Королевская канарейка (СИ)

Нда, удивительным образом довелось мне воспользоваться прочитанным. Мужик действительно верит и желает моей смерти, но сам умереть не хочет, отмороженного эльфа боится. И священник с Воронёнком тут же ушли, а градоначальник остался и довольно долго беседовал с Леголасом в другой комнате. Я сочла, что обувь достаточно намокла, и вынула ноги из тазика. Произошедшее угнетало и заставляло нервничать, и я напряжённо бегала по комнате, оставляя мокрые следы. В окно, выходящее во внутренний двор, ничего интересного видно не было, никакие сомнительные звуки тоже не раздавались, слышно было только увещевающий голос градоначальника и высокомерные ответы принца. Вздыхающий, но вроде бы слегка успокоенный градоначальник спустя минут двадцать от эльфа вышел и, бросив на меня заинтригованный и опасливый взгляд, исчез.

Следствием этого разговора было то, что я побывала в городе и увидела гномий банк.

Как я поняла, Леголас в городе был один и не хотел оставлять меня без присмотра, поэтому взял с собой. Прогулка была недолгой — через квартал от дома градоправителя стояло основательнейшее здание этого самого банка. Уважительные гномы после недолгих переговоров отдали принцу мешок размером с жирного гусака, и эльф отправился обратно, помахивая им. Градоправитель встречал на входе, и Леголас тут же протянул мешок ему. Радостное изумление лишило градоправителя осторожности. Он этот мешок принял и тут же был утянут на пол его тяжестью, только бухнуло. Эльф спросил что-то, спокойно и насмешливо. Градоправитель, и на полу не растерявший хорошего расположения духа, ответил обнадёживающе, после чего мы вернулись в те две комнаты, из которых вышли, а он в это время сзывал слуг, чтобы, подозреваю, отнести мешок обратно в банк.

Итак, как я поняла, за меня заплатили золотом — причём по живому весу практически. Интересно, что от меня нужно эльфам?

5. Самый лучший день

какой хороший день сегодня

спокойствие и тишина

я б этот день засунул в банку

и в дни плохие доставал ©

Я чувствовала, что сегодняшний день для меня последний в этом городе, отчего и без того свежее и прекрасное утро становилось лучше. Стояла рядом с Леголасом, витиевато прощавшимся с хозяином, и смотрела на толпу народа во дворе — все высыпали поглазеть на проводы. За нами приехал один эльф, зато лошадок было пять. Видно, о заводных позаботились. Когда мы спустились во двор, Леголас указал на него и произнёс: «Ганконер». Меня же ему представлять и вовсе не стал. Стараясь не смущать и не быть смущённой, я аккуратно рассматривала Ганконера: не думала, что на свете может существовать настолько ослепительная совершенная красота. Чёрные волосы до плеч, несколько сумрачное бледное лицо и глаза, как чёрные звёзды. Он статуей сидел на коне — только кивнул в мою сторону, когда представляли, чем полностью подтвердил мои сведения об эльфийской спеси и отстранённости. Он был не здесь, и с равнодушным каменным лицом смотрел поверх голов. А народ, конечно, пялился, да.

Леголас подвёл светло-серую кобылу; я погладила её, угостила запасённым на этот случай хлебушком и с удовольствием убедилась, что животное добродушно до малохольности. Хорошо. Опыт моего общения с лошадями ограничивался парой уроков на манеже и несколькими прогулками в лесу. И я никогда не ездила без седла, а эльфы, цобаки, оказывается, ездят! Что ж, как гласит пословица, записанная Далем: «Без позору рожи не износишь». Я и со стременами-то на лошадь залезть не могла, мне чурбачок подставляли, а чурбачка в окрестностях не видно, эхехе. И лошадка, господи, какая она высокая, когда рядом стоишь! И живая ведь — не факт, что будет стоять столбом, пока я не неё взгромождаюсь. Повздыхала, уткнувшись в тёплый лошадиный бок, привыкая к мысли, что сейчас придётся делать; повернулась к Леголасу, чтобы попытаться донести до него сию скорбную весть, и увидела, как принц эльфов опускается на колено и подставляет сложенные лодочкой руки.

