и, как несложно догадаться, курим. Подходит лейтенант, фамилию которого я забыл. Помню только, что был он похож на повзрослевшего моего двоечника Сашу Экка — такой же маленький, рыжий, зеленоглазый. По слухам, угодил на «Тантал» прямиком из кремлёвских рот. Что-то, видать, натворил, а может, росточек подвёл. Печатал шаг на плацу — бесподобно, но больше ничего не умел — всё ушло в строевую подготовку.

И вот, стало быть, подходит он к курилке. Достаёт сигареты.

— Встать! — рявкает Марасанов. — Смирно!

Немая сцена. Окурки останавливаются на полдороге к приотворившимся от изумления ртам. Все смотрят на ефрейтора, потом на лейтенанта, потом снова на ефрейтора.

— Встать, вам говорят! Вы что, не видите, кто к нам пришёл?!

Лейтенант смертельно на него обиделся и наябедничал комбату. «Дед» Сапрыкин, встретив Марасанова, был, как всегда, лаконичен:

— Два наряда вне очереди.

— За что, товарищ майор? Старший по званию подошёл — положено по Уставу приветствовать…

— Ты ещё со мной тут дурака поваляй! «За что…»

Ефрейтор Марасанов исполнен уныния. Вечером сидим на дюралевом приступочке ангара, опять-таки курим.

— Не вышло, — сетует он. — Все уже знают, что не идиот. Никто не поверит. Эх, раньше бы…

Отрывок № 14

Неподалёку от входа в наше подземелье с недавних пор зияет неглубокая квадратная выемка метра этак три на три. Изнутри она уже снабжена опалубкой, дно присыпано щебнем. На краю, свесив ноги, перекуривает военнослужащий, чьё звание угадать довольно сложно, поскольку из амуниции на сидящем лишь ботинки, трусы и панама с вызывающе промятой тульёй.

Но он не сачкует — он мыслит. Точнее — подсчитывает причины, по которым (с одобрения комбата) взялся отлить из бетона такую курилку, чтобы не уступала в плане монументальности всему остальному.

Итак:

Пока буду строить, освою бетонные работы. Глядишь, и сварку тоже. Всё равно заставят что-нибудь делать. Так уж лучше в охотку. На позициях я сам себе хозяин. Хожу в чём хочу. В казарме лучше не появляться — там рядовой Горкуша. Комбат любит дерзкие проекты…

Добравшись до двадцать первого пункта, считать бросил — дальше перебор. Но про себя решил: отныне перед тем, как что-либо сделать, буду прикидывать число причин. Если меньше трёх — ну его на фиг…

Выяснилось, однако, что до осени отлить в бетоне курилку не получится — не из чего. Только в ноябре, когда будем доводить до ума третий капонир. Жаль, однако податься некуда! Ограничился тем, что врыл по центру асбестовую трубу в пол-обхвата, на которой потом будет крепиться рама для масксети (а то, не дай бог, американский спутник-шпион подсмотрит, как мы там перекуриваем). В идеале, конечно, надо бы четыре трубы потоньше — как раз по количеству углов, но ничего другого нигде украсть не удалось.

Настала осень.

«Дембеля» дембельнулись, а из карантина прибыло пополнение. Дали мне в помощь двух унылых «шнурков», вручил я им носилки, послал за раствором к третьему капониру, сам вооружился мастерком. Помня заветы старшего сержанта Котова, с молодыми решил обращаться нежно и бережно.

И что ж я получил от них взамен благодарности? Зажрались, суки! Кровь пьют шлангами! Хрящ за мясо не считают! До капонира — рукой подать, а их ждать замучишься. Бредут, путаясь в новеньких долгополых шинелях, и личики у обоих трагические. Один, помню, при мне такое ляпнул…

— Думал, в армию иду, а попал на каторгу.

Я аж остолбенел. Даже ответить ничего толком не смог. Стою с мастерком в руке, уставясь в узкие спины удаляющихся в сторону капонира сачков. Вконец оборзели — едва ноги переставляют!

Внезапно пасть моя широко разевается и сама собой исторгает зловещий дембельский рёв:

— Бя-гом!..

(Звук «г», естественно, исторгается на украинский лад.)

Содрогаюсь от омерзения, а «салабоны» подпрыгивают в страхе — и бегут с пустыми носилками трусцой.

Потрясён собственным поступком. Вечером нетвёрдой рукой заношу в блокнот:

«В каждом человеке до поры до времени спит сержант».