Отравленные клятвы (ЛП)

Я знаю, что отчасти мой отец беспокоится о том, что мое бунтарство подпитает ее. Поскольку я сделал что-то, выходящее за рамки наших традиций, она начнет думать, что, возможно, она тоже сможет. Какой бы брак он ни придумал для нее за закрытыми дверями, все пройдет не так гладко, как он планирует.

Я не думаю, что в Марике есть что-то вроде бунтарства. Но я ошибался и раньше. До сегодняшнего вечера я бы тоже не подумал, что у меня это есть.

Комната Лиллианы находится на третьем этаже, в задней части длинного холла. Я вставляю ключ в замок, поворачиваю ручку, и встречаю сопротивление. Я хмурюсь, сбитый с толку, и толкаю дверь. Я слышу глухой удар и низкий стон, и я просовываюсь в отверстие, вглядываясь вниз в тусклом свете, чтобы увидеть фигуру на полу.

— Что за черт? — Я понимаю, что она распростерта на полу, и моя первая испуганная мысль, что она нашла какой-то способ покончить с собой. Что идея выйти за меня замуж была настолько ужасающей, что она выбрала другой выход.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ней, прижимаю пальцы к ее тонкой шее. Я чувствую ее пульс, как пойманную бабочку под ее кожей, и выдыхаю, когда меня охватывает облегчение. Я не забочусь о ней, не настолько, но, кажется, я забочусь достаточно, чтобы не желать ее смерти.

Она издает еще один низкий, мягкий стон, и я понимаю, что она не отключилась…не совсем. Но она явно настолько измотана, что даже то, что ее толкнули с того места, где она, должно быть, уснула, прислонившись к двери, не разбудило ее. Я смотрю на нее сверху вниз и чувствую, как волна незнакомой жалости захлестывает меня.

Интересно, ненавидит она жалость, так же сильно, как и я?

Она сворачивается калачиком, с ее губ срывается еще один из тех низких стонов, и мой член набухает. Легко представить, что она издает этот звук по другой причине, которая имеет отношение ко мне. Я чувствую, как мои бедра напрягаются, когда я наклоняюсь, подхватываю ее на руки и поднимаю с пола. Она все еще в платье, в котором пришла сюда, и ткань опасно сползает на ее груди, угрожая показать мне ее грудь. Когда я прижимаю ее к себе, я ощущаю острый запах женского возбуждения, и мои брови хмурятся.

Что за черт?

Я несу ее через комнату, укладывая спиной на кровать. Ее голова склоняется набок, тело погружается в мягкость матраса, и я знаю, что должен укрыть ее и оставить в таком состоянии. Все остальное приведет только на рискованный путь, который грозит подойти очень близко к той черте, которую я для себя нарисовал. Но я все еще чувствую ее запах. Я знаю, что это ее, потому что раньше он был у меня на пальцах. Я все еще чувствую скользкое, влажное тепло на своей руке. Она была зла и напугана, и, судя по ее рассказам, настолько невинна, что даже не пробывала кончить. Но она стала мокрой для меня. От моих прикосновений.

Я хочу больше этого. Отчаянно.

Ни одна женщина никогда не вызывала у меня такого вожделения. Такую потребность. Я надеюсь, что, узаконив это, сделав ее своей женой, чтобы больше не тащить ее в постель силой, я утолю этот голод. Она будет у меня, и она мне наскучит, как и все остальное. Я помещу в нее ребенка, а затем вернусь к своим собственным развлечениям, даже не погрузившись слишком глубоко во тьму, из которой нет возврата.

Блядь.

Мысль о моей сперме в ней, пускающей корни, заставляет мой член болеть. Я тянусь к ее руке, прежде чем могу остановить себя, наклоняясь над ее спящим телом, чтобы вдохнуть аромат ее пальцев, чтобы выяснить, верны ли мои подозрения.

О, черт возьми, ДА.

Я чувствую ее запах на всех ее пальцах. Я не думаю, что она лгала, когда говорила, что никогда не прикасалась к себе, я чувствую, когда кто-то лжет, после многих лет оттачивания этого конкретного навыка, что может означать только одно. Она ненавидит то, что я сделал с ней внизу, в кабинете моего отца, но это также возбудило ее настолько, что она не смогла удержаться от того, чтобы заставить себя кончить впервые в своей жизни.

Я возбужден и в ярости одновременно. Мысль о хорошенькой, невинной Лиллиане на полу, с рукой под юбкой, поглаживающей свой клитор, пока она не кончит от своей руки, заставляет меня пульсировать до боли, но в то же время я безмерно зол, что она украла у меня ее первый оргазм. У меня был шанс быть первым, кто заставит ее кончить, и теперь она испытала это удовольствие без меня. Я не увижу ее удивления, когда она испытает это впервые. Я не смогу наблюдать, как она открывает это для себя.

— Я собираюсь наказать тебя за это, — бормочу я, и слова пугают меня. Я, конечно, говорил их раньше, но женщинам, которые хотели их услышать, за деньги или нет. Я произносил их в середине сцены, согласовывал, используя стоп-слово. Я никогда не говорил этого невинной, беззащитной, спящей женщине, запертой в комнате моего дома, которой некуда от меня деться.

От этой мысли у меня начинает болеть член. Я чувствую, как предварительная сперма стекает с кончика, скользя вниз по моему стволу, создавая мучительное трение в брюках, когда мой ствол скользит по ткани, в которой он застрял. Такое чувство, что у меня было тяжело всю гребаную ночь, с того момента, как я увидел, как она вошла в ту дверь, и я не знаю, смогу ли я вернуться в свою комнату, ничего с этим не предприняв.

Я не буду ее трахать. Не так. Я подожду до нашей брачной ночи, даже если это меня убьет, просто чтобы я мог жить с самим собой. Но мне кое-что нужно.

Я просовываю руку ей под юбку и чувствую влажный участок ткани под ней.

— О, ты моя, грязная девочка, — стону я, и мой член пульсирует, когда я тянусь расстегнуть пряжку, чтобы освободиться. — Держу пари, твоя хорошенькая киска в таком же беспорядке. Грязная девчонка.

Слова напевно вырываются из моего рта, когда я провожу пальцами между ее бедер. Я прав, она насквозь промокла, вся ее киска и внутренняя поверхность бедер мокрые, липкие от этого, и когда я просовываю пальцы между ее складочек, меня встречает чертовски сильное возбуждение.

— Боже. — Я провожу пальцами по ее киске, поспешно освобождая другой рукой свой член, чувствуя, как подергиваются ее бедра, когда я глажу ее клитор. Мой член свободно пружинит, прохладный воздух комнаты ударяет по моей набухшей, разгоряченной плоти, и я убираю от нее руку, когда использую ее влагу для смазки своего ствола, смешивая ее со своей предварительной спермой, обхватывая кулаком свою ноющую длину.

Моя левая рука скользит под ее юбку, где мгновение назад были мои пальцы, и я легко нахожу ее набухший клитор. Я не могу представить, насколько она, должно быть, устала, чтобы проспать все это, но, хотя я вижу, как поднимается и опускается ее грудь, ее дыхание немного учащается, когда я провожу пальцем медленными кругами по ее чувствительной плоти, она не просыпается. Ее полные губы приоткрываются, и она тихо стонет. Ее бедра подергиваются под моей рукой, ее клитор пульсирует, и мой кулак сжимается вокруг моего члена, поглаживая, в то время как моя ладонь потирает мою набухшую головку.

Я собираюсь кончить так чертовски сильно, и я собираюсь оставить вкус этого на ее губах. Напоминание о том, кому она теперь принадлежит. Кому она принадлежит…кому она будет подчиняться.

Возможно, она и получила свое первое удовольствие от собственных рук, но я буду единственным мужчиной, который когда-либо доставит ей его. И прежде, чем закончится первая ночь…

Я заставлю ее умолять о большем.

Я глажу себя быстрее, мои яйца напряжены и ноют. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не забраться к ней на кровать, раздвинуть ее бедра и задрать юбку, прижаться ртом к этой сладкой влажной киске и заставить ее кончить моим языком, прежде чем я жестко трахну ее. Если бы она была кем-то другим, я бы так и сделал. Если бы она захотела.

Но она моя. Моя невинная, дерзкая будущая невеста, и я отказываюсь подчиняться своему желанию к ней. Я отказываюсь позволять ей заставлять меня делать вещи, которые позже заставят меня ненавидеть себя. Это заставит меня пожалеть, что я не сделал иной выбор. Это достаточно плохо. Я знаю это, даже когда чувствую, как она извивается под моей рукой во сне, как ее тело выгибается навстречу удовольствию, сама того не осознавая. Но мне это нужно. И судя по тому, как реагирует ее тело, ей тоже.

Мой член тверд, как скала, на грани разрыва. Я провожу рукой вдоль него длинными, твердыми движениями, проходя по головке с каждым скольжением, на самом краю моего удовольствия. Я так чертовски близок. Как будто я не дрочил сегодня в душе. Как будто я не кончал месяцами. Я думаю о ее возбуждении на моих пальцах, о том, как она потирает себя до своего первого неистового оргазма, о той же влажности на стволе моего члена прямо сейчас, об ослаблении моей руки, когда я глажу себя, и я качаюсь вперед, чувствуя, как нарастает удовольствие, мой член твердеет и набухает, когда я кончаю в кулак, и я также чувствую, как она кончает. Боже, я чувствую, как она кончает. Я чувствую, как пульсирует ее клитор под моими пальцами, чувствую, как она сжимается ниже, и я могу представить, каково это было бы вокруг моего члена. Это посылает через меня еще один толчок, мой член содрогается в моем кулаке, когда я чувствую, как ее киска затопляет мою руку, и каким-то образом, несмотря на все это, она так и не просыпается.

Она наверно подумает, что ей приснился влажный сон. Тот, от которого она проснется, задаваясь вопросом, что произошло и что за вкус у нее на губах. Эта мысль посылает еще один толчок по моему члену, сперма струится по другой моей руке и попадает на край одеяла, забрызгивая ее юбку. Меня снова пробирает дрожь, при виде моей спермы, растекшейся по девственно чистой ткани ее платья, а затем я вижу и кое-что еще.

Полосу крови на бледно-голубом.

Я снова тянусь к ее руке, мой наполовину твердый член все еще торчит из брюк, когда я смотрю на ее большой палец в тусклом свете, где он был порезан. Теперь он покрыт царапиной, и я знаю, что искушаю судьбу, рискуя, что она проснется и найдет меня здесь. Я не хочу, чтобы она знала, как сильно я хочу ее, давая ей власть, которую она, кажется, имеет надо мной.

Если все пойдет по плану, я удалю ее из своей системы прежде, чем она это осознает. Но я не могу остановиться. Я наклоняюсь, прижимаюсь губами к ее раненому пальцу, слегка втягивая его в рот, пока не чувствую вкус ее крови. Я вытираю руку о ее юбку, еще больше спермы растекается по ней. А затем я беру свои пальцы, все еще влажные от моего оргазма, и прижимаю их к ее губам. Я провожу своей спермой по этой полной нижней губке, видя, как она блестит в слабом освещении комнаты, и отпускаю ее.

Я беру мягкое одеяло в изножье кровати и укрываю ее, как для того, чтобы удержаться от дальнейших прикосновений к ней, так и из-за желания позаботиться о ней. Она уже кажется мне зависимостью. Как будто она может заставить меня что-то делать, хочу я того или нет, разрушая мой здравый смысл.

Она сделала это уже дважды, всего за одну ночь.

Все мое тело словно пульсирует. Мне требуется физическое усилие, чтобы выйти из комнаты, оставив ее там, закрывая дверь и запирая ее за собой. Если бы только это могло удержать меня так же, как это удерживает ее. Я должен был насладиться ею, а затем выбросить ее, не более того. Если бы я мог это сделать, мне было бы намного проще, но в ней есть что-то такое, что заставляет меня делать то, что я делаю. Это же придало мне решимости жениться на ней, вместо того чтобы просто трахнуть ее, и в глубине души, несмотря на мои попытки отрицать это, я знаю, что это нечто большее, чем просто моя решимость не переступать черту, от которой я никогда не смогу отступить.

Она проявила силу и отвагу перед лицом чего-то ужасающего, но она все равно нежная и хрупкая. Я вижу это. Это заставляет меня хотеть защитить ее, как я мало что хотел защитить в своей жизни.

Хотеть этого опасно в мире, подобном моему.

Для нее и для меня.

ЛИЛЛИАНА

Я просыпаюсь с головной болью, такое чувство, как будто меня переехал грузовик. Все мое тело болит, и я провожу рукой по лицу, облизывая сухие губы. На вкус они странно соленые, и я задаюсь вопросом, не плакала ли я во сне?

Я чувствую себя…странно.

Я помню, что мне снились странные сны о том, как ко мне прикасаются, приятные, беспокойные сны, от которых мне становится жарко и неловко вспоминать о них. Я выпрямляюсь, сбрасывая с себя одеяло, которым, должно быть, когда-то прикрылась, и, разинув рот, смотрю на свою юбку, когда вижу на ней полный беспорядок.

Я снова прикасалась к себе во сне? Это единственный вывод, который приходит мне в голову… я довела себя до очередного оргазма из-за сна, или именно из-за этого и был сон, и я размазала собственное возбуждение по своей юбке.

Мое лицо вспыхивает еще жарче, и я тянусь к молнии своего платья, желая освободиться от него. Я не знаю, что на меня нашло. За одну ночь я прошла путь от того, чего всю свою жизнь боялась и отгораживалась с отвращением от мысли о сексе, до того, что, казалось бы, стала жадной до удовольствия. Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что они меня чем-то накачали, но я ничего не ела и не пила с тех пор, как ушла из дома прошлой ночью. Мой желудок урчит, напоминая мне об этом факте, а во рту все еще сухо, как наждачная бумага. Я бросаю взгляд на дверь в левой части комнаты, надеясь, что она ведет в ванную.

Мне отчаянно нужно в душ и пописать.

К моему облегчению, это работает. Я включаю воду, чтобы она нагрелась, пока пользуюсь ванной, после этого плещу холодной водой на лицо и смотрю на себя в зеркало. Я стройная, на грани сильной худобы, но, кроме этого, я не могу найти ничего предосудительного в своей внешности. Я также не могу найти ничего особенно захватывающего, такого, что побудило бы такого человека, как Николай, принять такое решение, которое он принял прошлой ночью. То, которое, как я подозреваю, не соответствует выбору, который он должен был сделать.

Горячая вода приносит облегчение. Я остаюсь в душе так долго, как могу, мою волосы и тщательно использую дорогие туалетные принадлежности, расставленные на полках. После того, как я умылась чем-то розовым, я сажусь на кафельный пол, позволяя горячей воде литься на меня, пока она не остывает. Только тогда до меня доходит, что мне нечего надеть, кроме испачканного платья, которое я оставила на полу в спальне.

Николай же не ждет, что его будущая жена будет разгуливать голой?

Я вытираюсь одним из пушистых, толстых полотенец, по крайней мере, одним из преимуществ моего заключения являются улучшенные удобства, и я заворачиваюсь в него, возвращаясь в спальню… и останавливаюсь как вкопанная.

В центре комнаты стоит очень симпатичная блондинка, на несколько дюймов ниже меня и очень миниатюрная, с серо-голубыми глазами, которые мгновенно напоминают мне Николая. Она раскладывает груду одежды на смятой кровати, и когда она поднимает глаза и видит меня, на ее лице вспыхивает улыбка.

— Ты, должно быть, Лиллиана! Я Марика, сестра Николая. — Она указывает на одежду. — Я принесла тебе кое-что надеть. Я думаю, что у нас, вероятно, примерно одинаковый размер. Не совсем, но достаточно близко, пока твои вещи не смогут быть доставлены из твоего дома. Я думаю, Ники сегодня пришлет людей, чтобы забрать их. Мы также собираемся за покупками, так что если ты хочешь купить что-нибудь новенькое…

Она делает паузу, оценивая выражение моего лица.

— Я знаю, что Ники сделал прошлой ночью, — серьезно говорит она. — Папу это очень разозлило. Но он не нарушит обязывающий контракт. Итак, ты будешь моей невесткой. — Она поджимает губы. — Я знаю, что это, вероятно, не то, чего ты хотела. На самом деле, я уверена в этом, исходя из того, что я подслушала. Но Ники неплохой человек…

— Они сказали, что свадьба через две недели. — Я прервала ее, не в силах больше выносить ее жизнерадостный монолог. — Это все еще так?

Марика прикусывает нижнюю губу, беспокоясь из-за этого.

— Да, — говорит она наконец. — И меня назначили ответственной за то, чтобы ты подготовилась. Мы сегодня собираемся за покупками…

— Ты это уже говорила. — Я знаю, что веду себя грубо, но я не могу заставить себя обращать на это внимание. Я не знаю, как я могу провести день, выбирая вещи для моей нежелательной свадьбы с совершенно незнакомым человеком, как будто ничего не случилось. — Почему кто-нибудь просто не спланирует это и не скажет мне, где появиться? Это примерно такой же большой выбор, какой у меня был до сих пор.

— Я знаю. — Марика бросает на меня сочувственный взгляд, и почему-то я ненавижу это даже больше, чем ее жизнерадостность. Я не хочу ее жалости. Я не хочу этого ни от кого из них.

Я приготовила себя к тому, чтобы стать секс-игрушкой для Пахана. Я даже приготовилась к возможности некоторое время побыть его любовницей, посещать мероприятия под его руку, притворяться, что мне приятно его внимание. Но, в конце концов, это помогло бы мне избавиться от всего этого. Я не была готова к свадьбе. Я не планировала становиться частью этой гребаной семьи. И я чертовски уверена, что не хочу быть невесткой Марики, какой бы милой она, вероятно, ни была. Я не хочу быть близкой ни с кем из этих людей. Вся моя жизнь вращалась вокруг этой семьи и того, как они собирались меня использовать. Теперь мне вынесли пожизненный приговор, и я отказываюсь натягивать улыбку на лицо под свисты "встречайте невесту", вплоть до моей гибели.

— Ники предоставил нам неограниченный бюджет, — говорит Марика, как будто от этого станет лучше. Как будто экстравагантность свадьбы каким-то образом меняет тот факт, что я выхожу замуж насильно.

— Могу ли я использовать это, чтобы выкупить свою свободу? — Огрызаюсь я, и тень пробегает по лицу Марики, но она не отвечает. Она просто смотрит на меня, и сочувствие в ее глазах почти такое же сильное, как если бы она послала меня нахуй. — Тогда я позабочусь о том, чтобы потратить как можно больше денег, — говорю я ей сердито, и ее лицо смягчается, возвращается улыбка, как будто мы с ней сообщники в этом.

— Идеально. — Она подталкивает локтем одежду. — Одевайся. Внизу приготовлен завтрак. Я буду ждать тебя снаружи и покажу тебе все.

Она определенно не похожа на своего брата, думаю я про себя, роясь в куче одежды. Прошлой ночью Николай был немногословен и контролировал себя, только эти его бурные глаза выдавали какие-то эмоции. Марика игристая, как лопнувшее шампанское.

Джинсы, которые она принесла, пришлись мне впору, хотя они на несколько дюймов коротковаты, поэтому я вместо этого закатываю их и снова засовываю ноги в босоножки на высоком каблуке, которые были на мне прошлой ночью, несмотря на жалобы тела и боль в пальцах ног. Я надеваю черную шифоновую рубашку без рукавов, которая мне тоже подходит. Она тоже немного коротковата, но джинсы с высокой талией, так что в целом я выгляжу по крайней мере прилично сложенной. По крайней мере, я не поставлю в неловкое положение саму себя.

— Может кто-нибудь выбросить мое платье? — Спрашиваю я Марику, когда присоединяюсь к ней на улице. — Я действительно не хочу когда-либо смотреть на него снова.

— Его можно отдать в химчистку, если ты… — Она смотрит на выражение моего лица и пожимает плечами. — Конечно. Я могу сказать горничной, приставленной к твоей комнате, выбросить его.

Я больше никогда не хочу видеть это платье. При одной мысли об этом мое лицо горит от стыда, когда я вспоминаю, что я сделала, и что случилось со мной в нем, перед его отцом и моим в том кабинете.

Сначала я не думаю, что смогу есть. Марика ведет меня, как я предполагаю, в неформальную столовую, за столом все еще могут разместиться по меньшей мере двенадцать человек, и комната огромная, роскошно оформленная, с тяжелыми занавесками, задернутыми на окнах, и резными стульями вокруг стола из красного дерева, но это не так величественно, как я представляю себе их столовую для званых ужинов.

Я никогда раньше не была в особняке, подобном этому. Одна только эта комната могла бы вместить больше половины квартиры, в которой я выросла. Я также никогда не видела столько еды, и определенно не той, которую мне разрешено есть.

На столе стоят накрытые тарелки, и Марика снимает крышки, разглядывая их. Есть два накрытых места, одно для нее, другое для меня, я полагаю, и останавливаюсь в нескольких футах от нее, чувствуя неуверенность и замешательство.

— Николай не ест с нами? Или твой отец?

Марика смеется.

— Папа встает очень рано по утрам. Обычно он завтракает в одиночестве. Так было с тех пор, как умерла наша мама. Ники обычно ест на ходу. Просто протеиновый коктейль или что там у него по дороге в спортзал. — Она закатывает глаза. — Так что обычно только я и все это. Я рада, что у меня появилась компания. Садись.

Она указывает на стул, и я… разинув рот смотрю на еду, пораженная расточительством, которое, должно быть, происходит каждый день. Такая миниатюрная девушка, как Марика, ни за что не съест больше небольшой порции этого.

— Ешь что хочешь. Угощайся. — Она снова жестикулирует, глядя на меня так, как будто не совсем понимает мою реакцию, а затем начинает накладывать себе на тарелку яичницу-болтунью, смешанную с каким-то сыром и зеленью.

У меня в животе громко урчит, и я с трудом сглатываю, потянувшись за своей тарелкой. Я так много лет соблюдаю строгую диету моего отца, что не знаю, что делать с буквально стоящим передо мной шведским столом.

— Николай не против этого?

Марика смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая.

— Почему его это должно волновать?

Потому что он не захочет, чтобы его жена растолстела. Эта мысль приходит мне в голову, даже когда я осознаю, насколько это нелепо. Мне предстоит пройти долгий путь, прежде чем я смогу хотя бы приблизиться к этому, и даже тогда я буду в форме, если буду придерживаться своих обычных процедур. Сейчас я ужасно похудела, и упражнения в соответствии с режимом, которого я придерживалась, сколько себя помню, обычно вызывают у меня головокружение и усталость.

Он хочет, чтобы я была такой.

— Лиллиана. — Марика издает звук, похожий на разочарованный вздох. — Ешь. Нам нужно успеть на встречу.

Я кладу себе на тарелку несколько яиц и кусочек сухого тоста, ковыряясь в тарелке. Несмотря на то, что я голодна, от беспокойства у меня перехватывает горло и становится трудно что-либо проглотить. Все это не кажется реальным. Прошлой ночью я готовилась к потере своей девственности. Теперь я смотрю под дуло нежелательного брака. Я и представить себе не могла, как быстро все изменится.

Марика расправляется со своей едой, а затем ждет меня, пока не становится ясно, что я больше ничего есть не собираюсь. Она достает свой телефон, набирает быстрое сообщение, а затем встает.

— Водитель будет здесь через минуту. Поехали.

Водитель. Я испытываю минутное удовлетворение, когда мы выходим на ступеньки перед особняком, и перед нами останавливается черный внедорожник. Это именно то, к чему стремится мой отец, водитель и машина, чтобы его повсюду возили, и достаточно денег, чтобы тратить их без ограничений. Я не хочу этого, но есть что-то, немного удовлетворяющее, факт того, что я получаю такую блажь, в то время как мой отец не намеревался ничего другого сделать, кроме как продать мое тело, чтобы получить доступ ко всему этому для себя.

Марика садится напротив меня и, протянув руку к деревянной панели, открывает ее. Я вижу сухой лед и маленькие бутылочки шампанского и апельсинового сока. Она достает два бокала, протягивает один мне, пока сама готовит мимозу, а затем разливает нам.

— Возможно, ты не чувствуешь особого праздника, — объясняет она, — но так или иначе это снимет напряжение.

Я снова вижу этот намек на сочувствие в ее глазах и смотрю на маленькую бутылку шампанского. У меня никогда не было возможности пить так. Мне никогда не разрешали. Волна бунта захлестывает меня, и я думаю, почему бы и нет?

Не то, чтобы Николай сказал мне, что я не могу пить. И кого это вообще волнует? Что он может сделать со мной, чего еще не было сделано или не будет сделано очень скоро? Моего отца здесь нет, чтобы сказать мне "нет", и я больше не принадлежу ему. К черту все. Я принимаю "мимозу" и делаю большой глоток.

Шампанское разливается по моему языку. Оно сухое и терпкое, со сладостью апельсинового сока, и я почти уверена, что это один из лучших напитков, который я когда-либо пробовала.

— Тебе нравится? — Марика улыбается мне, и я понимаю, что ей нравится… знакомить меня с новыми вещами.

Она, кажется, рада, что у нее появится сестра или подруга. Это заставляет меня чувствовать себя немного виноватой за то, как холодно я к ней отношусь. Она не виновата, что мой отец готовил меня к продаже ее семье, или что ее брат принуждает меня к нежелательному браку. В конце концов, ее, вероятно, тоже заставят это сделать.

— Потрясающе, — говорю я ей, и она улыбается. — Действительно потрясающе.

— Ну, здесь этого добра много, если захочешь еще. — Она опрокидывает свой бокал, осушает его, а затем чокается с моим. — За то, чтобы потратить деньги моего брата.