Помоги проекту - поделись книгой:
Она, Беатрис, не настроена выслушивать поток слов на малознакомом языке
Вам, должно быть, известно, что Витольд владел двумя смежными квартирами – вставил между ними дверь, еще в девяностых, тогда это стоило дешево, – но, к несчастью, переделку не узаконили, тогда строители делали все
– Простите, что прерываю, – говорит Беатрис, – но Витольд когда-нибудь говорил обо мне?
Наступает долгое, очень долгое молчание. Впервые ей приходит в голову, что история о спешном отъезде в Лодзь может бы выдумкой, что пани Яблонская вовсе не сморщенная старушка-вдова в черном, которую она себе вообразила, и что «соседка Витольда» может быть тонким эвфемизмом, как-то связанным с соседними квартирами и смежной дверью.
– Если он не считал это нужным, то и не важно, – говорит она, прерывая молчание. – Спасибо, что связались со мной. Это очень любезно с вашей стороны.
– Постойте, – говорит пани Яблонская. – Вы больше ничего не хотите узнать?
– О Витольде? Нет, мадам, больше ничего. Я знаю все, что мне требуется.
А было что-то еще? О чем еще угрожала ей рассказать эта женщина? Как страдал бедный Витольд? Как встретил смерть? Нет, она предпочла бы оставить это в безвестности.
Если она приоткроет калитку, кто знает, что выплеснется наружу?
Она звонит синьоре Вайз.
– Я решила заказать вам перевод всего сборника. Пришлю текст курьером на адрес турагентства с пометкой «лично». Не хочу, чтобы его видел кто-то чужой. Могу я на вас рассчитывать?
– Можете. В поэзии я не сильна, но сделаю все, что смогу. Вы не против того, чтобы заплатить задаток?
– Я приложу к рукописи чек. Пятисот евро хватит?
– Хватит.
Через неделю от синьоры Вайз приходит сообщение. Перевод готов. За все она просит полторы тысячи евро.
Я заскочу вечером и заберу перевод, отвечает Беатрис.
Дверь открывает молодой мужчина.
– Привет. Вы та дама, что должна забрать стихи? Заходите. Меня зовут Натан. Мамы еще нет, но она скоро будет. Пожалуйста, присаживайтесь. Хотите посмотреть перевод?
Он передает ей объемистый пакет: ее копии и аккуратно напечатанный перевод на испанский. Она бросает взгляд на первую страницу. Дама, у которой что-то между ног, никуда не делась.
– Я тоже поучаствовал, – говорит Натан. – Мама не сильна в поэзии.
– Вы говорите по-польски?
– Не особенно, но я читал много польской поэзии. В Польше стихи как болезнь, все ими заражаются. Ваш поэт – как его звали?
– Вальчукевич. Витольд Вальчукевич. Он недавно умер. Вы были в Польше?
– Дерьмо ваша Польша. Что мне там делать? И раньше было плохо, а теперь еще хуже.
До Беатрис доходит, что они евреи – Клара и ее сын, – а стало быть, у них есть веские и достаточные основания не любить Польшу.
– Вальчукевич. – Он произносит фамилию как поляк, куда лучше, чем Беатрис, между ног которой лежал ее носитель. – Он же не великий поэт?
– Поэзия не была его инструментом. На самом деле он был музыкантом, пианистом. Известным интерпретатором Шопена.
– Стишки довольно средние, но некоторые выделяются. Они про вас?
Она молчит.
– Держу пари, он был в вас влюблен. Но если он знал, что вы не сможете их прочесть, почему не перевел их для вас?
– Польский был его родным языком. Писать стихи можно только на родном языке. По крайней мере, меня учили так. Может быть, ему было не важно, прочту ли я их. Может быть, ему было важно выразить свои чувства.
– Может быть. Что мне в них нравится, так это то, что они не сухие и ироничные, как сейчас принято. Вы слышали о Циприане Норвиде? Нет? Вам стоит его почитать. Вальчукевич – это такой Циприан Норвид[25], только пониже классом. Лучшее стихотворение там – сами увидите – это где он ныряет на дно моря, оказывается лицом к лицу с мраморной статуей и понимает, что это Афродита, ну, богиня. У нее большие раскрашенные глаза, которые смотрят сквозь него, его не видя. Жуть. Я где-то читал, что в Средиземном море полно обломков кораблекрушений: монеты, статуи, посуда, кувшины для вина. Хотел бы я когда-нибудь понырять у берега Греции, кто знает, может быть, получится и мне повезет.
– Витольду не везло.
Молодой человек смотрит на нее со странным выражением.