Я никогда не забуду этот день. Как он улыбался и сиял глазами, и делал всё так, как будто иначе невозможно. Толпа так не считала, судя по тому, как изумлённо всколыхнулась и ахнула. Я тоже изумилась, но стоять с раскрытым ртом было бы совсем ужасно, поэтому собралась с духом и ступила на подставленные руки, подспудно боясь упасть и представляя, как будут смеяться все эти добрые люди. Да-да, «…и сразу все забудут, как гордо я ходил, но долго помнить будут, куда я угодил»)

Но нет. Вознеслась, как пушинка. Вспомнила, как упал градоначальник под весом мешка, которым эльф непринуждённо помахивал — ну да, сила-то нечеловеческая. Нежность и хрупкость этого мальчика — видимость. Сам он на коня взлетел, как невесомый зелёный лист, в честь которого был назван, и на спине у него «околел в седле», как говорят казаки. Седла, конечно, не было, но с лошадью он сливался в одно целое.

Всё, что случилось после, всё, что я видела и делала, проходило сквозь призму пережитого в это утро, светлее которого не было в моей жизни. Каждый мой нерв, как елеем, был смазан ощущением ладоней бессмертного, обхватывающих ступню и вскидывающих меня — вверх-вверх-вверх; и взлёт как будто не прекращался. Я простила этому миру всю пережитую гнусь и перестала ощущать себя ничтожной и осквернённой. Это вот как волочёшься по дну заиленного пруда с гирей на ноге и веришь, что жизнь такая, и терпишь её кое-как; а потом вдруг гиря отцепляется, и ты всплываешь, как пузырёк воздуха; видишь небо и понимаешь, что ты частичка света, а не грязный несвободный мертвец.

Лошади шли рысью, цокая по камням мостовой, и я думала, что аккуратнее надо быть с моей лошадкой: постараться не бить ей попой по спине и избежать потёртостей. В целом держалась гораздо лучше, чем от себя ожидала, и ощущения от езды без седла нравились: тепло лошади, её дыхание, работа мышц — это приятно. Управлять ей не требовалось, я просто придерживала поводья — кобылка сама следовала за другими конями.

Проехали мимо центральной площади, маленькой и уютной, если не считать помоста в центре с торчащим оттуда столбом, окружённым вязанками хвороста. Этот перформанс потихоньку разбирали, сгружая хворост в телегу. Я поняла, для кого готовился несостоявшийся костёр, но не сильно впечатлилась и смотрела без интереса — была впечатлена другим.

Перформанс на выезде из города впечатлял сильнее: там собралась довольно-таки агрессивная толпа с Воронёнком во главе. Кричали, размахивали руками перед лошадиными мордами. Впрочем, лошадки вели себя спокойно. Я заметила, что принц уже положил руку на эфес и готов был проломиться сквозь толпу, но увидел бегущих от ворот стражников и остановился — решил подождать, пока те наведут порядок.

И тут оно случилось. Я почувствовала это, как очень странное движение воздуха за спиной; как прикосновение холодных пальцев к затылку; как лёгкий страшный укол в сердце. Обернулась: за мной в воздухе висел арбалетный болт, как раз на уровне груди. Не знала, что делать, и просто смотрела, как отстранённо-холодный Ганконер протягивает руку и достаёт болт из воздуха, превратившегося в вязкий кисель. После чего события начинают развиваться весьма бодро: Ганконер выкрикивает что-то в сторону, откуда болт прилетел — и с крыши здания недалеко от нас с воем падает горящий человек; я понимаю, что это был стрелявший. Ганконер, держа болт в руке, оборачивается к толпе, заворожённо на него смотрящей; голосом, шуршащим, как змеиная чешуя, как безжизненный песок, шепчет над ним и разжимает пальцы. Болт, вися в воздухе, поворачивает жало из стороны в сторону, вызывая вздох изумления и ужаса у присутствующих. Медленно, по-прежнему водя жалом и иногда останавливаясь, приближается к Воронёнку и замирает напротив, почти уткнувшись ему в глаз. Тот смотрит со страхом, набирает было в грудь воздуха, чтобы закричать, но не успевает: Ганконер молча вытягивает руку в его сторону, и Воронёнок начинает усыхать на глазах. За несколько секунд он сморщивается, как гнилое яблоко, и крик нейдёт из его разинутого рта. На мостовую с тихим стуком падает совершенно неопознаваемый комок, и этот звук мешается со звяканьем упавшего рядом болта.

Всё-таки поразительно, как Воронёнок с упорством, достойным лучшего применения, бегал за ненастоящей ведьмой, и таки наскрёб себе на встречу с всамделишным чернокнижником. Интересно, как они будут его хоронить? Из города мы выезжали в гробовой тишине, провожаемые потрясёнными, полными неподдельного страха взглядами. Я бы, может, тоже потряслась, но тепло и радость жизни окутывали меня, как броня, и я всё это относительно спокойно пережила.

Однако Ганконер был полон сюрпризов: когда мы немного отъехали от города и остановились на взгорке, поросшем багульником, он спрыгнул с коня, и я удивилась его внезапно оттаявшему лицу, с которым он посмотрел на меня. И удивлялась дальше, когда видела, как он срывает веточку уже подмёрзшего предзимнего багульника, и в его руках она расцветает, пронзительно-розово и трогательно. Страшный колдун протягивает её мне, что-то торжественно и радостно говоря, с просветлевшим лицом. В этой речи я разобрала только своё новое имя. Смутилась. Поблагодарила его, как смогла, за спасение; восхищённо приняла веточку и воткнула в волосы — в руках держать было невозможно. И он явно обрадовался реакции на подарок, и окончательно оттаял. Как я поняла, в городе он был сконцентрирован на постоянном удержании щита — ждал пакостей, а в лесу расслабился немного.

Сильно расслабляться не получалось: когда мы проезжали место, где городские воины перебили орков, напряглась не только я, но и эльфы. Они озабоченно переговаривались, и я поняла, что слово «Урх» — это название орков на синдарине и что они опасаются нападения. Дальше передвигались быстрой рысью, молча, и Леголас держал лук в руках. Через несколько часов лес кончился, и началась степь со вкраплениями редких рощиц. Было ещё светло, когда Ганконер приостановился и решительно указал на видневшуюся немного левее рощицу на небольшом холме. Мы весьма целеустремлённо на этот холм поднялись и обнаружили в центре рощи несколько камней, похожих на выпирающие из земли клыки, с кострищем между ними. Ганконер соскочил с коня, обошёл поляну и утвердительно кивнул Леголасу. Когда я поняла, что здесь мы будем ночевать, облегчённо перекинула ногу через круп лошадки и скользнула вниз, едва не упав, — онемевшие от непривычного напряжения ноги подламывались. Хотела помочь, чем смогу, но поняла, что могу только лечь. Впрочем, от меня ничего и не требовали.

Леголас занялся лошадьми: моментально освободил их от скудной сбруи и мешков, обтёр тряпочкой и нацепил на морды торбы с овсом. Не привязывал, видно, у эльфов лошадки не убегают. Осматривая спину моей лошади, взглянул на меня с одобрением: мне удалось не покалечить животное. Другой вопрос, что чувствовала я себя деревянной, и всё болело.

Ганконер был занят иным: вдумчиво, с наговорами отсыпал круг вокруг кострища каким-то порошком.

Костёр Леголас развёл из сушняка, натаскав его из рощицы: много, на всю ночь. Сходил с котелком к ручейку и поставил воду греться, после чего дошла очередь и до меня. Я же за это время только в кустики сходила. Прислушиваясь к себе, с удивлением поняла, что бёдра болят, но не натёрты, и лошадиным потом одежда совершенно не пахнет. Всё-таки, высокие технологии производства тканей у эльфов: не мнётся, не пачкается, не вбирает запахи; греет и защищает. Поздняя осень, а у меня за день замёрзли только нос и руки. Решила, что достаточно здорова и в помощи не нуждаюсь, но Леголас спокойно настоял, чтобы я легла на расстеленное одеяло с наваленным под него лапником, и начал гладить мне ноги, разминая их и поднимаясь всё выше. Хорошо хоть через одежду; но всё равно смутительно. Ладони его были теплы и ласковы, и жар пронизывал мышцы в месте прикосновений. Боль и окостенение прошли, как и не было их, и я обрела интерес к жизни, в частности, к еде. Из еды был отвар подмёрзших ягод шиповника с какими-то ещё травками и лембасы. Наконец-то попробую знаменитый хлеб эльфов! Какое событие! Как говорится: «Алиса, это — пудинг! Пудинг, это — Алиса!». Я с трепетом приняла из рук эльфа сакральную еду, развернула листья и укусила. Ну что: сухарь сухарём. Что ж, видно, как сказочную прекрасную еду это воспринимали люди, покинувшие чертоги эльфов ради выполнения миссии, и в безнадёжном страшном путешествии сухарики были напоминанием о том, что есть в жизни свет и красота. Понимаю.

Но также я поняла и то, что сосиськи с маянезиком, эта пища богов, остались в прошлой жизни, и немного скорбела по этому поводу, запивая сухарик кипяточком с травками.

Смеркалось. Ганконер есть не стал, и, закончив отсыпание круга вокруг нас с Леголасом, сам в круг не вошёл. Сел, привалившись спиной к каменному клыку, и надел на глаза чёрную глухую повязку. После чего достал из мешка короткую трубку, на ощупь набил её непонятной волокнистой субстанцией и, опять же, непонятно как, но она затлела. Удивилась: эльфы же, как я читала, не курят и плохо переносят табачный дым. Впрочем, когда Ганконер затянулся, я принюхалась и поняла, что пахнет отнюдь не табаком, а потом и испугалась: вся его фигура потемнела; он почти слился со скалой, и только тлеющий огонёк трубки освещал красноватым тревожным светом отчуждённое лицо, как я понимала, великого эльфийского шамана. Испугалась ещё больше, когда от него начали расползаться чёрные тягучие тени. Начала в них вглядываться: услышала неприятные потусторонние шепотки, становящиеся всё громче, и тут же очнулась от того, что Леголас встряхнул меня за плечо. Он что-то успокаивающе говорил: я поняла, что шаманство не причинит нам вреда, но вглядываться и вслушиваться не надо, а надо лечь и поспать.

Было очень страшно и одиноко, и я подвинулась поближе к эльфу, облегчённо вздохнув, когда он обнял меня. Мы ещё посидели у костра, смотрели на огонь, отвернувшись от шамана, а потом Леголас лёг и потянул меня к себе, заворачиваясь во второе одеяло. Как-то так сложилось, что я люблю прикосновения к себе только в двух случаях, полностью отражённых в анекдоте: «Если вы ко мне прикасаетесь — или у нас секс, или вы кот. Во всех остальных случаях не трогайте меня, пожалуйста». При всём восхищении принцем, мне и в голову не приходило, что мы можем быть близки таким образом — мы же совсем разные, как можно даже думать об этом! Но тепла очень хотелось, и, я полагала, что эльф, высоко ценящий личное пространство, может быть, гораздо более, чем я, тоже мёрзнет или в доброте своей хочет погреть и утешить меня, и прилегла рядом. Проваливалась в сон, благостно жмурясь на огонь и думая, что прикосновения эльфов легки и необидны, и ощущаются, как шёлк, как сталь, как солнечный жар.

6. Дурочка с маком

я слишком много повидала,

чтоб близко к сердцу принимать развод,

потерю сбережений

и даже собственную смерть ©

«Глупую до невозможности девочку посыпать маком и пообещать ей всё, что захочет. Съесть счастливую» © Григорий Бенционович Остер. «Книга o вкусной и здоровой пище людоеда».

Муж бывший, пущай ему не икается, оченно любил выезжать на природу с клубом «4×4», джиперами то бишь, и езда эта не прекращалась в течение всего года — и по морозу, и по грязям, и по хлябям. Ради них-то всё и затевалось. А ночёвки в лесу начинались с конца апреля. Хорошо помню, как первого мая ночью так и не смогла уснуть от холода в палатке, а идти к костру, у которого мужики травили байки — не хотела. Да, муж был наивен, близорук и чёрств, а я скрытна и застенчива, да ещё и росла-росла и выросла, и заскучала с ним. Как про развод вспомню, так до сих пор отголосок той эйфории ощущаю и стыжусь этого немного. Житие мое.

А, так это я к чему: засыпая в конце ноября у костра под тоненьким одеялом, ждала я, что спать буду урывками, просыпаясь от холода, и к утру окажусь невыспавшаяся, безнадёжно продрогшая и окостеневшая, но хотя бы не обиженная ни на кого, это ж не путешествие для развлечения бесящихся с жиру городских менеджеров, чающих почувствовать себя «типа мужиками». Необходимость в дорогу гонит, очевидно же.

Проснулась только с рассветом, выспавшаяся, отдохнувшая, и никакие ветки меня в бока ночью не кололи. Изумительно. То ли одеяла эльфийские такие прекрасные, то ли сами эльфы. Надеюсь, следующей ночью меня тоже погреют, если на улице ночевать придётся — непохоже, чтобы места, кишащие орками, изобиловали поселениями, в которых можно остановиться.

Оба спутника не спали: Леголас возился с лошадиной сбруей, Ганконер сидел у костра. Вот он явно не выспался, и был похож на несчастную нахохлившуюся ворону. В руке держал бокальчик с горячим чем-то и прихлёбывал.

Моё пробуждение эльфов так обрадовало, как будто солнце взошло — а могло и не взойти. И мне тут же организовали травяного кипяточку с сухариком (всё-таки не делают первородные из еды культа, эхехе) и новый цветок в волосы взамен увядшего. Пока в руках Ганконера расцветал дикий шиповник, я узнала, что цветок — это «блод», и поняла, что имя, которым они меня называют — «Блодьювидд» — похоже, «цветочное». Ганконер с цветком подошёл поближе и взглядом спросил, можно ли воткнуть его в волосы. Я смутилась, но кивнула, и он этак с благоговением, с праздничным лицом, задержав дыхание, это сделал. И да, прикосновения эльфов легки и приятны. Удивительно. Как-то с детства всякая тактильность с противоположным полом была для меня скорее неприятна — они всё норовили схватить с грубостью, за редким исключением, что, конечно, способствовало компрометации этой самой тактильности в моих глазах. Телу не нравились прикосновения. А эти прикасаются — и ничего, никакого отторжения. Светлые эльфы такие невероятные существа)

Сидя у костра с чайком, думала всякое. Вот куда и зачем меня везут? Чем обусловлено такое трепетное отношение? Что им нужно? Всё-таки плохо жить без языка, ничего не спросишь. Оно понятно, что язык — инструмент лжи — а всё-таки. Хоть что-то бы узнала. А так только и остаётся, что мило улыбаться, да пытаться побыстрее обучиться.

Хотя в безъязыкости для женщины есть своё очарование. Знала человека, мечтавшего о немой прекрасной филиппинке) И сама как-то раз поиграла в немую — целый день делала вид, что не умею разговаривать. Просто так, понять ощущения. Могу сказать, что, когда начинаешь изъясняться с обществом посредством жестов, оно резко добреет. Смотрят с сочувствием, трепетно пытаются понять — и понимают! В магазине продавцы очень внимательны. Водитель машины, которую я поймала, и, написав адрес на бумажке, показала, что говорить не умею, был удивительно добр и неагрессивен, правда, очень много рассказывал про себя, свою жизнь и перспективы. И телефон оставил. Наверное, чтобы я позвонила и помолчала в трубку) Так что немая женщина наверняка успешна на брачном рынке, особенно, если красива. И да, в мире людей я любимица Венеры, что уж там. Но объяснять хорошее отношение эльфов к себе красотой и слабостью в их мире мне казалось неоправданным. За меня отдали мешок золота, да ещё с таким довольным видом, как будто это очень дёшево, и носятся, как с писаной торбой.

Что я знаю об эльфах? Живут в лесах и под волшебными холмами. Людьми некоторыми интересуются. Быть зачарованными и украденными имеют шанс разные категории людей: воруют красавиц (якобы для женитьбы), кормилиц (для выкармливания детей от таких браков — видно, своего молока у вышедших за эльфов не бывает?), талантливых поэтов и музыкантов (им просто нравится поэзия и музыка) и детей. Деток, по одной версии, воспитывают эльфами, а по другой — отдают в ад. Вроде как каждого десятого ребёнка отдают туда, и, конечно, эльфы предпочитают воровать и отдавать человеческих детей, а не своих. В холмах эльфов можно провести сотни лет, иногда оттуда возвращаются. Как правило, кормилицы (обласканные, одаренные и в своё время), и поэты — обезумевшие и в чужое, лет на четыреста позже.

Что из этого может быть правдой или её отголоском — ни один чорт не скажет. Не больно я верю во внезапную любовь светлого эльфа. Кто он, и кто я? Кстати, когда мы легли рядом, я заснула быстро, спала без задних ног, и не скажу, что поняла, насколько спокойно спалось ему. Не знаю, ничего не знаю. Загадки в темноте, да)

Но я особа начитанная, Проппа с Фрэзером осилила и могу много всякой дряни напредполагать. Так вот, такое отношение, если верить этим уважаемым учёным, на Земле встречалось только к избранным в жертву богам. Очень не исключено, что везут меня с восхищением и почестями к месту заклания. С моей точки зрения, наиболее приемлемая версия, самая естественная. Что писал про верования эльфов Толкин, я особо не помнила. И в этом свете встаёт вопрос: что мне делать? Попытаться ли сбежать? Даже если предположить, что мне удастся скрыться от лучших воинов этого мира (один из них шаман!), что меня ждёт дальше? Смерть от голода и холода, встреча с орками (а эти не будут рассусоливать и дарить цветочки!), и, в лучшем случае, я смогу пристроиться в человеческом обществе — батрачкой, судомойкой, кем ещё? И, конечно, не обойдётся без домогательств. Нет. Не побегу. Я слаба и не готова пережить эти отвратительные вещи ради не пойми чего. Недостаточно жизнелюбива. Пусть убивают; надеюсь, меня не больно зарежут.

Логично предположить, что везут в эльфийскую пущу, а раз папенька Леголаса Трандуил — стало быть, в Лихолесье. Если теория моя верна, они будут относиться ко мне, как к богине, стараться порадовать всем, чем только можно, и показывать чудеса и ужасы этого мира, главными и последними из которых будут встреча с Королём-под-холмом со свитой и эпичный обряд принесения в жертву ради плодородия и процветания. Не так плохо относительно прочих вариантов. Я, знаете ли, всегда верила, что эльфы — светлые и прекрасные, и всевозможные измышления о том, что это может быть не так, проходили мимо меня. Даже если умом понимаю, что они тоже вполне себе чудовища, душа не принимает такое знание, так что я совершу прыжок веры. Если они хотят мою жизнь — что ж, я подарю её им. Судя по тому, что я тут видела — какие бы ни были, но это действительно самые светлые и прекрасные существа. Из имеющихся))

И я решила принять судьбу девочки, описанной Остером: пусть мне показывают чудеса, посыпают маком и едят. Потому что у меня два пути: попытаться сбежать и умереть, как дурочка без мака, или остаться и быть принесённой в жертву с уважением и восхищением, осыпаемой маком. Гешефт очевиден.

Когда мы спустились с холма, я не сразу поверила глазам: прямо у подножия лежала куча свежих, но уже коченеющих трупов. Варги и орки, и померли они не пойми от чего. Ночь была тиха. Во всяком случае, я ничего не слышала. А вот для эльфов увиденное неожиданным точно не было. Ганконер спокойно что-то рассказывал Леголасу, тыкал рукой то в трупы, то куда-то за горизонт. А потом они очень так буднично и со знанием дела обшаривали трупы и отрезали им головы. Я молча смотрела. Светловолосый светлоглазый мальчик с чистым безмятежным лицом, с окровавленной головой орка в руке — зрелище незабываемое. И диссонанс этот очень подчёркивал чистоту и отстранённость эльфов. Они свалили головы в кучу, и Ганконер бросил в неё комком огня. Груда вспыхнула бледным пламенем. Эльфы вскочили на коней. Леголас с заботой спросил что-то — видимо, о самочувствии справился. Не тошнит ли, например. Но я после башмачков из орка была морально готова и не к такому и чувствовала себя сносно.

Через несколько километров снова попалась куча дохлых орков, пеших на этот раз, и всё повторилось. Смотрю, покуривание трубочки эльфийским шаманом в ночи сходно по результату с ковровым бомбометанием. На расстоянии увидел и убил. Мда, «Видит розовый рассвет прежде солнца самого, а казалось, будто спит и не знает ничего». © Зря и раздумывала, не сбежать ли; можно сложить лапки и ни о чём более в этой жизни не беспокоиться. Не омрачать оставшееся время нелепой беготнёй)

Лошадку я свою Репкой назвала: у неё маленькое светлое пятнышко вокруг хвоста в форме репки, и сама она такая справная и кругленькая. У эльфов имя спрашивать не стала — видно, что лошадь у людей куплена, по случаю. Репка чудесна: очень снисходительна к моим всадническим талантам, не имеет амбиций, зато имеет крепкую ровную спину. В конной школе таких лошадок «верстаками» или «диванами» называли. Остальные четыре лошади все одинаковой гнедой масти, они порезвее и не так добродушны, и наверняка на их хребтах сиделось бы менее комфортно. Подозреваю, что это как раз эльфийские кони, а для меня приобрели диванообразную Репку. Чтобы не скапустилась раньше времени.

Ехали мы снова целый день, и снова остановились в рощице на пригорке, до захода солнца. Второй день дался мне легче, и я сама поухаживала за Репкой: сняла уздечку, почистила, напоила и дала торбу с овсом. За это время Леголас справился с остальными лошадьми, костром и чаем. Кажется, шамана беспокоили мирскими заботами ещё меньше, чем меня: он всё это время занимался, как я понимаю, установкой магического щита вокруг стоянки, и сам на этот раз остался внутри. Мне достаточно внятно растолковали, что ночью за периметр ни-ни, а если уж очень приспичит, то всё только здесь, никак иначе, и объяснения эти сами по себе уже запугивали. Сегодня ночью эльфы собирались нести караул, судя по тому, что Леголас к костру не садился, не говоря уже о том, чтобы лечь. А одеяло на лапнике по-прежнему сделали только одно. Я сидела на нём, поглядывая то на огонь, то на спину Леголаса, напряжённо вглядывающегося и вслушивающегося во тьму и тихо что-то говорившего Ганконеру. Потом Ганконер прилёг рядом и что-то спросил. Я так поняла, может ли он согреть меня. Кивнула и, уже не слишком стесняясь, залезла к нему под одеяло.

Сон напал, как убийца из-за угла. Падая в него, успела подумать, что, кажется, прошлую ночь я хорошо спала с помощью колдунства, а эту буду спать ещё лучше — работает профессионал)

Среди ночи проснулась оттого, что беспокоились лошади, и в свете тлеющих угольев увидела такое, что завизжала и подскочила. Вокруг периметра, не заходя внутрь, шатались дохлые орки. Смерть сделала их зеленее, а глаза побелели, и они пытались и не могли преодолеть заговорённую черту, мыча и спотыкаясь. Рядом со мной уже лежал Леголас, и он прижимал меня к одеялу, пока я не пришла в себя, и сказал, указывая на них, что это «кукс» — видно, так называются мертвецы. Мир сказок и приключений, так его растак. Утешил, пообнимал, говоря что-то успокаивающее, и сначала я от страха ничего не чувствовала, а потом его шёпот и шелковистое дыхание, касающееся моего уха, начали смущать больше, чем рычание мёртвых, и я расслабилась и снова уснула — уже до утра.

7. Большие гонки

в далёком славном средиземье

не знают праздник новый год

у них день каждый как последний

дожил до вечера ура ©

Степь с рощицами потихоньку перешла в болото, в котором тоже встречались пригорки с деревьями, и по этому болоту мы петляли неделю. Как я поняла, места, в которые меня выкинуло, были скорее угодьями орков. Они знали про нас, и мы были объектами охоты. Первая ночёвка на возвышенности да с костерком оказалась ловушкой: все отряды, шарившиеся поблизости, сбежались на огонёк — и были убиты Ганконером. Далее во время ночёвок опасаться орков не приходилось: нас сторожили куксы, в большом количестве получившиеся из орков — как я поняла, в результате нехорошей смерти и отсутствия обряда похорон. Головы отрезаны и сожжены были только у двух отрядов, попавшихся на пути, а их было больше, и все они таскались за нами, по ночам собираясь вокруг заговорённой черты. К утру исчезали — в землю, что ли, зарывались? Из хорошего же было то, что живые орки мёртвых очень боялись и ночью бы не напали. Но днём живых приходилось бояться, и эльфы, прежде, чем двигаться к горам, пытались запутать следы в болоте, которого орки тоже опасались.

Язык я понимала всё лучше. Первая осмысленная фраза на стоянке (я спросила, можно ли есть красивые ягодки, которыми были усыпаны кусты вокруг полянки) вызвала такую радость у эльфов, что я почувствовала себя младенцем, осчастливившим родителей долгожданным лопотанием. На радостях меня начали учить активнее и требовательнее, чем раньше, и я чувствовала, что, хоть туго и со скрипом, язык даётся мне. Конечно, обсуждать сложные вопросы не могла, но с пятого на десятое понимала, и даже что-то сама квакала.

Ах да, ягодки были ядовитые, и из еды по-прежнему были только клятые сухари. Впрочем, гораздо лучше, чем ничего.

Поняла, что мертвецы и болото будут защитой только до серьёзных холодов. Когда вода замёрзнет, куксы тоже исчезнут — и на нас начнётся активная охота. Поэтому ждать не приходится, надо выбираться и двигаться к горам, в которых — тада-а-а-м! — живёт (и королевствует!) кунак принца нашего, гном Гимли. И он нас ожидает, встретит и радостно примет. Но добираться до горных отрогов два дня примерно, и за это время велик шанс нарваться на орков. Провернуть фокус с трубкой во второй раз Ганконер не может, это штука, требующая долгой подготовки, и лучше всего, конечно, проскочить незамеченными. Выбраться из болота предполагается в месте, где орки нас не ждут. По этому поводу пришлось два дня и ночь между ними ехать, не останавливаясь: негде было, вокруг трясина без малейших признаков твёрдой почвы, слегка прихваченная ледком, который Ганконер как-то заставлял делаться твёрже, и лошади по нему шли легко и без опаски. Лошадок немного подкармливали и как-то подбадривали магически на ходу, и они чувствовали себя сносно, к тому же эльфы меняли верховых на заводных, давая им отдых. Репка же устала, и я тоже и начала клевать носом, удивляясь двужильности эльфов. Понятно, что они тренированные бойцы, а я изнеженная и ослабленная женщина, но всё равно удивительно. Кажется, эльфы спят меньше, чем люди, и видят в темноте, потому что мы ехали во тьме, не освещаемой даже звёздами — небо было затянуто тучами.

Когда в очередной раз клюнула носом и чуть не упала, Леголас просто молча перетянул меня на свою лошадь, и как-то легко и естественно у него это вышло; я не успела даже задуматься о сложности предприятия, как сидела перед ним и, как он мне сообщил, могла расслабиться и дремать. Репка с облегчением трюхала следом.

Почувствовав, что меня точно не уронят, я согрелась, расслабилась и продремала так сутки, иногда кочуя к Ганконеру и обратно. Сквозь дрёму слушала рассказы про то, как прекрасно живут гномы в горах, и как Леголас рад будет увидеть Гимли, а потом и священные рощи эльфов, в которых давно не был, таскаясь куда-то по делам; и как он счастлив, что везёт меня туда. Узнала, что имя моё, Блодьювидд, значит: «созданная из цветов», и что с этим у эльфов действительно связаны какие-то религиозные заморочки, но тут я уже совсем плохо понимала; знание языка не позволяло вдаваться в метафизику.

Трясина помаленьку переходила в простое болото, с торчащими кое-где пригорками, и наконец-то появилась возможность сползти с лошади. Когда мы остановились на ночёвку, я, к стыду своему, могла только сесть, а потом лечь, как только появилось куда. Костёр эльфы жечь не стали, и горячего ничего не было, даже кипяточку. Если бы не их магия, позволяющая согреться и выспаться, мне бы плохо приходилось; а так ничего.

Зато периметр Ганконер возводил тщательно, часа три возился, и, когда всё было готово, голубоватый сияющий купол над нами светился в наступающей темноте.

Эльфы по-прежнему спали по очереди, уступая нагретое место друг другу. Среди ночи Ганконер осторожно разбудил меня и молча указал рукой. Я посмотрела в эту сторону и увидела чудовище.

— Гаер Симпина, — выдохнул эльф, как мне показалось, с восхищением несколько зоологического толка. Наверное, что-то редкое, и Ганконер, кажется, от чистого сердца хочет, чтобы я насладилась зрелищем.

Выглядела эта симпина весьма алиенисто: длинные многосуставчатые руки и ноги, светящиеся, как гнилушки; короткая широкая морда с зубищами, как у тираннозавра, и маленькие витые рожки. Она сидела на корточках и аккуратно трогала купол длинным когтем. Мертвецов видно не было — то ли она всех распугала, то ли для них уже стало достаточно холодно. Симпина, которая гаер, смотрела на нас с очевидно гастрономическим интересом. И всё пробовала защиту когтем, сосредоточенно так. Как будто верила, что может её преодолеть. Я как-то привыкла уже, что шаман делает этот мир гораздо безопаснее, и ахнула, когда сияние купола от очередного тычка когтя пропало. Симпина в ответ на мой вскрик издала длинный переливчатый свист и напряглась, чтобы прыгнуть на нас. И тут же была отброшена тяжёлой стрелой, ударившей её в грудь. Следом прилетело ещё несколько, и каждая немного отбрасывала её назад. За эти несколько секунд купол вспыхнул вновь. Симпина разочарованно свистнула и повыдирала стрелы из себя. Не заметила, чтобы она испытала от них какое-либо неудобство. Я моментом сообразила, что Ганконер не зря восхищается: тварь устойчива и к магии, и к физическому воздействию. Обеспокоенно начала выглядывать, много ли стрел осталось у Леголаса. Нда, не очень-то… Но как следует осознать глубину катастрофы не успела.

Ганконер, выбравшийся из-под одеяла, сидел в позе лотоса, и лицо его было холодным и отстранённым. Из воды рядом с нами поднимался, скручиваясь и извиваясь как змея, толстый водяной столб. В свете купола было видно, как вода собиралась в шар, всё увеличивающийся в размерах. Ганконер начал что-то шептать, и шар отреагировал потрескиванием: он замерзал, становясь ещё больше. Шаман резко поднял руки, и шарик, размером с одноэтажный дом, унёсся вверх. Со свистом. После чего Ганконер отмер и принялся, как мне показалось, с весёлым любопытством наблюдать за симпиной, которая, никак не реагируя на происходящее, продолжала подковыривать купол когтем. Упорное существо, и, кажется, не очень умное. Оно конечно, с такими зубами и устойчивостью к любым воздействиям можно и без ума неплохо прожить, эхехе.