Поляк

17

Утром она вызывает такси и к девяти утра уже в аэропорту. Ей приходится долго ждать своего рейса; она использует это время, чтобы неторопливо позавтракать, сделать массаж и маникюр. К шести вечера она дома, отдохнувшая и улыбчивая.

– Я получил твое сообщение, – говорит муж. – Как поездка? Мне нужно ревновать?

– Он умер, – отвечает Беатрис. – К кому ревновать?

– Отчуждение привязанности, или увод от мужа, – говорит он. – Разве он не увел тебя от мужа?

– Не смеши. Я никогда его не любила. Это он был в меня влюблен. Ничего больше.

– А коробку, ту знаменитую коробку ты привезла? Что там было?

– Случилось недопонимание. Я неправильно поняла его дочь. Я ждала чего-то личного, но он оставил мне только свою книгу о Шопене, по-польски. На память. Memento[18].

– Выходит, твоя поездка была пустой тратой времени.

– Не совсем. Я увидела Польшу, хотя бы мельком. Увидела, где жил Витольд. Попрощалась с ним.

– Он был важен для тебя, да?

– Нет, не был, не сам по себе. Человека нужно обнадеживать, особенно женщину. Человеку нужны доказательства, что он кому-то важен.

– И я тебе таких доказательств не даю?

– Даешь, но недостаточно.

18

Не важен. Это ложь? Я никогда его не любила. Это правда. Это он был в меня влюблен. Снова правда. Тогда в чем ложь?

У нее есть секреты от мужа, как и у него есть секреты от Беатрис. В крепком браке партнеры уважают право друг друга хранить секреты. У нее крепкий брак, а то, что случилось на Майорке, может считаться ее секретом.

Ее муж – человек приземленный и многое повидал. Он понимает, как широко можно трактовать фразу: «Мы не были любовниками». Что входит в это понятие, а что нет. «Мое сердце принадлежит ему» точно не входит. Ее сердце никогда не принадлежало поляку.

19

Книжка о Шопене, сувенир, – не выдумка. Она вынула ее из коробки в гостиной и прихватила с собой, чтобы сказать мужу: «Смотри, вот его последний дар».

Часть пятая

1

Она запускает программу перевода с польского на испанский и набирает первый стих поэмы, изо всех сил стараясь не пропустить ни точки, ни черточки, ни загогулинки. В том, что возникает на экране после того, как она нажимает на клавишу, мало смысла. В стихотворении три героя: Гомер, Данте Алигьери и безымянный бродяга, который следует по их стопам вместе с каким-то зверем – скорее всего, собакой, – бродя по многолюдным городам и выпрашивая подаяние. Бродяга встречает женщину с прекрасным родимым пятном розового цвета, которая приносит ему мир. Вскоре после этого он оказывается в Варшаве – городе его рождения и смерти, – воспевая хвалу поэту – Гомеру? Данте? – указавшему ему путь.

Бродяга определенно сам поляк, а женщина с родимым пятном предположительно она, Беатрис. Откуда взялось родимое пятно? Нет у нее никакого родимого пятна. Возможно, это символ? Некоего скрытого изъяна, который она прячет под одеждой?

Она и не ждала от компьютерной программы идеального перевода. Ей нужен был только ответ на вопрос: каков тон поэмы? Доброжелательный или нет? Хвалебный или обвиняющий? Гимн возлюбленной или, напротив, горький прощальный упрек отвергнутого воздыхателя? Не такой уж сложный вопрос, но компьютер равно глух к оттенкам тона, как и глуп.

2

Томас, старший и любимый сын Беатрис, приходит на обед с женой и ребенком. После обеда она улучает возможность поговорить с ним наедине.

– Ты не знаешь кого-нибудь, понимающего польский? Мне нужно кое-что перевести.

– Польский? Нет. А что именно перевести?

– Это долгая история, Томас. Был один поляк, который был мной увлечен. Недавно он умер, и дочь нашла и передала мне сборник его стихов, вероятно посвященный мне. Это не великая поэзия, но грустно сознавать, что человек посвятил этим стихотворениям столько сил, а никто их не прочтет. Я пыталась воспользоваться автоматическим переводчиком, но язык слишком сложен для компьютера.

– Я поспрашиваю. Я кое-кого знаю в университете в Вике. У них есть языковой факультет. Может быть, найдется преподаватель польского. Он был в тебя влюблен, этот поляк? Кто он такой?

– Пианист, довольно известный. Записывался на «Дойче граммофон». Мы познакомились, когда он давал концерт по приглашению Концертного Круга. Воображал обо мне невесть что. Хотел, чтобы я улетела с ним в Бразилию.

– Чтобы ты все бросила и сбежала с ним?

– Он был от меня без ума. Я не воспринимала его всерьез. А теперь эти стихи. Я чувствую себя немного виноватой. Чувствую, что должна прочесть их. Посмотрим, что у тебя получится. Только отцу не говори, прошу тебя, не нужно ничего усложнять.

3

Томас звонит на следующий день. К сожалению, в Вике не учат польскому. Он советует обратиться в польское консульство.

На сайте консульства она находит список аккредитованных переводчиков. Выбирает первую фамилию из списка: Клара Вайз Урицца, бакалавр (Триест), переводчик (Милан).

– У меня есть текст на польском, который нужно перевести. Сколько вы берете за ваши услуги?

– Зависит от того, какой текст. Юридический документ?

– Это сборник стихотворений, всего восемьдесят четыре, большинство небольшие.

– Стихи? Я не литературный переводчик. Перевожу коммерческие и юридические документы. Если хотите, пришлите мне образец, и я посмотрю, что можно сделать.

– Я бы лучше передала стихи лично. Не хочу доверять их чужим рукам.

– Днем я работаю в туристическом агентстве. – Она называет адрес на Рамбле. – Можете оставить там.

– Я предпочла бы общение один на один. Если вам это неудобно, скажите сразу, и я поищу кого-нибудь другого.

4

В воскресенье такси везет ее в район Грасиа, где живет синьора Вайз. Это седовласая дама с пышным бюстом, которая быстро говорит на кастильском диалекте с итальянским акцентом. В квартире жарко, но хозяйка в свитере.

Она предлагает кофе и слишком сладкую выпечку.

– Признаюсь, я никогда еще не переводила стихов, – говорит она. – Надеюсь, они не слишком современные.

Она, Беатрис, передает копии, которые сняла с первых десяти стихотворений.

– Их сочинил мой знакомый из Варшавы. Он умер. И он не профессиональный поэт. Я понятия не имею, хороши ли его стихи.

– А чего вы хотите? – спрашивает синьора Вайз. – Перевод, который можно будет опубликовать?

– Нет, вовсе нет. У нас – у меня и его дочери – нет планов их напечатать. Прежде всего мне хотелось бы знать, о чем там говорится, о чем эти стихи.

Синьора Вайз листает стихотворения, качает головой.

– Что касается этих стихотворений – я могу перевести для вас каждое слово, превратить каждое польское слово в испанское, но не могу сказать: «В стихотворении говорится об этом, оно означает то-то». Понимаете? Обычно я имею дело с юридическими документами, с контрактами. Когда перевожу контракт, я должна присягнуть, что мой перевод единственно верный. Это то, что требуется от аккредитованного переводчика. Однако интерпретировать контракт, разъяснять тонкости – дело юриста, не мое. Ясно ли я выражаюсь? Поэтому я переведу для вас эти стихотворения, а вы уж сами решайте, о чем они.

– Отлично. Сколько вы берете?

– Семьдесят пять евро в час, это стандартная ставка, одинаковая для всех. Сколько потребуется часов? Восемьдесят стихотворений, говорите, по одному на странице? Может быть, часов десять, может быть двадцать, трудно сказать. Для меня поэзия – незнакомая сфера.