– Я хотела сказать, он был невезучим. Если бы он отправился понырять, то не нашел бы статую. Вернулся бы с пустыми руками. Или утонул бы. Таким он был. На кого вы учитесь?
– На экономиста. Не мое, но мама говорит, сейчас такое время. Чтобы чего-то добиться.
– У меня двое сыновей, немного старше вас. Они не изучали экономику, но добились немало. И довольно успешны.
– А что они изучали?
– Один – биохимию, другой – инженерное дело.
Она многое может сказать о своих сыновьях, очень многое, но не говорит. Беатрис гордится ими, тем, как рано они начали жить своим умом, как будто их жизнь – деловое предприятие, которым требовалось управлять разумно и твердой рукой. Ее сыновья пошли в отца. Не в нее, Беатрис.
– Что вы собираетесь делать со стихами? – спрашивает молодой человек. – Опубликуете?
– Вряд ли. Стихи посредственные, вы сами сказали – и, судя по всему, вы правы: кому придет в голову их купить? Нет, публиковать их я не стану, но я обещала Витольду, что о них позабочусь, присмотрю за ними. Не знаю, как выразиться точнее.
Возвращается Клара Вайз, обвешанная покупками.
– Извините за опоздание. Натан показал вам стихи? Надеюсь, они вам понравятся. Все оказалось не так сложно, как я опасалась, стоило только начать. Интересный человек этот ваш Вальчукевич. Я нашла его в интернете. Как вы и говорили, он был пианистом, но рассказывал ли он вам, что в молодости, в шестидесятых, издал книгу стихов? То, что мы называем
– Я ничего не знаю о его молодости. Он не любил откровенничать.
– Все это есть в польской «Википедии», если вы читаете по-польски.
– Позвольте я выпишу вам чек. Полторы за минусом аванса?
– Все верно. Тысяча евро. Я перевела еще пометки от руки, на отдельных листах. Сами посмотрите.
– О, я думала, эти пометки относятся к стихам – исправления, дополнения, такого рода вещи.
– Нет, я так не считаю. Впрочем, вам решать.
Она уходит. Больше она с Вайзами не увидится. Какое облегчение. Они слишком много о ней знают. Но что в этом особенного? Что у нее был роман? Такое случается на каждом шагу. Что мужчину бросили и он посвятил ей стихи? И такое бывает, пусть и гораздо реже. Нет, стыдно то, что Клара Вайз, совершенного посторонний для них человек, имела доступ к тому, что происходило в душе Витольда, проникла в его душу глубже, чем когда-либо сумеет проникнуть та, которой эти стихи были посвящены. Ведь должны же быть в польском тонкости и нюансы, которых не передаст ни один перевод. Без малейших усилий Клара Вайз стала первой, лучшей читательницей поляка, ее сын – вторым, а она, Беатрис, хромая, приплелась к финишу всего лишь третьей.
Она быстро прочитывает перевод Клары целиком. Не все стихотворения можно понять до конца, однако их прозаические версии на удивление ясные. Главное, теперь она знает ответ на основной вопрос. Его стихи – вовсе не акт мести. Они в самом широком смысле признание в любви.
Она перечитывает последние стихотворения, где фразы «мир иной», «в следующей жизни» повторяются неоднократно. Должно быть, поляк, когда их писал, стоял перед лицом смерти и пытался убедить себя, что не все заканчивается ею.
Она пытается вообразить, какой
Горевать о потерях естественно. У всех народов есть свои траурные ритуалы. Они есть даже у слонов. Она, Беатрис, рано потеряла мать. Эта потеря оставила в ее жизни зияющую дыру. Она горевала, оплакивала мать, она скучала по ней. Затем прошло время, и скорбь отступила, Беатрис двинулась дальше. Но поляк никуда не двинулся, он застрял на месте. Потеряв Беатрис, он все время ее оплакивал, лелея и нянча свою потерю, как мать, которая отказывается расставаться с умершим ребенком. Он говорит, что ждет воссоединения с ней на том свете, но что это могло значить? Вероятно, бывали моменты, когда, сидя в своей унылой варшавской квартире, он понимал, что больше никогда ее не увидит. И, чтобы это пережить, прилагал все свои слабеющие силы к тому, чтобы вызвать ее из небытия, создать новую Беатрис, преображенную, но осязаемую версию самой себя, – Беатрис, которая не отвергла его или, того хуже, забыла, а тайно, мистическим образом побуждает его готовить для нее небесное жилище.
Беатрис не верит в жизнь после смерти, разве что в самом метафорическом смысле. Когда она умрет, ее дети будут вспоминать о ней – с нежностью или не очень. Они могут разбирать ее на части вместе со своими психоаналитиками. (
Так чего ради писать в оставшиеся ему месяцы – и посвящать ей – стихи, в которых он с такой уверенностью надеется увидеть ее вновь, стихи, так упорно избегающие вопросов, неотделимых от любой теории загробной жизни? В частности, не прибудет ли возлюбленная в сопровождении толпы законных супругов и любовников, с нетерпением ждущих возможности провести вечность рядом с ней в ее постели? Как в загробном мире обстоят дела с ревностью? Скукой? Голодом? Там испражняются? Носят одежду? Или только эти бесформенные балахоны длиной до щиколотки? А как насчет белья: никаких кружавчиков, только самые простые пуританские фасоны?
Рай: просторная приемная, где души в единообразных балахонах слоняются, выглядывая свои половинки.
Не совсем верно, что он уклоняется от вопроса о физическом облике. В одном из стихотворений, посвященных загробному миру, поляк утверждает, что они встретятся нагими, а затем признается, что в этом мире – вероятно, он имеет в виду Майорку – ему было стыдно, что на стол любви он мог подать только свое уродливое старческое тело.
Почему она так строга к нему? Почему склоняется над его поэтическим завещанием со скальпелем в руке? Ответ: потому что она надеялась на большее. Тяжело признаваться, но она надеялась, что мужчина, который ее любил, использует эту любовь, эту энергию, этот эрос, чтобы сделать ее образ более живым, чем ему удалось. Это тщеславие? Возможно. Но поляк считал себя художником в великом старом смысле, маэстро, а художник в великом старом смысле (Данте!) подарил бы ей новую жизнь, в которую можно поверить, способную не разрушиться, устоять перед ее беззлобным подтруниванием? «Для влюбленного желанное тело и есть душа». Поляк любил ее тело. Любил ее душу (так он утверждает). Но где в его стихах видно, как тело преображается в душу?
Сын синьоры Вайз счел стихи поляка слабыми, и в большинстве случаев она с ним согласна. Понимал ли поляк, что его стихи нехороши? Понимал, но, несмотря на это, продолжал писать, чтобы чем-то себя занять, не видеть, как смерть бочком подкрадывается к нему все ближе?
Весь его жалкий замысел лежит перед ней на столе, попытка воскресить и довести до совершенства любовь, которая всегда покоилась на шатком фундаменте, и Беатрис переполняет раздражение, но также и жалость. Картина перед ее глазами проясняется: старик за пишущей машинкой в убогой квартирке, пытающийся воплотить свою мечту о любви при помощи искусства, которым не владеет.
«Не следовало мне его поощрять, – думает она. – Надо было пресечь это в зародыше. Но я не понимала, к чему это приведет. Не думала, что все закончится так».
Она складывает переводы обратно в папку. Кому еще, кроме нее, придет в голову это читать? Все впустую, весь этот терпеливый труд по укладыванию кирпичика на кирпичик. И нет даже музея плохой поэзии, где его стихи хранились бы рядом с другими образчиками безжизненного пустословия, выходящего из-под пера таких же, как он, не способных сделать слова живыми.
А ему не приходило в голову, что они могут не встретиться за гробом не потому, что загробной жизни не существует, а потому, что судьба отправит его в подземное царство, пока она, вечно недостижимая, будет парить в небесах?
Или наоборот?
Часть шестая
Дорогой Витольд!
Спасибо за сборник стихов. Ты не поверишь, каким окольным путем ему пришлось сюда добираться, но теперь наконец у меня есть версия, которую я способна прочесть.
Натан, сын моей переводчицы, милый молодой человек, хоть и немного прямолинейный, сказал, что больше всего ему понравилось стихотворение про Афродиту – там, где ты ныряешь на дно моря и встречаешь Афродиту в виде мраморной статуи.
Если задумано, что Афродита олицетворяет меня, что я и есть Афродита, то ты ошибаешься. Я не какая-то там богиня. И не богиня вовсе.
Ровно так же я и не Беатриче.
Ты жалуешься, что подводная Афродита смотрела сквозь тебя, будто не замечая. Я же, напротив, думаю, что разглядела тебя достаточно хорошо – увидела таким, как есть, и приняла такого, как есть. Возможно, ты хотел, чтобы я увидела в тебе божество, чего я не сделала. Приношу свои извинения.
Меня особенно тронуло стихотворение, в котором ты, маленький мальчик, получаешь урок анатомии от матери. Признаюсь, за все время, пока мы были знакомы, я никогда не думала о тебе как о ребенке. Я относилась к тебе как к разумному взрослому и надеялась, что ты относишься ко мне так же. Возможно, это была еще одна ошибка. Если бы мы сбросили наши взрослые маски и общались как дети, у нас что-нибудь и вышло бы. Впрочем, снова стать ребенком не так просто, как кажется.
То, что ты мне предлагал, – например, сбежать с тобой в Бразилию, – приводило меня в замешательство, но ты никогда по-настоящему за мной не ухаживал. Да и не соблазнял. Надеюсь, ты согласишься, что соблазнения не было.
А мне бы хотелось, чтобы за мной ухаживали. Чтобы меня соблазнили. Говорили ласковые слова, всю эту льстивую ложь, которую мужчины говорят женщинам, когда хотят с ними переспать. Почему мне этого хочется? Не знаю и не желаю знать. Простительная женская слабость.
Почему ты подчинился так безропотно, когда я велела тебе вернуться в Вальдемоссу? Не завалил страстными мольбами? «Я не могу без тебя жить!» Почему ты ни разу не произнес этих слов?
Театральность, Витольд! Неужели ты никогда о таком не слыхал? Послушай Шопена. Послушай баллады. Забудь свое чрезмерно точное прочтение. Послушай для разнообразия истинных интерпретаторов Шопена, энтузиастов, наслаждающихся театральностью его музыки и не боящихся нажать не на ту клавишу.
Почему, почему ты мне не написал, почему не позвонил мне, когда понял, что умираешь? Ведь это было так просто – куда проще, чем писать стихи. Твоя соседка говорит, что в последние годы ты не занимался ничем, кроме своих стихов. Даже музыку забросил. Почему? Ты утратил веру?
Будь ты Данте, я осталась бы в истории твоим вдохновением, твоей музой. Но ты не Данте. Доказательства перед нами. Ты не великий поэт. Никто не захочет читать о твоей любви ко мне, и – по здравом размышлении – я этому рада и испытываю облегчение. Я никогда не просила, чтобы обо мне писали стихи, ни ты, ни кто другой.
Если ты вдруг забыл, о каком стихотворении идет речь, то вот оно, в новом, нерифмованном варианте:
Хорошее стихотворение. Уверена, ты со мной согласишься.
Дорогой Витольд!
Второе письмо. Не беспокойся, я не собираюсь заваливать тебя своими посланиями. Не хочу, чтобы ты стал моим тайным другом, призрачным компаньоном, фантомной конечностью.
Для начала прошу прощения за вчерашнюю тираду. Не знаю, что на меня нашло. Может быть, ты и не Данте, но твои стихи очень много для меня значат. Спасибо тебе за них.
Я надеюсь, смерть была не слишком болезненной. В варшавской квартире я наткнулась на твой прах в урне. Твоя дочь забыла его забрать, или прах доставили слишком поздно, когда она уже вернулась в Берлин. Если позволишь, такое пренебрежение к твоим останкам кажется мне довольно черствым, даже по нынешним меркам. Наверняка в Варшаве есть площадь павших героев или что-то в таком роде, где тебя могли бы достойно похоронить.
И твоя дочь, и подруга мадам Яблонская, которая, по моим последним сведениям, гостила у семьи в Лодзи, не распространялись подробно об обстоятельствах твоей кончины.
Я упоминаю об этом из-за слов, написанных от руки на полях предпоследнего, восемьдесят третьего стихотворения. Поначалу я восприняла их как часть поэмы, но переводчица со мной не согласна. Она считает, что они никуда не подходят, к тому же написаны не по-польски или по-итальянски, а по-английски. Она называет их «экстрапоэтичными». Вот эти слова: «Спаси меня, моя Беатриче».
Если это часть стихотворения, а «Беатриче» – небесное создание, которое ты заимствовал у твоего приятеля и учителя Данте, то мне нечего больше добавить. Но если «Беатриче» – это я и если, когда ты писал эти слова, ты умолял меня спасти тебя – прийти и спасти тебя от смерти, – я должна сказать, что, во-первых, твое сообщение до меня не дошло – телепатически или иным способом, – а во-вторых, если бы оно до меня дошло, скорее всего, я бы не приехала. Я не приехала бы к тебе в Варшаву, равно как не сбежала бы с тобой в Бразилию. Я относилась к тебе с нежностью (позволь мне употребить это слово), но я не настолько сумасбродна, чтобы ради тебя бросить все. Ты любил меня – в этом я нисколько не сомневаюсь, – а любовь по своей природе сумасбродна. Мои же чувства были более туманными, более запутанными.
Поделиться книгой: