Отравленные клятвы (ЛП)

— Тебе нечего бояться, зайчонок, — тихо говорит он, и это странное прозвище звучит странно хрипло на его губах. — Но и пытаться отказываться тоже нет смысла. Я женюсь на тебе, но я не причиню тебе вреда. Тебе не нужно этого бояться.

Я смеюсь. Я ничего не могу с этим поделать. Я заглушаю звук за плотно сжатыми губами, заглушая его.

— Ты женишься на мне, это уже причиняет мне боль, — говорю я ему, слова выдавливаются с трудом. — Ты не можешь причинить мне боль. Причиняет боль, то кто ты есть.

Он не улыбается. При этих словах его лицо становится жестче, а рука сжимается на моей талии.

— Отказа не будет, Лиллиана, — повторяет он, и снова звук моего имени в его тяжелом голосе с акцентом вызывает во мне прилив тепла, который не имеет смысла. — Ты выйдешь за меня замуж, даже если мне придется приказать охранникам вести тебя к алтарю и держать там, пока я произношу за тебя твои клятвы.

У меня приоткрывается рот. Я ничего не могу с этим поделать. В его словах есть порочная уверенность, которая заставляет меня чувствовать себя… странно. Я не понимаю, что происходит.

— Почему ты хочешь жениться на мне? Почему? — Шепчу я, глядя на него снизу вверх и борясь одновременно с желанием попытаться убежать и желанием прижаться к нему.

Кажется, что оба желания могут быть одинаково опасны, но я принимаю только одно.

Его рот сжимается, а другая рука ложится на мою талию, когда он наклоняется, притягивая меня к себе. Сквозь слои ткани между нами я чувствую его твердую фигуру у своего таза, предупреждение о том, что должно произойти. Думаю, я буквально, и вынужденно глотаю очередной взрыв истерического смеха.

— Потому что, маленький зайчонок, — шепчет он мне на ухо, его дыхание согревает меня — Я хочу сам определить зону твоей ловушки.

Ловушка.

Это, безусловно, то, что я чувствую прямо сейчас. После того, как Николай отстранился от меня, ведя меня туда, где ждут наши отцы, было решено, что мы поженимся через две недели. Почему именно столько времени и к чему такая спешка, я не знаю.

Ничто из этого не имеет смысла.

Контракт был подписан чернилами и кровью. Быстрый удар ножом по моему большому пальцу, Николая и каждого из наших отцов, свидетелей соглашения. Варварство, подумала я, но едва ли почувствовала это. Я была слишком сбита с толку. Слишком ошарашена.

Я думала, что Николай отведет меня в какую-нибудь другую комнату и трахнет после этого. Что он захочет насладиться призом, на который претендует, но вместо этого его отец позвонил в звонок, и в дверях появилась женщина в черной униформе. Она проводила меня по винтовой лестнице на третий этаж и оставила в комнате, в которой я сейчас и стою.

Я услышала, как за ней захлопнулась дверь. И теперь я застыла перед ней, пытаясь разобраться в том, что происходит. Я собираюсь выйти замуж за Николая Васильева. Наследника братвы Васильевых. Это похоже на кошмар. Как будто этого не может быть на самом деле. Мой большой палец пульсирует в том месте, где он был порезан, и я смотрю на него, видя маленькие капли крови, все еще выступающие из пореза.

В гневе я провожу им по юбке своего платья, портя нетронутую ткань. Это обжигает, и я сжимаю руку в кулак, морщась от боли. Это все, может помочь мне погрузиться в то, что кажется туманом невозможности. Я должна была стать свободной, когда все это закончится, но свободы не будет. Никакой возможности сбежать от брака и принадлежать Братве.

Не будет вывески Голливуд в Калифорнии, и я не буду кататься на роликовых коньках по дощатому настилу Венис-Бич. Не погружу пальцы ног в ярко-белый песок Флориды. Не буду бродить среди старых зданий в Англии или рассматривать древнее искусство в Италии, или, по крайней мере, если я отправлюсь в любое из этих мест, это будет не по моей воле, чтобы бродить, как мне заблагорассудится, и проводить свои дни так, как я хочу. Это будет с человеком, у которого свои планы на мою жизнь, который захочет моего времени и внимания для себя. Это все будет не так, как я мечтала.

Николай будет владеть мной вечно, и я ничего не смогу с этим поделать.

Каким-то образом мои ноги толкают меня вперед. Я хватаюсь за дверную ручку и дергаю ее, но она заперта, как я и думала. Я до мозга костей заяц, попавший в ловушку, как он и сказал. Паника переполняет меня, густая, горячая и истекающая кровью, пока я не теряю контроль, за который цеплялась всю ночь кончиками пальцев.

Сжимая обе руки в кулаки, я начинаю колотить в дверь. Я бью кулаками по тяжелому дереву снова и снова, а когда никто не приходит, я добавляю к этому крик. Я кричу изо всех сил, бью руками до синяков, пока боль не становится невыносимой, и я чувствую вкус крови, а затем я падаю на пол.

Я прислоняюсь спиной к двери, горячие слезы наворачиваются на глаза. Я в ловушке. Слова повторяются в моей голове снова и снова в жалком цикле, и я пытаюсь заставить себя принять их, как я принимала все остальное в своей жизни до сих пор.

На что это будет похожа, жизнь с Николаем Васильевым? Я не понимаю его, и это пугает меня больше, чем если бы я была отдана его отцу. Я знаю мужчин, подобных его отцу. Он бы забрал у меня все, что ему заблагорассудится, и это причинило бы мне боль, возможно, даже убило меня, но это было бы предсказуемо, и я знала, чего ожидать. Но действия Николая не имеют для меня никакого смысла. Я не сомневаюсь, что он, должно быть, такой же жестокий человек, как и его отец, он должен быть таким, чтобы быть наследником в таком беспощадном мире, но казалось, что он пытался… сдерживать себя. Как будто он хотел держаться от меня подальше.

Он отказался раздевать меня перед другими. Он прикасался ко мне, но что-то подсказывало мне, что на самом деле он тоже не хотел этого делать. Что он делал это, потому что знал, что у него нет другого выбора. Что для него было бы хуже, если бы он этого не сделал.

Похожи ли мы в этом?

Я отбрасываю эту мысль прочь. Не может быть, чтобы мы с Николаем были похожи ни в каком смысле этого слова. Он наследник могущественной криминальной семьи, миллиардер, человек, обладающий достаточной властью, влиянием и деньгами, чтобы иметь и делать все, что он захочет. И я в его власти.

Маленький зайчонок.

Воспоминание о странном прозвище, слетевшим с его губ, посылает во мне еще один незнакомый трепет тепла.

Мне придется трахаться с ним. Не как его шлюхе, а как его жене.

На самом деле разницы нет. Меня продали ему в любом случае. Но мои мысли задерживаются на этом. Я пытаюсь отвлечься от этого, подумать о чем-нибудь другом… о чем угодно другом, но я продолжаю ощущать эхо его пальцев между моими бедрами, мягко потирающих, вызывающих во мне ощущения, которых я никогда раньше не испытывала.

Я никогда не думала, что у меня будет такой опыт.

Моя рука скользит вниз, чтобы схватить мою юбку так, как это делал он, прежде чем я успеваю дважды подумать об этом, медленно поднимая ее вверх по бедрам. Я проникаю под нее, проводя пальцами по мягкой внутренней поверхности. Я чувствую липкость там, мое возбуждение прилипает к моей коже, и я чувствую жар между моих бедер. Я никогда не трогала себя там. Даже на мгновение. У меня никогда не было оргазма.

Я не обязана давать ему это.

Наступает небольшой момент бунта, который вспыхивает и разгорается пламенем. Я прижимаю палец к шву своей киски, как это делал он. Я потираю им взад и вперед, по внешней поверхности, и чувствую, как внутри меня все пульсирует.

Обещание удовольствия на кончиках моих пальцев.

Я задыхаюсь, когда провожу пальцем между своих складочек, постукивая кончиком пальца по своему клитору. Я все еще насквозь мокрая, и ощущение, пронзающее меня, поразительное и новое, наполняющее мои вены. В качестве эксперимента я провожу пальцем взад-вперед, тестируя это.

О боже.

Я сдерживаю всхлип, моя голова откидывается назад, прислоняясь к двери, бедра выгибаются в моей руке. Я кружу по своему клитору, потирая его сильнее, желая большего удовольствия, не имея ни малейшего представления о том, что я делаю, только о том, что это так чертовски приятно. Все эти годы я могла бы заниматься этим. Это так здорово.

Я промокла насквозь. Я чувствую, как с меня капает, пропитывая юбку, и я колеблюсь, занося другую руку между ног. Я не смею засовывать пальцы внутрь себя, не смею рисковать возможностью лишить себя девственности. Тем не менее, я обвожу внешнюю сторону своего входа, погружая внутрь самые кончики пальцев, как это делал он.

Я не хочу думать о Николае, пока я делаю это. Но как только я это делаю, я, кажется, не могу остановиться. Я вспоминаю, как его длинные пальцы гладили меня, как они нежно касались моей влажной, горячей плоти, и какое удовольствие он вызывал во мне. Интересно, как будет выглядеть его член, большой он или маленький, толстый или тонкий. Интересно, как он будет трахать меня. Интересно, будет ли с ним так же приятно, как сейчас.

Он заставит тебя делать все, предупреждает меня тихий голос в моей голове. Он заставит тебя позволить ему трахнуть и твой рот. Твою задницу. Он возьмет тебя всю в качестве оплаты. Но, когда мои пальцы кружат по моему набухшему клитору, это не кажется таким уж ужасным. Мой разум затуманивается от удовольствия, вещи, которые когда-то были ужасающими, теперь возбуждают меня, а моя спина выгибается дугой. Я сопротивляюсь желанию засунуть пальцы глубже внутрь себя, мои бедра теперь двигаются в устойчивом ритме с другой моей рукой.

Я чувствую беспорядок между бедрами, мои пальцы липкие, пропитанные возбуждением, которое, я знаю, унизит меня позже. Я сохну по мужчине, который купил меня, который сказал мне, что я не могу отказаться, что он так или иначе поведет меня к алтарю, и все это для того, чтобы он мог потребовать мою девственность под святостью брака по какой-то гребаной причине.

Но прямо сейчас меня это нихуя не волнует.

Впервые в жизни все, о чем я забочусь, это оргазм, и я неустанно веду себя к нему, представляя, как Николай нависает надо мной, его пальцы проникают между моих складочек, то, что в конце концов толкает меня за грань.

Я вытаскиваю одну руку из-под юбки, зажимаю ею рот, чтобы заглушить рваный, грязный стон, который срывается с моих губ. Я чувствую запах своего возбуждения на своих пальцах, его вкус на губах, когда я жестко кончаю, возбуждение бьется о мою руку, когда я испытываю оргазм впервые за двадцать лет своей жизни. Такое чувство, что удовольствие разрывает меня по швам.

Это то, чего мне не хватало. И тут же в голову приходит мысль: что, если он заставит меня чувствовать то же самое?

Я избавляюсь от этого, горячее смущение быстро сменяется приливом желания, когда удовольствие угасает, и я понимаю, что натворила. Я испытала первый оргазм в своей жизни, фантазируя о мужчине, который поймал меня в ловушку. Который силой толкает меня к алтарю. Который превратит остаток моей жизни в тюрьму, из которой я никогда не выберусь.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, я снова ощущаю вкус своего возбуждения от прикосновения пальцев. Слезы стыда жгут мне глаза, и на этот раз я позволяю им пролиться, они текут по моему лицу, когда я прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза, мои плечи, а затем и все мое тело сотрясают рыдания.

Я не осознавала, насколько сильно цеплялась за обещание свободы, пока оно не ушло. Как сильно я полагалась на идею, что мне нужно будет лишь недолго потерпеть чью-то близость, а затем всю оставшуюся жизнь я буду принадлежать только себе. Сейчас на это нет никаких шансов. Смерть, мой единственный выход, и я с новой волной стыда осознаю, что очень хочу жить, даже если это не на моих собственных условиях. Меня это не должно волновать. Я должна хотеть найти любой выход из сложившейся ситуации, но, видимо, моя воля к выживанию сильнее, чем я думаю.

Усталость накрывает меня, и я чувствую, как мои глаза закрываются. Посреди комнаты стоит кровать, огромная, удобная и манящая, но я не могу найти в себе силы встать. Я не могу даже пошевелиться. Тяжесть дня наваливается на меня, и я приваливаюсь к двери, засыпая прямо там, где сижу.

НИКОЛАЙ

— Что, черт возьми, с тобой не так?

В голосе моего отца звучит ярость, которую я никогда раньше не слышал в свой адрес, и я знаю, что должен быть в ужасе. Для него нарушение самообладания означает, что я перешел черту слишком далеко, но я не могу найти в себе силы пожалеть об этом.

По правде говоря, я не знаю, что на меня нашло. Все, что я знаю, это то, что я прикоснулся к Лиллиане Нароковой и понял, что должен обладать ею. Я понимал, что не смогу отвезти ее домой, или куда-то еще, не сделав ее своей, не трахнув ее всеми доступными мне способами, а это были бы все из них.

Я отказался принуждать ее. Отказался переступать эту черту. Я не стану мужчиной, который насилует женщин. Был только один выход из положения, который мог придумать мой затуманенный мозг. Поэтому я заговорил раньше, чем подумал.

Я сказал, что женюсь на ней.

Нет, я потребовал, чтобы ее отдали мне в жены.

Мой отец выглядит так, словно хочет меня убить. Ее отца уже выпроводили, пообещали встречу с внутренним кругом Васильева, чтобы обсудить его повышение. Теперь я остался наедине со своим отцом.

Нет.

Я наедине с Паханом братвы Егором Василевым, и он в ярости на меня.

— Что на тебя нашло? — Требует Егор. — Ты гребаный наследник! Твой брак предназначен для создания союзов. Привлечь в лоно еще одну семью и подчинить ее нашей воле, чтобы увеличить наше богатство и нашу власть. Таков порядок вещей. Ты это знаешь. Марика это знает. И все же ты говоришь, что женишься на той… на той…

— Будь осторожен, — предупреждаю я, и я не узнаю говорящий голос или слова, которые слетают с моих губ. Никто не осмеливается так разговаривать с Паханом Васильевым, даже я, и все же я это делаю. — Ты говоришь о моей невесте.

Рот Егора сжимается. Я вижу, что он обдумывает последствия, если убьет меня. Какими будут последствия для семьи. Сможет ли он выдать замуж Марику за кого-то, кто будет готов отказаться от своей фамилии ради нашей и таким образом продолжить родословную. Я вижу все эти мысли и многое другое на его лице, и почему-то меня это не трогает. Я не боюсь своего отца. Это странно осознавать, особенно в такое время, как это, когда я вижу, что он хочет моей крови.

— Объяснись, — говорит он низким и опасным голосом. — Заставь меня понять это, сынок.

— Ты предложил мне награду. — Мой голос звучит так же натянуто и сердито, но я так же зол на себя, как и он. Я не могу понять, что на меня нашло. Это был глупый поступок. Это не имеет смысла.

— И это та награда, которую ты искал? Никчемный кусок пизды, который не принесет нашей семье ничего, кроме позора? Я предложил тебе ее трахнуть, а не жениться!

— Осторожно, — снова предупреждаю я, глядя ему прямо в глаза. — Она моя невеста. Контракт был подписан кровью. Скажи о ней так еще раз, и остаток твоей крови присоединится к той.

Я знаю, что это за угроза, и к каким последствиям это может привести.

— Верен ли Пахан своему слову? — Спрашиваю я, каждый из моих вопросов резок и холоден. — Может ты разорвешь контракт и отправишь ее домой к ее отцу? Или я все же поведу ее к алтарю через две недели?

— Ты знаешь, я не могу позволить тебе сделать это без наказания. — Глаза Егора сужаются. — Ты бросил мне вызов, сынок. Первый раз в своей жизни ты выбрал этот путь. Я должен вернуть тебя к правильному.

В его голосе слышится что-то похожее на сожаление. Как будто он не хочет причинять боль своему ребенку. Я не могу до конца верить, что это правда. Я бы с большей вероятностью поверил в это, если бы это была Марика. Я не думаю, что ему доставило бы удовольствие избивать ее. Я думаю, он хочет напомнить мне о моем месте. Всегда на одну ступеньку ниже его, пока он не окажется в шести футах под землей.

— Надеюсь, она того стоит, — это все, что он говорит, проходя за свой стол, открывая ящик и вытаскивая моток грубой толстой веревки, равномерно завязанный по всей длине. — Мне лучше не слышать от тебя ни звука, сынок.

Я тянусь к пуговицам своей рубашки, не требуя, чтобы мне говорили. Прошло много лет с тех пор, как мой отец наказывал меня. С тех пор, как я был мужчиной, нет. Но то, что я сделал сегодня вечером, могло бы обернуться для меня гораздо худшим. Я не собираюсь сообщать ему, какую боль это мне причиняет. Так же, как я надеюсь, что смогу остановить себя от того, чтобы позже выместить это на Лиллиане.

Я просто надеюсь, что она того стоит.

***

Горячие струи душа причиняют боль, поскольку смывают кровь с моей спины, просачиваясь в порезы и разорванную плоть, оставшуюся от завязанной веревки. Моя спина уже покрыта синяками, становящимися фиолетовыми и черными, и у меня горячая, неистовая потребность испытать ту же боль и причинить ее кому-нибудь другому. Если бы у нас были заключенные или кто-либо, нуждающийся в пытках, было бы легко найти освобождение.

Но единственного человека, который у нас был прямо сейчас, я убил ранее сегодня.

Мои пальцы чешутся о лезвии, плоскогубцах, или о чем-нибудь другом. Лопатка, флоггер, трость. Женщина, извивающаяся и умоляющая, пока я вымещаю свою боль и гнев на ее мягкой плоти, но женщина, которая, тем не менее, готова.

Даже если это потому, что я заплатил ей.

Это, по крайней мере, я могу удовлетворить. Мне даже не придется раздеваться, поэтому мне не придется сносить жалостливый взгляд, который заработают синяки на моей спине и приведут к дальнейшему насилию.

Если есть что-то, чего я, блядь, терпеть не могу, так это жалость.

Выйдя из душа, я неохотно одеваюсь, выбрасывая окровавленное полотенце в мусорное ведро. Черные брюки и черную рубашку, чтобы скрыть дальнейшее кровотечение. Боль пронизывает меня каждый раз, когда я двигаюсь, но я опираюсь на нее. Принимая это.

Жизнь, это боль. Я не исключение из этого правила, но не всегда. В нашем мире ты получаешь то, что берешь. Насилие, это требование, а не вариант. Я взял нечто большее, чем то, что мне должны были предложить, и я должен был знать, что будут последствия.

Я звоню своему водителю и говорю ему, куда меня отвезти. Один из клубов нашей семьи, особое место под названием Пепельная роза. Подземелье, где женщины, которые там работают, примут все, что угодно. У некоторых клиентов больше развратных желаний, чем я могу себе представить. Они ценят, когда появляются мужчины вроде меня, мужчины, склонные к насилию, но не такие… творческие, как другие.

Когда я захожу, мне приятно видеть, что одна из работающих женщин, моя любимая симпатичная стройная блондинка, которая называет себя Ашей похожая на фарфоровую куклу, но может вынести больше, чем любая другая женщина, с которой я когда-либо был, и искренне наслаждаться этим. Я редко видел, чтобы женщина так сильно кончала с другого конца флоггера. Она видит меня и поворачивается ко мне, ее глаза расширяются от довольного узнавания.

— Николай. — Ее голос, чувственное мурлыканье. Она одета в черный латекс от груди до пальцев ног, буквально. Она облачена в корсет, пояс с подвязками и полоску, которая проходит между ее бедер, тех самых бедер, обутых в высокие черные сапоги из латекса. Она выглядит как доминатрикс, что говорит мне о том, что именно над этим она работает сегодня вечером.

Она также единственная женщина, которую я когда-либо встречал, которая отдает так же хорошо, как и берет. Не то чтобы я испытал это на себе, я не получаю удовольствия от порки. Но я слышал.

— Сегодня вечером я хозяйка, — говорит она мне, и я слышу сожаление в ее голосе. Ей нравится, когда я прихожу и спрашиваю о ней.

— Ты будешь той, кем я хочу тебя видеть, пока я плачу, — говорю я ей и вижу ее мгновенную реакцию на это, румянец на ее острых скулах. Аша, одна из немногих женщин, которые, я знаю, искренне хотят меня. Это то, что заставляет меня возвращаться к ней. Но я все еще не уверен, что она трахнула бы меня, если бы я ей не платил. Никогда не отдавай то, на чем можно заработать доллар. Я знаю, это ее мантра. Я знаю ее очень, очень хорошо.

— Это твой клуб, босс, — говорит она с соблазнительной улыбкой, ее язык проводит по краю ее полной, накрашенной красным нижней губы. — Если ты хочешь, чтобы я заменила латекс на кружево, я могу это сделать. Или что угодно еще, что ты пожелаешь.

Все, что я пожелаю. Я знаю, что это то, что здесь предлагается. Я пользуюсь этим в течение многих лет. Я владею эти местом, или по крайней мере моя семья владеет, благодаря чему все девушки меня знают.

Лиллиана возникает в моем сознании, непрошеная. Маленький испуганный зайчонок в ловушке, но дерзкий. Я также очень скоро буду владеть ею, согласно букве закона, и согласно закону Братвы, я уже владею ею, но я знаю, что она так не считает. Она собирается бороться со мной, пока я не научу ее подчиняться, пока я не заставлю ее хотеть этого, и привлекательность этого заставляет мою эрекцию угаснуть прежде, чем соблазнительное выражение лица Аши сможет оживить ее.

— Вообще-то, если подумать, не позволяй мне отрывать тебя от твоей ночной работы. — Я одариваю ее непринужденной, приветливой улыбкой. — В конце концов, я знаю, сколько заплатят чикагские политики за то, чтобы ты наступила им на яйца. Я вижу книги.

— Надеюсь, тогда ты не увидишь немного лишнего, что я кладу в карман. — Она кокетливо подмигивает мне, как будто ей насрать, что я ей отказал, но я вижу намек на разочарование на ее лице. Я знаю, что она хочет меня. Обычно мне этого было бы достаточно, чтобы отвести ее вниз и дать нам обоим то, что мы хотим и в чем нуждаемся.

Но сегодня вечером это не то, чего я хочу. Женщина, которую я действительно хочу, находится в моем семейном особняке, запертая в одной из многочисленных спален, ожидая того дня, когда мы скажем свое "ДА". И хотя я не собираюсь поддаваться искушению и трахать ее сегодня вечером, я действительно хочу ее увидеть. Мне нужно ее увидеть, и это то, с чем мне нужно будет решить, что делать, прежде чем это доставит мне еще больше неприятностей, чем уже есть.

— Спокойной ночи, — говорю я Аше, и она посылает мне воздушный поцелуй, когда я ухожу, выражение ее лица не меняется. Я уважаю это в ней, она скрывает свои эмоции так же хорошо, как и я, прячет их за сексом и соблазнением, так же как я прячу свои за холодной, жестокой внешней оболочкой, которую я так тщательно оттачивал. Она никогда не позволяла мне видеть, как она вздрагивает, не более чем на секунду.

Я убеждаю себе идти спать, пока водитель отвозит меня обратно в особняк не для того, чтобы найти Лиллиану и заглянуть к ней. А еще лучше, я должен попросить своего водителя отвезти меня в мой пентхаус на Золотом побережье, чтобы между мной и женщиной, которая еще не является моей женой, была дистанция. Но мне не нравится идея оставлять ее в доме моего отца, пока меня нет рядом. Я не думаю, что он прикоснулся бы к ней, не принимая во внимание законные последствия, если бы он прикоснулся пальцем к моей будущей жене, но есть часть меня, которая не обязательно пропустила бы мимо ушей моего отца мысль о том, что он выше любых последствий.

Я хочу, чтобы она была в безопасности. От него, и от меня. Я не понимаю этого побуждения, но оно удерживает меня от того, чтобы сказать водителю отвезти меня в другое место, пока я не вернулся в знакомое фойе особняка моего отца.

Конечно, ничего не стоит выяснить, какую комнату они ей предоставили, или получить ключ. Здесь мне никто ни в чем не отказывает, кроме моего отца, а он уже лег спать. К счастью, и Марика тоже. И снова мне невыносима мысль о том, чтобы столкнуться с ее осуждением или иметь дело с ее реакцией, если она уже знает, что я сделал.