Помоги проекту - поделись книгой:
Ирина Поздеева
Человек. Книга. История. Московская печать XVII века
Памяти Василия Григорьевича Кисунько
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М. В. ЛОМОНОСОВА
ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ
КАФЕДРА ИСТОРИИ ЦЕРКВИ
МЕЖКАФЕДРАЛЬНАЯ АРХЕОГРАФИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ
ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ
Под редакцией С. П. Карпова
[87]
СЕРИЯ II
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ (43)
Редакционный совет:
академик РАН, д. и. н., проф. С. П. Карпов (сопредседатель), д. иск., проф. И. И. Тучков (сопредседатель), д. и.н., проф. Л. С. Белоусов, д. и. н., проф. Н. С. Борисов, д. и. н., проф. Л. И. Бородкин, д. и. н., проф. А. Г. Голиков, д. и. н., проф. С. В. Девятов, д. и. н. А. Р. Канторович, д. и. н., гл. н. с. Л. В. Кошман; академик РАН, д. и. н., проф. Ю. С. Кукушкин; д. и. н., проф. Л. С. Леонова, к. и. н. Н. В. Литвина, д. и. н., проф. Г. Ф. Матвеев, д. и. н., проф. С. В. Мироненко, д. и. н., член-корр. РАН Е. И. Пивовар, д. и. н., проф. А. В. Подосинов, д. фил. н., проф. О. В. Раевская, к. и. н., доц. Ю. Н. Рогулев, д. и. н. С. Ю. Сапрыкин, д. и. н., проф. В. В. Симонов, д. иск., проф. В. В. Седов, к. и. н. О. В. Солопова, к. и. н. А. А. Талызина, д. и. н., проф. Д. А. Функ
Печатается по решению ученого совета исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова от 24 июня 2016 г.
Рецензенты:
доктор экономических наук, профессор игумен Филипп (В. В. Симонов), ведущий научный сотрудник, кандидат исторических наук НИО редких книг (Музея книги) Российской государственной библиотеки А. А. Гусева
Научные редакторы:
доктор экономических наук, профессор игумен Филипп (В. В. Симонов), кандидат исторических наук, доцент А. Г. Авдеев
Предисловие автора
Книги — основа христианской цивилизации. Уже в первоначальной русской летописи, «Повести временных лет» XI в., говорится: «Книги суть реки, напояющие вселенную мудростию». «Ум без книг, яко птица опешена — и хочет взлететь, да не может», — писал архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иосиф. Народная мудрость много веков назад сформулировала пословицу: «Что написано пером, того не вырубишь топором». От XI в. сохранились поразительные по красоте и искусству письма Остромирово Евангелие, так называемые Изборники и другие рукописные книги.
Книжная культура земли Русской, начиная с деятельности святых Кирилла и Мефодия, постоянно возрастала за счет переводов с греческого, славянских и российских произведений. Русскими писцами в монастырских и княжеских скрипториях, как нам известно, уже с X века создавались сотни, а затем и тысячи рукописных книг: Евангелия, Апостолы, книги для богослужения, летописные своды, жития святых и многое другое. Однако рукописные книги требовали многих дней, а то и месяцев труда профессиональных писцов, стоили дорого и не могли обеспечить грамотность и книжную культуру достаточно широких кругов общества, функционирование расширяющегося государства и Церкви. Эту проблему могло решить только книгопечатание, начало которого является одним из важнейших этапов любой национальной культуры.
В России начал искать мастеров книг печатного дела царь Иван Васильевич Грозный, которому не удалось, несмотря на несколько попыток, привлечь в Москву печатников из Европы, где к середине XVI в. книгопечатание было уже широко распространено. Однако и сегодня мы не знаем, кто, где и когда создал первую или первые типографии («штанбы»). Только в XIX в. были открыты семь изданий, напечатанных, как удалось установить по записям на этих книгах, в 50-х годах XVI в., т. е. до выхода в 1564 г. в Москве Апостола, изданного дьяконом одной из кремлевских церквей Иваном Федоровым и Петром Тимофеевым Мстиславцем. Более ранние издания, не имевшие никаких сведений, позволяющих установить мастеров, дату и место их изготовления, названы в науке «анонимными». Поэтому Иван Федоров и Петр Мстиславец по праву считаются русскими первопечатниками. Книгопечатание в Москве в конце XVI — начале XVII в. достаточно быстро развивалось и до начала Смуты мы знаем сегодня 24 московских издания 1568–1609 гг. книг, наиболее необходимых для общественного богослужения (с Псалтырью 1577 г., напечатанной в Александровской слободе).