– Некоторые стихотворения длиннее, поэтому всего страниц около сотни. Можете вы перевести для меня первое стихотворение прямо сейчас? В общих чертах. Чтобы я составила представление о тоне. Я заплачу вам за час работы.

– Первое стихотворение, в нем говорится: незнакомец должен знать, что этот человек много лет путешествовал и играл на арфе во множестве городов и разговаривал со зверями. Незнакомец должен знать, что этот человек – его имя не называется – следовал по стопам Гомера и Данте, жил в темных лесах и пересек винноцветное море. Затем говорится: он нашел идеальную розу между ног одной женщины и обрел мир. Он поет эту песнь в Варшаве, городе, где родился и умер, поет во славу женщины, которая указала ему путь.

Между ног одной женщины. Ничего о родимом пятне. Ничего о собаке.

– Это все?

– Это все.

– А второе?

– Тут есть эпиграф: Per entro I miè disiri, che ti manavano ad amar lo bene[19]. Любовь, которую ты испытывал ко мне, привела тебя к добру. Это Данте на староитальянском. В стихотворении сказано: когда он был молодым щеголем, модником – вы понимаете? – ему нравилось смотреть на какую-то женщину, но он не мог иметь ее, не мог ею обладать. У нее голая шея, она крутит юбкой, как-то так. И все желания, мужские желания, поднимаются от его мужских органов, поднимаются по крови и… мне нужно уточнить слово по-испански, это медицинский термин – к его глазам. Он смотрит на нее – и глазами он обладает ею. Затем он идет в какое-то собрание, выбирает красивую девушку и использует ее в качестве… biombo, pantalla[20], но это неточно, что-то вроде экрана, или ширмы, а глазами пожирает далекую… далекую женщину, чье имя – Беатриче, la modesta[21] (он использует итальянское слово или испанское, это одно и то же). Скромность, говорит он, ее высшая добродетель, а еще благодать и доброта. Затем он говорит: мне не повезло, я опоздал, я жил слишком далеко от нее, у меня был только ее образ перед глазами, который, словно птица, трепещет в памяти. Эти стихотворение сложное, гораздо сложнее первого, над ним придется поработать.

– Спасибо. Сложное стихотворение, вы правы. Я тоже его не понимаю. Позвольте мне заплатить вам и немного подумать в тишине – подумать, хочу ли я, чтобы вы перевели сборник до конца.

Она отсчитывает купюры.

– Он называет ее Беатриче, – говорит синьора Вайз. – Это не вы. Это подруга поэта Данте.

– Верно, – соглашается Беатрис. – Беатриче из поэмы мертва много столетий. Я же еще жива. До свидания. Я дам вам знать, если решусь.

Они с синьорой Вайз обмениваются особой улыбкой, улыбкой соучастниц.

5

«Любовь, которую ты испытывал ко мне, привела тебя к добру». Ему следовало написать: «Любовь, которую я испытывал к тебе, привела меня к добру». Так будет яснее: разлученный с любимой, он преобразовал боль разлуки в намерение стать лучше.

Данте и Беатриче – он взял не тот миф. Ошибся. Она не Беатриче, она не святая.

А какой миф тут подошел бы? Орфей и Эвридика? Красавица и чудовище?

6

Она возвращается к первому стихотворению, которое запутало компьютерную программу, но не составило труда для синьоры Вайз. «Homera i Dantego Alighieri» определенно «Гомер и Данте», а «idealną różę» несомненно «идеальная роза». В таком случае «wcześniej między nogami jego pani osiągając idealną różę» – про обретение розы, про достижение идентичности через сексуальную любовь; но искать ее между ног? Какая вульгарность! Неудивительно, что, дойдя до этого места, синьора Вайз запнулась. Вероятно, задумалась: «Во что я ввязываюсь? Наверняка дальше будет хуже».

Сначала пани Яблонская, затем его дочь в Берлине – а теперь синьора Вайз. Круг ширится. Когда пани Яблонская отложила рукопись для таинственной испанки, она, вероятно, успела украдкой прочесть несколько строк и была потрясена вопиющей откровенностью на самой первой странице. И Ева, хоть и не признается, наверняка это видела. Стоит ли удивляться ее презрительному тону! Как унизительно и досадно!

7

Она, Беатрис, родом из культурной семьи. Ее дед по отцовской линии, будучи студентом университета в Саламанке, видел, как книги сжигали публично, и никогда об этом не забывал. «Настоящее варварство», – говорил он. Впоследствии дед стал профессором права и собрал внушительную библиотеку, перешедшую по наследству ее дяде Федериго. «Сжигание книг – прелюдия к сжиганию людей» – это дедово высказывание было частью семейного фольклора. Дед умер, когда Беатрис было пять лет; она помнит только крепкого старика с колючей бородой и его трость с набалдашником из слоновой кости.

Сжигать письма не то же самое, что сжигать людей. Каждый день люди жгут старые письма. Жгут, потому что в них нет ничего важного или потому что испытывают смущение, читая, к примеру, послания от тех, в кого были влюблены в детстве. Более или менее то же самое верно и для дневников. Однако восемьдесят четыре стихотворения поляка – не письма, если только в некоем особенном смысле, и не дневник – и снова лишь в некотором, неочевидном смысле. Это рукопись, а значит, зародыш книги. Сжигание стихов больше похоже на сжигание книг, чем на сжигание старых писем. Можно ли считать сжигание стихов актом варварства, прелюдией к сжиганию людей?

Ответ не столь очевиден. В Испании поляк никто, и никому не интересны его любовные похождения. Но не в Польше. Там мысли известного интерпретатора великого национального композитора о времени, проведенном между ног женщины, могли бы вызвать известный интерес и даже гордость. Для поляков сожжение его писем определенно может сойти за варварство. Цивилизованным поступком, несомненно, было бы вернуть стихотворения в польский музей Шопена или в коллекцию рукописей национальной библиотеки. Вернуть анонимно, чтобы ни сейчас, ни в будущем никто не постучался к ней в дверь и не спросил: «Так вы и есть истинная Беатриче? Женщина из Барселоны, между ног которой Витольд Вальчукевич обретал духовные откровения?»

8

Целыми днями она размышляет о том, сжечь его стихотворения или поручить синьоре Вайз их перевести (за немалую сумму); и, если выберет второе, готова ли она прочесть перевод и, возможно, испытать боль и унижение?

Она размышляет – и, исчерпав все варианты, усилием воли заставляет себя сбросить наваждение и обращается к насущным делам. Папка с восьмьюдесятью четырьмя стихотворениями отправляется в нижний ящик стола.

Но даже там стихотворения не дают ей покоя. Медленным огнем они тлеют в нижнем ящике стола.

Поляк хотел сказать, что еще долго любил ее после того, как они расстались на Майорке. Но того же самого можно было достичь, отправив простой мейл: «Дражайшая Беатрис, я пишу со смертного одра, чтобы сообщить, что любил тебя до самого конца. Твой верный слуга Витольд». С какой стати стихи? И почему так много?

Ответ может быть только один: он хотел не просто сказать о своей любви, но и доказать ее – доказать, совершив ради Беатрис продолжительное и, по сути, бессмысленное деяние. И все же почему именно стихи? Если считать критерием продолжительный и бессмысленный труд, почему бы не выгравировать Нагорную проповедь на зернышке риса и не отослать ей в бархатной коробочке?

Ответ: потому что посредством стихов он хочет воззвать к ней из могилы. Поговорить с ней, добиться ее благосклонности, чтобы она полюбила его и сохранила живым в своем сердце.

Бывают хорошие виды любви и плохие. Что это за любовь, которая днем и ночью горит между ног женщины, в нижнем ящике ее письменного стола?

В молодости она действовала импульсивно. Следовала своим порывам, потому что доверяла им. Сейчас она гораздо разумнее. Нет сомнений, что самое разумное – отойти от огня, дождаться, пока прогорит, и потом, если к тому времени ей еще будет любопытно, поворошить золу.

9

На Майорке, лежа в постели Беатрис, он называл это ее розой. Звучало фальшиво тогда – и теперь, в его стихотворении, звучит не менее фальшиво. Никакая не роза и вообще не цветок; что тогда?

Она помнит, как росли ее мальчики, помнит их неутихающее любопытство к девочкам. Если у девочек этого нет, что у них есть? Не может же, чтобы у них ничего не было? А если что-то есть, какое оно, это? Любопытство; но и ужас. Они плещутся в ванне, брызгаются, смеются, шумные, перевозбужденные. Мама, какое оно, это? Так и надо говорить: это?

Это: откуда они пришли, покрытые кровью и слизью, возникли среди шума и яркого света этого мира. Неудивительно, что они орут – слишком! слишком! – неудивительно, что требуют вернуть их обратно, чтобы согреться в старом знакомом гнездышке, посасывать большие пальцы и мирно дремать. А теперь поляк, мужчина крупный – огромный! – но так же по-детски, выходя из ее тела, из ее постели, чувствует себя не менее смущенным и испуганным. Это: роза, которая вовсе не роза.

10

Хвастовство. Так мужчины пытаются побороть смущение. Ее сыновья такие же, теперь уже взрослые, много повидавшие. «Она была моею, эта умная дама из Барселоны. Я сжимал ее в своих объятиях, мял ее розу». Нескончаемая, первобытная война между мужчинами и женщинами. «Я поимел ее, она была моею, прочтите об этом все».

Она ранила его. Задела его гордость. После такого оскорбления все его усилия были направлены на то, чтобы защититься, нанося глянец, слой за слоем, поверх раны. Она позвала его в свою постель, потом вышвырнула. Это его месть: заморозить ее, эстетизировать, превратить в арт-объект, в Беатриче, гипсовую святую, которой будут поклоняться и устраивать уличные процессии в ее честь. Матерь милосердия.

11

Но если он написал эти стихи, чтобы отомстить ей, как понимать эпиграф к десятому стихотворению, из Октавио Паса, которого поляк цитирует по-английски? «Парадокс любви: мы любим одновременно смертное тело и бессмертную душу. Не испытывая влечения к телу, влюбленный не смог бы полюбить душу. Для влюбленного желанное тело и есть душа». Относятся ли эти слова к Витольду: полюбив ее тело, он полюбил ее душу? Выглядит правдоподобно. Но по-прежнему не дает ответа на вопрос: почему ее тело? Ее душу?

Вернемся к Беатриче, настоящей Беатриче. Что заставило Данте выбрать ее среди других женщин? Или к Марии. Что такого было в Марии, исполненной благодати, что подвигло Господа посетить ее в ночной тиши? Изгиб губ, излом бровей, абрис ягодиц? В какой момент она, Беатрис, женщина, которой поручили пригласить на ужин заезжего солиста в тот роковой вечер в 2015 году, стала его единственной? Что такого в ней было, заставившее его выбрать именно ее? Что божественное разглядел он в ней в тот вечер? И куда оно делось теперь?

12

Как гром среди ясного неба звонок из Польши. Vous parlez français, Madame?[22] Пани Яблонская, которую она представляла себе гораздо старше и куда менее бойкой. Извиняюсь, что не ответила раньше, семейные неприятности, пришлось спешно выехать в Лодзь, я до сих пор там. Извиняюсь, что не открыла квартиру, что пропустила ваш приезд, вы нашли то, что Витольд для вас оставил? Дорогой Витольд, нам его так не хватает. И Ева, такая занятая, а приходится улаживать дела на расстоянии: какое неудобство, какая жалость!