Во время Смуты Печатный двор сгорел, но книгопечатание настолько было необходимо для снабжения книгами разграбленных и разрушенных церквей, нового «собирания» Руси и развития государственности, что, несмотря на пустую казну и еще многолетние «нестроения», правительство молодого царя прежде всего занялось восстановлением Печатного двора. В 1614/15 г. книгопечатание в Москве было возобновлено и уже не прекращалось — даже во время глубокого финансового кризиса начала 60-х гг. XVII в. Работа на печатных станах останавливалась только во время «моровых поветрий». Руководил работой на Печатном дворе Приказ книг печатного дела, а указы об издании книг исходили от имени царя и патриарха.
В XX в., в результате недооценки и даже отрицания роли церковной культуры, считали, что на Печатном дворе тиражировались в основном книги «для культа» и совсем не было изданий для просвещения народа. Поэтому церковнославянское (кириллическое) книгопечатание XVII в. долго историками, в том числе историками культуры, специально не изучалось. Даже в XXI в. нет фундаментальной истории Государева московского печатного двора.
Много сделала для реальной оценки деятельности МПД А. С. Зернова, описавшая в своем Сводном каталоге все известные к середине XX в. московские издания XVI–XVII вв., экземпляры которых сохранились и были в это время известны. В 1970–1980 гг. ряд ученых писали об историко-культурном значении деятельности МПД на основании изучения отдельных изданий или анализа данных А. С. Зерновой. Это А. И.Рогов, Е.Л.Немировский, С.П.Луппов, А. С.Демин и др. Однако показать значение ранней московской печатной книги в жизни общества и государства стало возможно благодаря, во-первых, сплошному изучению всех материалов архива Приказа книг печатного дела XVII в. — широко, всесторонне, а часто и детально освещающих деятельность московских печатников, а во-вторых — описанию сохранившихся экземпляров изданий с фиксацией всех их особенностей, возникших в процессе векового бытования книги и выполнения ею тех религиозных и социальных функций, ради которых она и была издана.
Первая работа была проделана автором данной книги, В. П. Пушковым и А.В.Дадыкиным — сотрудниками Археографической лаборатории исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, а ее результаты опубликованы. Это позволило установить не только факты издания в XVII в. на МПД около 100 неизвестных изданий, но также точные тиражи изданий, себестоимость, указную цену, по которой книги шли «в мир разным людям», способы распространения печатной книги, тысячи имен, мест жительства, социальное положение покупателей, количество купленных ими книг и за какую цену они были приобретены в лавке МПД.
Вторая работа, выполненная (и продолжающаяся сегодня) студентами, аспирантами и сотрудниками Археографической лаборатории исторического факультета совместно с подготовленными ими специалистами местных книгохранилищ, позволила получить фактически необозримую информацию о бытовании книги в обществе: ее функциях; храмах и людях, ею владевших; местах в России и за ее рубежами, где она оказывалась; об интересах и грамотности ее владельцев и читателей и о многом другом, что и позволило объединить статьи автора о московской печатной книге XVII в. и ее историко-культурном значении в том под названием «Человек. Книга. История». Человек и книга неразрывны, вместе они раскрывают и в значительной степени определяют культуру общества и развитие государства.
Обе работы, которые выполнялись под руководством автора, а во многом и самим автором, позволили их участникам подготовить и опубликовать десятки исследований по различным вопросам раннего русского книгопечатания, а автору — в течение многих лет обобщая и анализируя собранные данные, выполнять исследования на основании новых фактов, освещающие деятельность Печатного двора, реальную жизнь книги, ее значение для человека, общества и государства того времени.
Публикуемый том — еще и история науки о церковнославянском книгопечатании и книжной культуре прошлого, связанная с кардинальными изменениями в жизни России второй половины XX в. Речь идет о принципиально новом отношении к нашей истории и ее движущим силам. Предложенная книга показывает, как постепенно ставились новые задачи, появлялась возможность осуществлять широкие коллективные исследования, возникал интерес к подлинной истории РПЦ, с которой тесно связана история печатной книжности средневековой Руси.
Статьи, отобранные для этого тома, публиковались в разных, как правило малотиражных, изданиях, в разных издательствах, городах и даже в разных странах — от Владивостока до Нью-Йорка, но, собранные вместе, они позволяют читателю составить достаточно яркое и полное представление о жизни московской книги в веках и ее непреходящей роли в нашей национальной культуре. Это тем более важно, что у нас нет пока истории МПД в важнейший период жизни страны — перехода Руси средневековой в Новое время и роли в этом процессе национального книгопечатания.
В том вошли работы, впервые показавшие, например, что первая московская Азбука была напечатана не в типографии В.Ф.Бурцова, а на Государевом печатном дворе, что не было двух изданий Кормчей книги, а только одно, и, наоборот, что было два издания Соборного уложения царя Алексея Михайловича; впервые точно определены тиражи, стоимость и указная цена почти всех вышедших в XVII в. московских изданий, список которых очень значительно расширен; впервые доказано, что во второй половине XVII в. отпечатано четверть миллиона книг для начального обучения грамоте — Азбук (51 издание), а также многие новые факты, касающиеся всех сторон организации и жизни Московской типографии. В томе публикуется также совместная с А.А.Туриловым работа, осмыслившая открытие экземпляров изданий типографии в Казани (посл. четв. XVI в.); в публикуемых в томе предисловиях к региональным каталогам печатной кириллицы всесторонне исследованы комплексы книг, сохранившиеся в библиотеках, музеях и архивах Тверской и Ярославской областей и Пермского края.
Книги, о которых говорится в предложенном читателям томе, изданы московскими печатниками, приобретены представителями всех слоев общества XVII в., вложены в сотни храмов, столетиями переходили из рук в руки, спасены в годы лихолетья, выявлены, изучены, датированы в веке XXI.
Знание точной даты выхода, тиража, цены книги в лавке Печатного двора в сопоставлении с данными купчих, вкладных, дарственных записей на тысячах сохранившихся экземпляров позволяет понять, как быстро и каким способом были приобретены книги, кому они принадлежали, как и где использовались.
Роль печатной книги в жизни человека и общества, а значит, и ее историческая роль раскрывается, если мы знаем историю типографии — в данном случае Московского печатного двора; знаем, какие книги были изданы и какими тиражами, за сколько продавались, то есть на какие круги общества были рассчитаны. Однако реальная роль книги, особенно печатной, в конечном счете определяется только ее бытованием, распространением в обществе, ее чтением во время богослужения, обучения; участием ее в полемике, составлении новых, актуальных текстов; использованием в иноческом и домашнем обиходе — то есть в единстве с человеком, решающим свои задачи и проблемы эпохи в данном месте и в данных обстоятельствах. В отличие от рукописей, мы можем узнать и сопоставить судьбы многих экземпляров одного издания. Только сопоставление данных архива МПД с судьбами нескольких или десятков экземпляров этих изданий в реальном их бытовании позволяет говорить об историко-культурном и социальном значении ранней московской печати.
Статьи этого сборника позволяют понять и общее в книжной культуре, и индивидуальное отношение человека к книге, и его реакцию на самые разные события, зафиксированные в его записи на книге. Вот, например, запись на московском печатном Евангелии учительном: «Добро зело и душеполезно есть слушати книги сея словеса и вмещати их в свое сердце и, совершая по книге сия жизнь свою, блажен и треблажен будет человек той во веки». Не менее выразительна запись на экземпляре Сборника переводов Епифания Славинецкого (М.: Печатный двор, май 1665 г.): «Сию книгу с прилежанием с почетом, со всяким усердием читать тихо и не борсяся, высматривая всякую речь». А вот объяснение причины вклада книги в церковь г. Чердыни в записи 1651 г. — благодарность Господу за счастливое возвращение из «страшнаго путного шествия с пресловущеи реки Лены от града Тобольска». В другой записи 1651 г. говорится, что митрополит Новгородский Никон посылает московскую печатную книгу «другу и брату своему во Христе» митрополиту Вифлиемскому; этот совершенно неординарный факт выдает мечты будущего патриарха о единстве РПЦ с Церковью Святой земли. Собственноручная запись 1735 г. на книге Маргарит в московском издании 1641 г. елецкого купца говорит о том, что книгу за 5 гульденов (25 рублей, как указал купец, что составляло по тем временам громадную сумму) он купил в городе Кенигсберге «у тамошнего академика Квасовскаго», купил же, поскольку «сей златой бисер» у «того академика» был «не в чести». Десятки столь же индивидуальных и многие сотни купчих, вкладных и других записей сообщают нам «массовую» информацию, к которой применима статистическая обработка, лежащая в основе части ниже публикуемых статей. Автор надеется, что читатель сможет представить общую картину книжной культуры Руси XVII в. и человека читающего этого времени.
Автор глубоко признателен всем московским и местным участникам работы по выявлению и описанию кириллических печатных книжных памятников в государственных хранилищах Тверской, Ярославской областей и Пермского края, — работы, которая позволила впервые поставить и помогла решить разнообразные задачи истории нашей книжной культуры, общей и региональной.
Автор также приносит свои извинения читателю за то, что такой характер первоначального издания вошедших в том статей привел к некоторым повторениям материалов, исключение которых нарушило бы логику изложения. Но повторы объясняются и тем, что это, как правило, совершенно новые для тех лет материалы и выводы, особенно важные для доказательства историко-культурной роли раннего московского книгопечатания, в это время в науке отрицавшейся.
Книга выходит благодаря А.Г. Авдееву и В.В.Симонову — ее научным редакторам, взявшим на себя труд прочитать текст и сделавшим ряд замечаний, с благодарностью автором принятых; моим ученикам, выполнившим работу по собиранию и набору текста, — И. И. Соломину и О. Р.Черноусовой; художникам и издателям, работавшим над томом, а также Н.В. Литвиной и С.К.Харитоновой, во многом способствовавшим подготовке книги.
Московский печатный двор в жизни российского общества и государства XVII века
Московский печатный двор в первой половине XVII века[1]
Книга — это камень, прочный фундамент, на котором построено здание христианских традиций. Именно Книгой — Писанием и Преданием — определяется сущность христианской веры, этическое, эстетическое и социально-политическое учение. На авторитете боговдохновенного Писания построена литургическая, учительная и учебная христианская литература. Особенное значение книга и книжность с первых дней существования получили в культуре православных земель. Основополагающее значение книги в русской традиционной культуре было давно понято наукой и стало причиной стремления сохранить и изучить православное книжное наследие, не теряющее и сегодня своего значения и актуальности. К сожалению, справедливо высокая оценка историко-культурного значения книги очень долгое время относилась только к книжности рукописной. В то же время сама роль книги в православии определяла неоценимое значение книгопечатания. В. Гюго сравнивал влияние распространения книгопечатания с влиянием на историю человечества изобретения колеса. Но если колесо позволило человеческой цивилизации преодолеть земные расстояния, то книга позволяет преодолевать еще и время.
В русской науке и в представлениях российской общественности XX в. сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, основные научные усилия были направлены на решение вопроса о начале русского книгопечатания, становление которого и сегодня тем не менее остается темным пятном в политической и культурной истории Российского государства. Мы до сих пор не можем убедительно ответить, кем, где и когда были напечатаны так называемые анонимные издания, в большинстве своем предшествовавшие деятельности первого известного нам русского печатника Ивана Федорова. Именно это имя стало символом революции в истории книжного знания и книжной культуры Московского государства. Дьякону московской церкви Николы Гостунского Ивану Федорову, его соратнику Петру Тимофееву Мстиславцу посвящены многие сотни работ, раскрывающих различные аспекты их деятельности в России и за ее рубежами. Однако продолжение деятельности русских первопечатников, работа их московских последователей и преемников, при которых книгопечатание широко вошло в церковную и государственную жизнь, стало неотъемлемой частью русской культуры, основой народного образования, изучено много хуже, чем деятельность и жизнь первопечатников.
И до революционных событий начала XX в., и в советское время эта проблематика разрабатывалась совершенно недостаточно, редко привлекая внимание ученых. Доказательством тому является отсутствие даже на рубеже XX и XXI вв. не только фундаментальной, но и просто подробной истории Московского печатного двора[2], который во второй половине XVI и в XVII в. был не только фактом своего времени, но и важным фактором развития русской и общеславянской культуры.
Очень много для понимания истинного значения московского книгопечатания сделали прежде всего библиографы XIX и XX вв., введя в научный оборот сведения о сотнях сохранившихся ранних московских изданий. Труды В.М.Ундольского[3], И.П.Каратаева[4] и многих других и сегодня незаменимы при изучении проблем раннего славянского книгопечатания; неизвестные издания в XX в. открывали чаще всего не историки книги, а археографы и книговеды.
В 1956 г. в Москве была издана и сегодня остающаяся основополагающей работа А. С. Зерновой «Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог». В книгу вошли полные библиографические описания всех изданий Московского печатного двора XVI и XVII вв., экземпляры которых в то время были известны. А. С. Зернова учла 501 московское издание (109 названий) наиболее важных для функционирования государства и Русской православной церкви книг. На основании именно этого каталога крупнейший книговед, специалист в области истории раннего книгопечатания в Европе Н.П. Киселев сделал выводы, во многом определившие дальнейшее развитие исторических исследований в области русского книгопечатания. Н.П.Киселев, опираясь на данные Сводного каталога, выдвинул и аргументировал положения, которые были очень четко им сформулированы и вполне соответствовали господствовавшей в это время в советской науке концепции, отрицавшей значение христианской культуры и христианской книги. Н.П.Киселев утверждал, что «культурное и общественное значение книгопечатания было сведено к производству пособий для церковных служб. И меньше всего думали… о книгопечатании как орудии просвещения… Никаких взаимоотношений, никакой связи с современной жизнью, с политическими событиями или политическими идеями… содержание печатных книг до Петра I не имело»[5]. По мнению ученого, почти 90 % изданий Печатного двора фактически обслуживали литургическую функцию Церкви и представляли относительное значение только для узкого круга православного священства. Такая оценка раннего московского книгопечатания, высказанная известным ученым и им убедительно для своего времени аргументированная, фактически на много лет определила ситуацию, при которой даже общие курсы истории культуры не учитывали раннее русское книгопечатание как существенное (тем более важное) явление.
Ситуация в науке резко изменилась в конце 1960 — 1970-х гг., когда появились работы, посвященные и печатной книге как явлению культуры, и самому Печатному двору. К сожалению, и в это время еще не было преодолено влияние прежней концепции (например, появляется теория о том, что Московский печатный двор использовался для получения прибыли от реализации вышедших изданий), хотя, как будет показано ниже, до середины 30-х гг. XVII в. книги продавались «почем в деле стали»[6]. Продолжали сохраняться и представления, когда-то вошедшие в науку, о непопулярности печатных изданий в сравнении с рукописными, о нераскупаемости многих отпечатанных книг, о систематической выдаче сотрудникам Печатного двора жалованья книгами, о том, что печатная книга оседала только в Москве и Подмосковье.
Однако изменение духовного климата и общих концепций духовного развития России в 1960-х годах привело к принципиальному пересмотру роли Государева московского печатного двора в истории русской культуры. Работы Е.Л.Немировского[7], С.П.Луппова[8], А.И.Рогова[9], А.С. Демина[10]и многих других радикально изменили представления о раннем книгопечатании и в науке, и в общественном сознании. Однако мало было, исходя из вполне справедливых, но общих представлений, объявить господствующую концепцию неправильной. Необходимо было детально аргументировать, доказать и осознать реальное ведущее значение московских изданий в жизни русского средневекового общества. Эта теоретическая задача имела и самое широкое практическое значение, так как речь шла о доказательствах необходимости тщательного сохранения, изучения, описания не только спасенных временем рукописей, но и сохранившихся экземпляров старопечатных изданий, к которым во многих государственных хранилищах относились (да и до сих пор[11] еще относятся!) достаточно небрежно.
Что касается истории самой типографии, то для ее исследования имелась уникальная репрезентативная и фактически всесторонняя источниковая база. Речь идет о давно известном архиве Приказа книг печатного дела (или Приказа книгопечатного дела), знаменитом фонде РГАДА № 1182[12]. До конца 1970-х гг. фонд хотя и многократно использовался, но никогда не исследовался как единый комплексный источник.
Эта задача в какой-то степени была выполнена только в 1980-1990-х гг.[13]Однако и сегодня архив Печатного двора недостаточно исследован наукой, мало или почти неизвестен даже тем, кто тщательно следит за всеми новинками в истории русской традиционной культуры. С этой точки зрения вполне справедливым остается тезис о том, что XXI век — век подлинников, и задачей науки является не только тщательное исследование как известных, так и неизвестных источников, раскрывающих путь российского духовного развития, но и предоставление широкой общественности возможности с ними знакомиться[14].
Для того чтобы объективно и доказательно аргументировать тезис о ведущем значении деятельности Московского печатного двора в культурной, церковной, политической жизни своего времени и в просвещении народа, необходимо убедительно ответить на два основных вопроса.
Прежде всего: какие книги и для каких целей на Московском печатном дворе издавались?
Второй вопрос — на какие круги общества были рассчитаны издания Московской типографии — решается в зависимости от ответа на вопросы о количестве разных типов издаваемых книг, т. е. о тиражах различных изданий; о цене печатной книги и ее реальном распространении и бытовании (использовании) в русском обществе своего времени.
Данные архива Московского печатного двора позволяют ответить на эти и ряд других важнейших вопросов с максимально возможной степенью доказательности.
Если говорить об ответе на первый вопрос, предполагающий анализ репертуара типографии, то, к сожалению, окончательных цифр мы до сих пор не имеем. До последнего времени исследователи ограничивались данными вышеупомянутого Каталога А. С. Зерновой. Для времени, избранного нами для предлагаемого исследования, т. е. для истории Печатного двора от его восстановления (1615) после пожара во время Смуты до перехода типографии фактически в единоличное управление патриарха Никона (1652), в Каталоге А. С. Зерновой учтено 214 изданий, экземпляры которых в это время были известны как в России, так и за ее рубежами[15]. Исследования последних десятилетий позволили значительно расширить этот список[16]. На основании изучения информации архива было выявлено 25 изданий, экземпляры которых не сохранились или были в это время еще неизвестны, но, несомненно, вышли на Московском печатном дворе в период от его восстановления до 1652 г. В 1990 г. А. А. Гусева, обобщив данные старой библиографии, новых археографических находок и вышеупомянутых архивных изысканий, представила Список разыскиваемых изданий XVII в.[17], не вошедших в Каталог А. С. Зерновой, в который вошли 99 изданий интересующего нас времени. Из них выход 39 изданий несомненно доказан, так как 25 установлены по материалам архива, а экземпляры еще 14 найдены и находятся в крупных библиотеках (РГБ, БАН, НБ МГУ, Уральского ГУ и др.). Таким образом, общая доказанная цифра изданий, осуществленных Московской типографией с 1615 по 1652 г., составляет в данный момент[18] 253 книги (214 + 25 + 14). Все эти издания представляют нам книги 71 названия, из которых 63 учтены в Каталоге А. С. Зерновой.
В данном контексте не ставится вопрос об анализе реального выхода остальных изданий, указанных в списке А. А. Гусевой, хотя многие из них, скорее всего, никогда не существовали. Поэтому примем как достаточно обоснованную гипотезу, что из оставшихся 60 изданий, выход которых указан в библиографии, действительно была издана половина. (Убедительной эту гипотезу делает количество найденных в последние десятилетия или установленных по материалам архива не известных А. С. Зерновой изданий.) В этом случае доказательное количество изданий Московского печатного двора с 1615 по 1652 г. в данный момент можно определить как 253 издания; гипотетической, но достаточно близкой к действительности может быть принята цифра 283 издания: 253 — ныне известных и 30 (1/2 указанных в библиографии). В этом случае в первой половине XVII в. на Московском печатном дворе за два года печаталось в среднем 15 изданий.
Поскольку наша задача — проанализировать реальное функционирование московских печатных изданий и их место в русской действительности первой половины XVII в., то и классификация по определенным типам должна быть сделана в зависимости от их общественной функции (что является также принципом выделения различных типов исторических источников). С этой точки зрения, несомненно, первое место среди изданий Печатного двора интересующего нас времени принадлежит книгам, необходимым для осуществления общественного и частного богослужения, т. е.
Прежде всего, принципиально различна оценка литургических памятников и их места в русской культуре позднего Средневековья. Любое христианское учение считает молитвенное общение с Господом величайшим долгом и величайшей радостью, сущностью христианской жизни. Это не только долг и смысл жизни каждого верующего, но и первостепенная обязанность Церкви как Дома Божьего на земле, призванной обеспечивать возможность литургического служения; долг и обязанность христианского православного государства. Литургическое служение сопровождало любого верующего, любого члена Русской православной церкви и русского государства в течение всей его жизни, от рождения до смерти. Специальные и обязательные чины освящали и определяли истинность всех основных этапов человеческой жизни.
Точно так же создание и функционирование любого коллективного субъекта, поддерживаемого и признаваемого государством, освящалось общественным богослужением. Это положение одинаково справедливо, идет ли речь о русской армии, деятельности приказов, государственной администрации на любом ее уровне — от местной до центральной, о жизни крестьянской, дворянской или царской семьи. Закладка простого жилого дома или закладка нового города, начало работы над любым новым изданием на Печатном дворе или начало сельскохозяйственных работ в деревне — все существенные моменты жизнедеятельности общества сопровождались обязательной молитвой. Без нее ни одно общественное или политическое событие не могло быть признано действительным и действенным.
Поэтому совершенно очевидно, что литургические тексты создавались и оберегались всем авторитетом Церкви и государства как важнейшие политические, юридические или дипломатические тексты. И именно как таковые и использовались.
Важнейший тезис христианского социального учения: «Нет власти не от Бога», — определял развитую и постоянную молитву за властей предержащих. Достаточно напомнить, что ежедневные неизменяемые богослужения включали многократные «просительные» молитвы, так называемые ектении, во время которых все присутствующие в храме молились за царя, членов его семьи, русское воинство и за все остальные духовные и светские власти, и молились не внутри себя, а открыто и активно, повторяя вслух «всем миром» слова молитвенного прошения. Ектении многократно повторялись в службах каждых суток независимо от церковного календаря и других изменяемых молитвословий. Светская власть строго следила за правильным «возношением царского имени», т. е. за точной формулой именования верховного правителя, которая менялась в зависимости от укрепления русского самодержавия: князь, великий князь, царь, император. Нарушение формулы во время богослужения приводило, как правило, к самым тяжелым последствиям — не только к снятию церковного сана, но и к осуждению в каторжные работы: достаточно вспомнить многочисленные судебные процессы над староверами, не желавшими произносить эти тексты по новой формуле.
Вместе с укреплением единодержавия изменялся и календарь обязательного церковного богослужения в честь правящей династии. В начале XVIII в. почти треть года была предназначена для обязательного богослужения в честь тезоименитства, восшествия на престол и поминовения умерших членов царского рода[20]. Соответствующие богослужения были посвящены не только прославлению господствующей власти, но и проклятию ее противников. Ежегодно в первую неделю (воскресенье) Великого поста во всех храмах, где происходило архиерейское богослужение, исполнялись чины Торжества Православия и анафематствования. Во время первого прославлялись люди, особо значительно послужившие делу христианства и защиты Отечества. Во время второго — проклинались враги Церкви и государства, начиная с Ария. Достаточно рано возникли и чины богослужений, посвященные внешней политике православного государства, прежде всего знаменитый чин «О победе на агарян»[21], в котором не только призывались все громы небесные на головы врагов православного государства, но и формулировались цели и даже методы внешней политики России[22].
Очевидно, что специальные чины и тексты богослужений систематически создавались в зависимости от потребностей церковной и государственной жизни. Достаточно напомнить издания, связанные с расколом Русской церкви, — например, канон «О умирении Церкви и о соединении православный веры и освобождении от бед, належащих православным от супротивных супостатов…», — в которых проклинались «еретики и раскольники»[23].
С точки зрения политического значения литургического текста особенно показательна написанная в 1625 г. митрополитом Киприаном и опубликованная на Печатном дворе «Служба на положение Ризы Господней»[24], в которой прославлялись Москва и русский царь как «Богом избранные», «Богом почтенные», «Богом превознесенные», Москва — как град, призванный заменить в христианском мире град Иерусалим, ее правитель — как глава православных верующих мира. Служба была написана по поводу дара шаха Аббаса, пославшего в Москву части хитона Иисуса Христа, и хотя в ней и не было формулы «Москва — третий Рим, а четвертому не бывать», но именно эта идея господствовала во всем тексте богослужения.
Переплет XVII в. с суперэкслибрисами МПД на издании: Служба на положение Ризы Господней. М.: Печ. двор, 1625 (Я. 1,140)
Службы и молитвословия, о которых мы говорили выше (кроме Службы на положение Ризы, вошедшей в календарь ежегодных празднований), в основном касались событий нерегулярных и исполнялись в связи с возникавшей потребностью личности, коллектива или государства. Они так и назывались — службами «на потребу». Так же называлась и книга, в которой эти тексты находились, — Потребник или Требник. В эту книгу включались и тексты треб, необязательных для всех верующих (например, чин браковенчания или чин венчания вторым и даже третьим браком), и совершенно обязательные для всех (например, тексты исповедей, различных для разных категорий верующих: исповеди для девиц и жен, для мужей, для мирян и монашествующих, для властей светских и церковных). Исповеди включали очень широкий круг вопросов, связанных со всеми возможными типами прегрешений (в том числе и прегрешений в интимной жизни семьи). Например, в исповеди перечислялись формы сексуального поведения супругов, которые были греховными во всех случаях, кроме направленных на «чадородие»[25]; греховными были и различные игры, в том числе шахматы, которые также были под запретом (как и представления скоморохов). С другой стороны, тексты исповедей для иерархов Церкви заключали разнообразные и многочисленные вопросы, связанные с так называемой симонией, т. е. злоупотреблениями иерархов своей властью за денежное или иное вознаграждение.
Требники фактически отражали все важнейшие стороны жизни общества того времени, в том числе его хозяйственную деятельность (специальные чины молитв на прекращение дождя или «на бездожие»), «в начало и конец всякому делу» (например, известные молитвы «в начало научению книжному» или «в начало научению церковному пению»); чрезвычайно актуальны в это время были молитвы о спасении от пожара, прекращении эпидемий. Так можно было бы перечислять действительно все стороны жизни личности и коллектива, которые и в случае несчастья, и в случае удачного завершения дела неизменно обращались с просительной или благодарственной молитвой к Господу.
Нередко именно литургические тексты содержат совершенно уникальную информацию, да еще в обобщенном и, так сказать, «рубрицированном» виде. Например, так называемый Синодик вселенский, т. е. чин поминовения всех ранее умерших христиан, перечисляет 25 типов смертей в определенном порядке — начиная с уносящих сотни тысяч жизней до менее распространенных: от погибших от эпидемий, войн и полона (плена) до засыпанных «Персию» «в теснинах» для царя золото добывающих, птицами и рыбами растерзанных, «кусом подавившихся» и «крохой поперхнувшихся».
Как правило, все эти богослужения совершались не из формальной необходимости, а по действительной внутренней потребности и в течение веков оставались самой существенной частью менталитета любого индивидуального и коллективного субъекта средневековой Руси.
Если говорить о русском средневековом обществе этого времени, то в его составе реально не было атеистов. Мы встречаемся с недовольством приходским священником или епархиальным архиереем, состоянием церковной жизни или, с точки зрения сомневающегося человека, неправильным осуществлением богослужения. Однако проявляющие это недовольство люди всегда обращались с верой к высшему Судии. Несомненно, что и раскол Русской церкви произошел отнюдь не из-за отсутствия веры в Господа. Причиной были, как правило, совершенно иные явления — как идеологические, так и социальные и политические. Поэтому
Однако важнейшим с точки зрения и Церкви, и государства было осуществление общественного богослужения, которое должно было совершаться в храмах согласно предписаниям Церковного устава и календаря. В основе его лежали неизменяемые литургические тексты, предназначенные для богослужения суточного, которое совершалось в определенные часы христианских суток. Именно эти тексты — вечерни, утрени, литургии и так называемых служб первого-девятого часов, — повторяемые изо дня в день, содержали самые общие положения христианской веры и христианской истории. В зависимости от дня церковной седмицы (неделей назывался воскресный день) к текстам суточных служб добавлялись седмичные службы, так как каждый день седмицы был преимущественно связан с теми или иными церковными воспоминаниями (например, воскресенье всегда было напоминанием о величайшем празднике года — Воскресении Христове, а пятница — о крестной смерти Иисуса Христа). К этим текстам, в зависимости от конкретного дня года, добавлялись молитвословия, связанные с лунным циклом церковных праздников и постов и с памятями тех святых (или праздников), которые приходились на определенные дни солнечного года. В годы, о которых мы говорим, складывание русского церковного календаря (месяцеслова или святцев) принципиально было завершено. В дальнейшем в него только добавлялись памяти вновь канонизированных святых, воспоминания о членах царской фамилии или о событиях русской истории (таких, например, как Полтавская битва).
Службы, посвященные многим событиям христианской истории, зависели от дня Пасхи, определявшегося для каждого года течением лунного календаря. Большинство самых значительных церковных праздников предварялось циклами различной длины постов, и почти все праздники с точки зрения состава и длительности богослужения, как правило, не ограничивались одним днем, имея разное количество предпраздничных и попраздничных дней. Правильное течение ежегодных календарных событий было в средневековом обществе важнейшим условием его успешного, в том числе и хозяйственного (прежде всего сельскохозяйственного), функционирования. Достаточно напомнить, что наступление конца света связывалось сначала с завершением цикла Великого индиктиона и невозможностью вычисления очередного дня Пасхи, а позднее — с совпадением Пасхи и Благовещения.
Даже столь краткое и формализованное изложение проблемы говорит о том, что осуществление полного уставного богослужения каждого конкретного дня в рамках лунного и солнечного годов и седмицы представляет значительные сложности. Поэтому состав и структура книг для богослужения и удобство пользования ими имели очень большое значение для функционирования всего русского общества.
Типы богослужебных книг и количество книг так называемого церковного круга, которые не просто были необходимы для осуществления в церкви богослужения, но и обеспечивали его полноту и правильность, сложились окончательно фактически только в результате редакторской и издательской деятельности Московского печатного двора.
Тексты неизменяемых суточных служб, которые произносил священник, были сконцентрированы, прежде всего, в книге, получившей название
Тексты богослужения, которые дополняли суточные службы в зависимости от дня седмицы, концентрировались в книгах, получивших название
Богослужение лунного календаря включало службы Страстной седмицы и Воскресения Христова, которым предшествовали шесть седмиц Великого поста, в свою очередь предварявшиеся тремя седмицами подготовки к постной дисциплине. После Пасхи по лунному календарю строилась служба семи седмиц до дня Троицы-Пятидесятницы или дня Схождения Святого Духа на апостолов. Тексты служб этого цикла находятся в книгах
Изменяемые тексты солнечного календаря, в том числе и богослужения всех собственно русских праздников, находятся в книгах, получивших название
До конца XVII в. полный круг Миней (12 книг)[26] издавался четыре раза, причем типография считала их единой книгой и продавала очень часто вместе. Каждый из месяцев, несмотря на различный объем (апрель — 252 л., сентябрь — 447 л. одного формата) оценивался одинаково — по 1 руб. Приобрести 12 книг было не по силам многим бедным церквям, да и процесс издания полного круга был достаточно длительным. Поэтому на Печатном дворе в течение всего XVII в. многократно издавались выборки из Миней —
Минеи были совершенно обязательны для книжницы любой церкви. Поэтому они сразу и прочно вошли в основной репертуар типографии. После восстановления книгопечатания первый круг Миней из-за сложности подготовки оригиналов печатался очень долго: первый том — Минея сентябрьская — вышла 12 августа 1619 г., а последняя — августовская — только 8 июня 1630 г.
Сложная задача объединения неизменяемых суточных, седмичных и праздничных служб в реальную службу конкретного дня данной седмицы и года решалась с помощью важнейшей книги, определявшей характер и структуру богослужения, —
Обязательной частью жизни средневекового общества, любого церковного богослужения было чтение текстов из Писания. При этом в течение года на службах прочитывались все четыре
Но более всего текстов во всех видах церковного богослужения читалось из библейской книги Ветхого Завета —
Поделиться книгой: