Путешествие в Сибирь 1845—1849

II

К асессору Раббе. Чебакова, 25 июля (6 августа) 1845 г.

Хотя гребцы, которые должны перевезти меня в ближайшее остяцкое и самоедское гнездо, уже наняты, я не могу, однако ж, отправиться в путь, не поблагодарив тебя от всего сердца за письмо твое от 30 июня, полученное мною вчера в деревне Чебаковой при Верхней Оби между Самаровой и Сургутом. Вообще говоря, положение мое теперь во всех отношениях порядочно. Правда, грудь иногда побаливает, но оно так и должно, потому что, во-первых, надсадил себя работой, во-вторых, жил несколько времени на покрытых илом островках сажень в семь длиною — единственных местах, остававшихся над водою во время страшного половодья, заливающего приобьскую страну на неизмеримое пространство. Главным занятием моим в продолжение лета был остяцкий язык, а в последнее время самоедский, не говоря уже о тысяче других, менее важных дел. Хотя иногда кожа и горит, но все-таки теперь я весел и доволен, ибо вижу, что многие из моих теорий оправдываются и будут приняты.

Между прочим, благодаря нескольким малочисленным самоедским племенам, которые оставались до сих пор неизвестными и на которых я неожиданно наткнулся на Верхней Оби, алтайское происхождение финнов приобрело математическую достоверность. Вследствие этого открытия теперь можно проследить почти непрерывающуюся цепь самоедской семьи народов от Архангельска и Мезени вплоть до прибайкальской страны. Но что же тут общего с финляндскими делами — спрашиваешь ты меня. На этот вопрос я думаю в скором времени послать ответ в С.-Петербургскую Академию наук, но не могу удержаться, чтобы не выболтать тебе следующего: язык новооткрытых самоедов обнаруживает встречающимися в нем изменениями букв и другими особенностями такое близкое сродство между финским и самоедским, что если последний и нельзя считать членом финского корня, то во всяком случае нельзя не признать языком, находящимся в ближайшем сродстве с финским. Из этого следует, что оба народа должны иметь общую точку исхода, а что этой точкой может быть только Алтай — это доказывается еще и некоторыми другими фактами. В продолжение лета я несколько ознакомился и с татарским языком и открыл, что финский и татарский языки не только в грамматическом отношении, но и множеством слов обнаруживают такие важные сходства, что близкое сродство их не может подлежать никакому сомнению. А татары, как известно, принадлежат также к числу древнейших алтайских народов, равно как и монголы, которых в последнее время начали считать отраслью тюркского племени, имеющей и по языку сродство с турками, или татарами. Следовательно, и этот путь приводит нас к Алтаю как к первоначальному отечеству финнов. К этому присоединяется еще и то, что остяки, составляющие несомненную ветвь финского племени, распространены почти до помянутого хребта. Наконец, нельзя также не заметить, что многие названия мест в алтайских странах — финского происхождения. Так как все вышеприведенное невольно приводит меня к предположению, что наш язык и наша древнейшая история находятся в самой тесной связи с языком и с историей татар и монголов, а может быть, и тибетян, и китайцев, то со временем, если Бог пошлет мне здоровья и сил, я думаю обратить свои исследования и на этот предмет.

Мой спутник также имел намерение заняться изучением монголо-татарских языков и полагает, согласно со мною, что самое удобное место для этого — Казань, богатая источниками и в историческом отношении. Так как вследствие этого Бергстади может выехать из Сибири раньше меня, то я желал бы знать, не соблазнятся ли казанец-магистр Альцениус или студент г. Борг на поездку в Сибирь. В случае крайности я удовольствовался бы любым молодым, добрым и веселым студентом, лишь бы только он знал немецкий язык. Даровой проезд и стол — единственные выгоды, которые я могу предложить ему. Впрочем, об этом поговорим еще впоследствии.

Ill

Статскому советнику А. И. Шёгрену. Сургут. 12 (24 августа) 1845г.

В деревне между Силярским и Сургутом нагнал меня десятник и вручил мне вместе с другими и ваше письмо. Это было с неделю тому назад. Теперь я посылаю только заметки о путешествии из Тобольска в Самарову. О поездке из Самаровой в Сургут я не написал еще ничего, надеюсь, однако ж, до отъезда отсюда что-нибудь приготовить. Здесь, в Сургуте, я думаю пробыть еще недели три для изучения некоторых остяцких наречий, сходящихся в здешних местах. Куда отправлюсь отсюда — не могу еще сказать: город в настоящую пору почти пуст, и я не нашел никого, кто бы мог указать мне прямой путь к Енисею. Я спросил о нем заседателя и получил в ответ: «Мы дороги не запираем». Священник утверждает, что до сих пор никто прямой дорогой к нему не ездил еще, но предполагает, что если такой путь возможен, то он очень будет интересен. Дьякон говорит, что отец его, живущий священником на реке Вахе, когда-то ездил к реке Тазу, но как и в какое время года, не знает. Из здешних же жителей ни один не предпринимал еще такого путешествия. Итак, в этом отношении я нахожусь в совершеннейших потемках. Просветлеет, я не премину уведомить вас о своих намерениях.

Здоровье мое вследствие пристальной работы и малого движения в последнее время было не совсем хорошо. Как вам известно, в течение этого лета я занимался то остяцким, то самоедским языком. Остяцкого я нашел уже несколько наречий. Одно из них распространено по всему Иртышу и по Верхней Оби до реки Салым. У сей последней оно несколько изменяется и составляет переход к наречию, которое распространено от Салыма, или, правильнее, от Пыма, до Сургута и, следовательно, по рекам Балыку, Большому и Малому Югану, Агану и Торм-Югану, так как и по многим малым речкам, впадающим в Обь. В настоящее время я ревностно занимаюсь остяцким наречием, которым говорят отсюда до нарымской границы, а также и по нижнему течению Ваха. По Верхнему Ваху господствует, как мне сказывали, другое наречие; равным образом и по Тазу, и т.д. Замечательно, что нахождение здесь тымских и нарымских самоедов решительно отрицают. Не преобразовались ли они в остяков? Что их нет по Ваху и в ближайших к нему местах, это говорили мне за верное; во всяком случае положительно верно то, что по тобольской части Ваха действительно их нет. Скажите г. Кеппену, что в следующем отчете я скажу кое-что и о Лямин Соре. Мне приятно подтвердить его предположения об этой реке, к которым могу присоединить еще несколько новых.

IV

Сургут. 28 августа (9 сентября) 1845 г.

Недавно нашелся, наконец, один человек из Ларьятского прихода на Вахе, который сообщил мне некоторые сведения, вовсе, впрочем, не утешительные, касательно пути через Таз к Енисею. Человек этот, казак и смотритель магазинов в Ларьятском, полагает, что путь этот почти что невозможен, потому что вся страна пустынна и редкие обитатели ее бедны оленями. Обыкновенно в таких случаях наряжают заранее из разных юрт нужное число оленей или собак на подставу, но тут и этого нельзя сделать, потому что большая и именно самая трудная часть пути по Енисейской губернии, куда, разумеется, не простирается власть здешних чиновников. Пуститься же от Ваха до Енисея на одних и тех же оленях, если бы даже и удалось нанять достаточное их число, было бы безумной тратой времени и здоровья. Во всяком случае лучше пробраться к Тазу и Ваху от Енисея, потому что там можно найти и нужное вспомоществование, и добыть необходимые сведения от остяков и самоедов, которые со всех сторон собираются на зимнюю ярмарку в Туруханск. Добрался с этой стороны до границы Тобольской губернии — и дело, как говорится, в шляпе, потому что от нее недалеко уже до ларьятской церкви. Кроме того, путешествие от Енисея представляет еще ту выгоду, что там можно наперед разузнать, какие именно места и племена следует посетить. Таким образом, и благоразумие, и плохое состояние моего здоровья требуют, чтоб я не спешил слишком поездкой к Тазу. На первый случай позволительно разве только завернуть в Ларьятское, чтобы несколько оглядеться. Но и это сопряжено со многими неудобствами. Во-первых, теперь там, кроме священника и нескольких русских поселенцев, нет ни одной человеческой души; во-вторых, если придется от Ваха вернуться назад, то другой дорогой никак уже не поспеешь на Турухан-скую ярмарку, которая бывает в декабре; наконец, в-треть-их, по тобольской части Ваха встречаются только остяки, да и те по языку почти нисколько не отличаются от обских. По всему этому поездка к Ваху, если не продолжить ее до Таза и Енисея, чего до сих пор не могу еще решить, совершенно бесполезна. Во всяком случае до наступления зимы нечего и думать о какой-нибудь поездке в этом направлении, потому что из чего ж жить целую осень на Вахе. Лучше употребить это время на поездку к Нарыму, на пути к нему можно еще встретить дорогой самоедов. От Нарыма, смотря по обстоятельствам, можно и вернуться зимним путем к Ваху и направиться вдоль Кети прямо к Енисею. Поездка к Нарыму выгодна и тем, что я могу узнать и ваше мнение касательно этого, и получить деньги от академии.

Здоровье мое во время пребывания в Сургуте было так плохо, что я принужден был сесть на овсяную похлебку. Но болезнь не остановила моих филологических занятий, только путевых заметок до сих пор я не мог еще привести в порядок. Посланные с последней почтой, вероятно, уже у вас. Из Нарыма я, может быть, пришлю продолжение.

Путевой отчет

Как предания, так и история единогласно свидетельствуют, что дикие народы Сибири были уже по-своему опытны в кровавых потехах войны еще задолго до времени, когда пришли к ним толпы Ермака и принудили их бороться pro aria et focis[54]. Самые те места, на которых Ермак одержал большую часть побед своих, были уже издавна поприщем войн, которые вели остяки и вогулы то между собой, то с соседними самоедами и татарами. Но, кроме этой борьбы разных народов, кровь часто лилась вследствие междоусобий различных родов одного и того же племени. Нужда, хищничество, месть восстановляли одно племя на другое и порождали иногда страшные кровопролития. Кроме того, в песнях самоедов, остяков и многих других сибирских народцев сохраняется и память о героях, отправлявшихся на войну, чтоб добрым мечом своим добыть сердце и руку любимой девушки. Так жили народы, племена и отдельные лица в постоянной войне. По всей стране царила общая вражда — bellum omnium contra omnes[55]. Опасность постоянно сторожила всякого за дверью, потому что никакие договоры не обеспечивали от внезапного нападения. Это побудило несколько отдельных семейств одного и того же рода или племени сблизиться теснее и избрать себе главу, или князя, всего племени. Остяцкие племена в защиту от вражеских нападений строили даже некоторого рода укрепления (wosch, wasch). Как эти так называемые чудские городки[56]были устроены, теперь, конечно, нет никакой возможности разузнать, предание говорит только, что они помещались на высоких утесистых мысах и других труднодоступных местах. Там, где некогда находились эти городки, теперь видны только земляные насыпи да находят иногда обломки стрел, заржавленные копья, кольчуги и другие воинские остатки.

Один из таких остяцких городков находился во время завоевания Сибири на том самом месте, где впоследствии воздвиглись зубчатые стены города Сургута[57]. Тогда жил там один остяцкий князь по имени Пардак[58], коего могущество и храбрость еще и доныне прославляются у остяков. Несмотря на то, что Ермак сломил уже Кучума, покорил вогулов и все остяцкие племена по Иртышу, Пардак не побоялся вступить с ним в борьбу. Оружие остяков, как обыкновенно, были лук и стрелы, казаки имели пушки. При таком неравном оружии первые, естественно, должны были уступить последним, крепость сдалась, но память Пардака еще славится и чтится у его соплеменников и в его собственном роде, который и доселе удерживает за собой княжеское имя. На месте взятого города победитель построил острог и основал город, названный по близкому рукаву Оби Сургутом. Город этот в короткое время сделался для казаков сильнейшей охраной и точкой отправления дальнейших операций. Отсюда выходили по временам хищные казацкие ватаги, покорившие и обложившие данью все остяцкие и самоедские племена от Ледовитого моря на севере до реки Кета на юге. Решительно немного мест в Сибири, которые в эпоху завоевания ее играли бы такую важную роль, как отважный казацкий город Сургут[59]. Тем грустнее теперешний вид его. От прежнего могущественного города осталось только несколько жалких лачуг, беспорядочно разбросанных посреди пожарищ[60], ни одной порядочной улицы, ни одного хорошего строения, даже редко где есть стекла в окнах, а цельная оконница уже почти исключение. В последние десятилетия нищета Сургута дошла до того, что он не мог выплачивать даже и податей. Вследствие этого он утратил свои привилегии и утешается теперь только одним названием города.

Я прожил в нем прошлого года весь август и часть сентября, занимаясь изучением разных наречий окружных остяцких племен. Из Сургута я предполагал пробраться вниз по Ваху и Тазу к Енисею, но по невозможности этого переезда, по крайней мере в то время года, мне пришлось продолжить путь свой вверх по Оби. Главной целью сделался Нарым, небольшой городок Томской губернии, до которого от Сургута водой считается около 800 верст. Страна между этими двумя городами — пустыня, покинутая русскими и очень слабо населенная туземцами. На этом пути нет даже и временных станций, очень обыкновенных в Сибири. Поэтому я должен был запастись в Сургуте всем нужным для дороги и главное —порядочной лодкой, потому что плавание в остяцких корытах и беспокойно, и опасно. Не менее важно было и приискание остяка, который мог бы быть в одно и то же время и толмачом, и слугой, и поваром, и учителем, и рассыльным, и вместе со всем этим заменял бы собой и подорожную. Окончив благополучно все сборы, я выехал 12 (24) сентября из Сургута бодрый и полный надежд. Меня беспокоило только позднее время года, обещавшее вскоре дожди и снег, стужу и оттепели, туманы и ночные морозы. Некоторую, хотя и несовершенную, защиту против всех этих зол представляла мне и товарищу моему Бергстади добытая в Сургуте ладья, которая, как все обьские суда, была снабжена каютой, но каюта эта была так устроена, что, вобравшись в нее ползком, в ней можно было только лежать. Она занимала всю середину судна и освещалась слабым отблеском дневного света, пробиравшегося только сквозь мачтовое отверстие, хотя и имела на обоих концах по двери, но двери эти должны были оставаться постоянно затворенными, потому что иначе не было бы места ни гребцам, ни кормчему. Это жилище мрака было и нашей столовой, и спальней, и кабинетом. Ящик заменял стол, стульев было не нужно, потому что обедали по-римски: самовар был нашим камином. По всему этому нельзя сказать, что наша каюта была слишком роскошна и великолепна, несмотря, однако ж, на то, сургутский смотритель магазинов, человек вельми ученый и хороший христианин, утверждал, что Диоген, который, по его мнению, «один из лучших философов в мире и даже лучший христианин, чем Платон», не имел такого прекрасного жилища. Впрочем, днем мы вползали в каюту только в таком случае, когда дождь и непогода не давали возможности сидеть на палубе или бродить по берегам. Для последнего удовольствия берега Оби, однако ж, не слишком удобны. Они не очень высоки, но по большей части так круты и глинисты, что, взбираясь на них, беспрестанно подвергаешься опасности скатиться в реку. Осенью местами встречаются, конечно, большие песчаные равнины, но и тут под песком большей частью мягкая глина, скоро надоедающая путнику. Ближайшие к берегам пространства — или трясина, или нескошенные луга, поросшие густой осокой и еще чаще непроницаемым ракитником. Тут не отыщешь никакой тропинки, единственные человеческие следы — погасшие огни и покинутые места растахов. Редко встретишь человеческое жилище. От Сургута до русской деревни Лохосовой считают 90 верст, и на всем этом пространстве только две остяцкие деревушки, да и те не на самой Оби, а, как обыкновенно, на ее рукавах[61]. На нашем пути видели мы только несколько русских рыбачьих лачуг, уже оставленных и до того ветхих, что даже птицы небесные и звери лесные как будто пренебрегали ими. По удалении рыбаков, приходящих сюда во множестве, всюду воцаряется могильное молчание и однообразие, изредка нарушаемое только быстрым бегом какой-нибудь остяцкой лодки. Странствуя по такой пустынной и безлюдной стороне, естественно желаешь ехать скорее в надежде увидать что-либо новое, но, как ни спеши, больше трех верст в час не сделаешь. Сначала скука, наводимая пустынной природой и таким медленным плаванием, умерялась по крайней мере хоть несколько хорошей погодой, пением птиц, зеленью лугов и деревьев, сверкавшей от блеска солнечных лучей водной поверхностью. Особенных приключений с нами не было, только что в первую ночь плавания судно наше попало в ряд мелей и до рассвета не могло выбраться из них. Точно то же случилось и следующим вечером, но на этот раз благодаря остякам нам удалось-таки высвободиться, и мы ночевали в вышеупомянутой деревне Лохосовой. На следующее утро, проснувшись, я с изумлением увидел, что вчера еще зеленевшие поля были покрыты белым саваном, а светлое ясное небо задернуто серой мантией зимы, что люди закутались в шубы и вся природа онемела, омрачилась и опечалилась. Несмотря на это, мы рано утром отправились в нашу каюту, затворили двери ее и поплыли далее. В каюте было темно, как в гробу, на меня напал невольных страх. Мне казалось, что за дверями свирепствует страшная буря, и тотчас же вспомнились все неприятности северной осени, испытанные мною два года тому назад у подошвы Урала. Сердце сжималось при мысли о том, что все это придется испытывать снова. Я воображал уже себя покинутым на пустынном берегу, мерзнущим, преодолеваемым болезнью и всевозможными бедствиями неприязненной северной природы. По счастью, все эти томительные и совсем ненужные опасения рассеялись вскоре, потому что, когда мы пристали к Ювашкинским юртам и я выполз из нашего душного зимнего гнезда, солнце сияло опять светло и ярко на безоблачном небе, земля опять зеленела, люди скинули шубы, и птицы распевали, радостно порхая по деревьям; я отправился в ближайшую юрту. К ней вела ровная узенькая дорожка, с обеих сторон окаймленная красивыми, стройными ракитами. На конце ее виднелась чистая и как бы приглашающая к себе юрта. Испуганные моим появлением жители ее разбежались и тем самым дали мне возможность осмотреть подробнее остяцкое летнее жилище. Оно имело обыкновенную четырехугольную форму, низкие стены и высокую остроконечную крышу, все это из бересты. Предварительно разваренные полосы бересты сшиваются, как ковры, в большие полсти, которые легко скатывать и таким образом переносить с одного места на другое. Из таковых-то берестяных полстей делаются и стены, и крыша следующим простым способом. Вбивают в землю несколько ракитовых пней для поддержки берестяных стен как совне, так и снутри; на них утверждают стропилы, также из ракиты; и, покрыв сии последние берестой, укрепляют ее и совне рядом жердей. Столбы, стропилы и жерди связываются гибкими ракитовыми прутьями. В кровле оставляется отверстие для дыму, а ко входу привешивают дверь из досок или из бересты же. Вот и все, что нужно для летней остяцкой юрты. Окон, пола, скамеек и столов в ней никогда не бывает. Не забудем, однако ж, об очаге — главном условии благосостояния остяка. Высшие наслаждения в его жизни — сытная еда и приятный покой — соединены именно с этой простой принадлежностью, состоящей из небольшой, окруженной камнями ямы посреди юрты. Для покойного же отдыха необходима, разумеется, и мягкая постель, которую он приготовляет из рогож, оленьих шкур, шуб и других частей своей одежды. В котелки и берестяные плетушки остяка нам нечего заглядывать, мы знаем, что они почти всегда наполнены ухой, молочной кашицей, кашей, пирогами из черемухи, и т.п. Подле большей части остяцких юрт бывают небольшие бревенчатые амбары, или кладовые, стоящие, как в Лапландии, на высоких столбах. Таких амбаров здесь не было, однако ж и хозяйственные запасы сохранялись на помосте, устроенном на четырех столбах и употребляемом обыкновенно для сушки мелкой рыбы. Впрочем, в соседнем лесу мы, вероятно, нашли бы и еще кое-что, но черные тучи, поднимавшиеся на западе, заставили нас поспешить отъездом. В Сибири редко случается ошибиться, толкуя атмосферические приметы к худу; так и в этот раз — буря была в полном разгаре, когда ночью мы пристали к небольшой остяцкой деревушке. Как бы симпатизируя с природой, я выполз на несколько минут из каюты. Кругом не было видно ни зги, ветер завывал страшно, дождь лил ливмя. Это была одна из тех ночей, в которые, по мнению диких народов Азии, умершие не могут оставаться в могилах, дико и страшно рыскают по земле. Все живое лежит тихо и трепещет, потому что призраки принимаются за ночные игры свои. Кровожадные тени шаманов[62]носятся над спящими и устрояют гибель всякому, кто пороками и преступлением отогнал от себя духов — хранителей жизни. В такую-то ночь судьба привела нас к трем юртам, составлявшим упомянутую деревушку. Самих юрт от страшной теми нельзя было рассмотреть, виднелись только три отворенных входа, освещенных изнутри разведенным огнем. Стоя перед ними, можно было подумать, что видишь перед собою три огненных жерла, извергающих облака дыма и мириады трещащих искр. В дыму и пламени мелькали маленькие, полунагие, фанатичные фигуры. По временам из жерл этих раздавались дикие, непонятные звуки, заглушаемые тотчас же шумом дождя и воем ветра. Но передать вполне все ужасное этой ночной сцены с ее темью, огнями, призраками, неистовым ветром и ливнем нет никакой возможности.

За ночь буря утихла, и к утру мы добрались до Магионских[63] юрт, находящихся при устье Магиона — небольшой реки, впадающей в Обь с правой стороны. Миновав их, я уселся на палубе и занялся рекой и дикими ее окрестностями. Но ни то, ни другое не представляло ничего нового, ничего необыкновенного. Все рукава и заливы реки были одинаково быстры, одинаково дики и пустынны. Всюду те же низкие, глинистые, обрывистые берега, поросшие вечным ракитником, и за ними луга, болота и глинисто-песчаные равнины. Для европейца Обь — пустынная и страшно однообразная река, наводящая тоску и грусть, но спросите о ней обжившегося здесь русского, и он скажет вам коротко, но многозначительно: «Обь — мать наша». Обратитесь с этим вопросом к седому остяку, который сидит у руля и, без сомнения, чтит еще веру и обычаи отцов своих, если он искренен, он непременно ответит вам почти так: «Обь — бог, которого мы чтим больше всех богов наших, к которому воссылаем самые теплые молитвы, которому приносим самые богатые жертвы». Для туземцев Обь — действительно подательница всех благ, и без нее, конечно, ни одно человеческое существо не поселилось бы в этой бедной стране. Итак, примиримся же и мы с Обью и утешим себя приятной надеждой, что близко, может быть, время, когда берега ее представят другие, более отрадные картины.

Подобные размышления занимали мою голову, когда громкий собачий лай возвестил о прибытии нашем к Лехлисовским юртам. Я вышел на берег и обошел все юрты, но не встретил ни одного живого существа, кроме нескольких привязанных собак. Остяки, верно, увидали меня еще издали и от страха скрылись в лес. Мы отправились далее к остяцкой деревне Ермаковой, проплыли в тот же день мимо Вонтпугольских и Вартуйских[64] юрт и ночью добрались до устья Ваха, который уже потому обращает на себя внимание путешественника, что он один из самых больших притоков Оби. Начинаясь далеко, в Енисейской губернии, он протекает, беспрестанно извиваясь, по крайней мере, 700 верст, а, по словам туземцев, около 100 верст, и на этом длинном пути принимает в себя множество притоков, из коих главнейшие Куль-Йоган, Сабун, Лавазин-Йоган и Калех-Йоган. Все эти притоки, за исключением только Лавазин-Йогана, впадают в него с правой стороны. Большая часть речной области Ваха пустынна, болотиста и безлюдна, берега низки и потому заливаются[65]. Нижнее течение его везде судоходно: суда с мукой, подымающие до 200 пудов груза, проходят по нем каждую весну до устья Сабун-Йогана, где в селе Ларьятском[66] устроены казенные магазины[67]. Меньшие суда ходят беспрепятственно до впадения Куль-Йогана, но верховья проездны только для небольших остяцких лодок, что, весьма вероятно, и заставило издавна уже бросить сообщение между Обью и Енисеем через Вах и Елогуй. Касательно населения речной области Ваха я узнал, наверное, только то, что в пределах Тобольской губернии оно состоит из остяков. По Куль-Йогану, вероятно, начинается уже самоедское население, но распространяется ли оно до верховьев Ваха, мне неизвестно еще. Вахские остяки[68] Тобольской губернии сходны по языку, обычаям и образу жизни с обскими выше Сургута. Они живут в юртах, построенных из бревен, бересты и торфа; промышляют звероловством и рыбной ловлей, не имеют ни лошадей, ни коров, но имеют зато небольшие стада оленей. Летом они живут близ самого Ваха, зимой же — в некотором отдалении от него.

От устья Ваха берега Оби постоянно пустынны и необитаемы. Кое-где попадались нам только летние остяцкие юрты, по большей части из древесной коры, а иногда и из необтесанных бревен. Но и в бревенчатых юртах не было ни полов, ни окон, ни печей, ни даже самых обыкновенных домашних принадлежностей; в середине находился очаг, точно так же, как и в берестяных, да и вообще все устройство их почти ничем не отличалось от сих последних. В каждом месте стояло не более трех — шести юрт. При необходимости, вследствие возрастающего населения, увеличить число их каждое из таких поселений тотчас же разделяется, чтоб иметь больше места для звероловства и рыбной ловли, составляющих единственные промыслы сургутских остяков. Из юрт, виденных нами затем, как мы миновали устье Ваха, заслуживают внимание Вахпугольские, Калымские, разбросанные в четырех местах. Калтагорские (от самоед, слова kolda[69] — Обь) и Мыгаленгские. В некоторых из них я заметил, что в воскресный день остяки умываются, расчесывают свои черные волосы и наряжаются в праздничные одежды. Обыкновенная верхняя одежда их, как у мужчин, так и у женщин, нечто вроде полукафтанья или пальто, похожего на финское мекко, только покороче сего последнего. Будничное полукафтанье это из грубой шерстяной ткани; праздничное — из сукна или из какой-нибудь другой, более тонкой материи, по большей части синего или зеленого цвета; воротник и отвороты непременно другого цвета и, сверх того, некоторые для большей красы окаймляют его еще красным сукном или мехом. Оно всегда, по крайней мере в будни, стягивается широким кожаным поясом, за которым заткнут нож с черенком, обложенным оловом. Мужчины носят высокие остроконечные шапки с широкими, свешивающимися на уши лопастями.

Женский головной убор состоит из длинного, спускающегося до пяток платка, оставляющего шею большей частью обнаженной; иногда они, однако ж, обертывают ее особенным боа из беличьих хвостиков. Перчатки шьются из разноцветных оленьих шкурок или суконных полосок. Щеголихи убираются множеством ожерельев и разного шитья бусами на воротнике, обшлагах, перчатках, башмаках и поясе; к сему последнему, к длинным фальшивым косам и головному платку они прицепляют еще железные, жестяные и медные бляшки, вероятно, для того, чтобы звоном и бренчанием их обратить на себя внимание молодых парней, т.е. покупщиков. В праздничных одеждах остяки, казалось, были веселее и чистосердечнее обыкновенного. Их гостеприимство и радушие превосходили всякое ожидание. Они выбегали на берег прежде, чем пристанем, притаскивали к нему наше судно, настилали деревья в топких местах или переносили нас через таковые на руках. Из опасения не угодить в юртах нам ничего не предлагали, но при отъезде обременяли всевозможными остяцкими лакомствами: свежей и сушеной рыбой, ягодами, пирогами из ягод и т.п. И мы принимали все эти дары, как ни были они излишни, не желая обидеть отказом простодушных и гостеприимных хозяев, потому что умоляющие взгляды и жесты их показывали ясно, что они делали это отнюдь не из расчета или какой-либо корысти.

Вскоре по отъезде из Мыгаленгских юрт стемнело, полил дождь, поднялась буря. Гребцы напрягали последние силы, чтобы добраться до ближайшей юрты, но буря преодолела, пришлось пристать к пустынному берегу. С рассветом буря утихла, мы отправились дальше и вскоре прибыли к Киселовским юртам, миновали Ларингские и Кичемгинские и в тот же день добрались до деревни Нижний Лумпокольск, не встретив в продолжение четырех суток ни одного русского, ни одного порядочного жилища. Но и Нижний Лумпокольск — жалкая, маленькая деревушка, состоящая из полуразвалившейся церкви, трех ветхих русских изб и трех остяцких юрт, построенных на русский лад. Податные обыватели ее — четыре остяка и трое русских. И тут, как во многих других местах, я заметил, что остяки, хотя и обрусели во всех отношениях, ставили, однако ж, юрты свои в некотором отдалении от русских изб, имели даже свое особенное кладбище. Остяцкое кладбище находится в прекрасной роще, русское — на пустынном берегу, где весеннее половодье каждый год размывает могилы и разносит кости покойников. Прежде в Нижнем Лумпокольске был и священник, но теперь в здешней церкви бывают только одни вороны; жители же, по собственным словам их, ездят молиться Богу в Верхний Лумпокольск. Хозяйство, разумеется, в величайшем упадке, что приписывается тому, что в последнее время и рыбная ловля, и звероловство были весьма плохи. Скотоводством и не хотят, и не могут заниматься, отчасти из боязни опустошительных падежей, отчасти от того, что для большого стада трудно запастись здесь кормом на десять месяцев[70]. Жалобы на это вы услышите по всей Оби, и они не прекратятся до тех пор, пока возделывание страны не распространится далее внутрь, пока не вырубят лесов и не осушат болот, заражающих воздух вредными испарениями.

От Нижнего до Верхнего Лумпокольска считается около 70 верст. Мы плыли их с лишком день и на этом протяжении встретили несколько летних юрт, а именно: Панковские, Тобалкинские, Васпугольские, Нахрадинские и Магионские, зимних — же ни одной. Зимняя юрта — оседлое жилище, настоящая родина остяка, и как ни бедна и ни плоха она, ему не хочется подвергать ее ярости весенних разливов, и потому он ставит ее на возвышенных, не заливаемых местах, в большем или меньшем отдалении от главной реки. Но так как рыбная ловля и в зимнее время года составляет важный источник пропитания, то он избирает эти места большей частью все-таки при небольших притоках или рукавах Оби, нередко в глухом, живописном лесу. Весьма основательная боязнь наводнений во многих местах отдалила от Оби даже и русских. Так, Об до рек находится на реке Полуе, Березов — на Сосве, Сургут — на ручье Бардабовке[71] и т.д. Нижний Лумпокольск расположен на высоком берегу самой Оби, а Верхний — на небольшом рукаве ее; но так как этот рукав осенью пересыхает, то мы и должны были держаться главного течения, а потому в Верхний Лумпокольск и не попали. В нем, сказывали, есть церковь, четыре русские избы, но ни одной юрты; кроме того, устроена недавно, как на Вахе, Югане и во многих других местах, школа для обучения остяцких детей. Кстати расскажу здесь, что со мною случилось по поводу именно этой школы, когда мы пристали к Магионским юртам. Я только что заснул в своей каюте, как вдруг меня разбудили какие-то громкие бессвязные крики. Я тотчас же послал толмача своего узнать, что была за причина такой странной серенады. Не успел он еще воротиться, как судно наполнилось шумящими остяками, дверь каюты растворилась, и кто-то ломаным русским языком объявил мне, что остяки из ближайших юрт явились на судно с тем, чтобы просить у меня защиты против каких-то притеснений. Затем все они заговорили вдруг, перебивали друг друга, один говорил по-остяцки, другой ломаным русским, но ни один не мог объяснить. в чем было дело. Наконец с помощью толмача я узнал, что остяки пришли ко мне жаловаться на своего священника и духовного пастыря, который всем прихожанам велел отдать ему детей для надлежащего обучения и воспитания, что они никак на это не соглашались и что, несмотря на это, он все-таки взял в школу двух мальчиков из Магионской волости. Я стал было объяснять им, что это делается для их же пользы, но они не хотели слушать, повторяли только, что и отцы их, и они сами верно служили царю, не умея ни читать, ни писать. Предполагая, что, кроме любви к старине, может, есть и другая какая-нибудь более важная причина такого страшного ожесточения добродушных остяков против школ, я поручил моему толмачу расспросить их хорошенько, и вот что узнал я: 1) они боялись, что человек, выучившийся читать и писать, не останется при прежнем диком образе жизни отцов своих, и, следовательно, школа лишит родителей опор их старости; 2) им издавна известно, что остяки, получившие «русское» воспитание, делаются не друзьями, а врагами своих соплеменников и зачастую ведут жизнь распутную. Что это почти так — весьма понятно, но не так-то легко устранимо. Я с своей стороны думаю, что много выиграли бы уже и тем, если б священники и школьные учителя старались внушать ученикам своим уважение к их соплеменникам и не осуждали, не позорили, как это обыкновенно делается, всякую национальную особенность названием «чертовщины» — припев, который и без них бедные туземцы слишком часто слышат от простого русского народа.

На магионского священника были, впрочем, и другие жалобы. Жаловались, между прочим, и на то, что он, созвав их косить сено, продержал на строгой диете, выдумавши, будто бы пост, что огорчило остяков почти так же сильно, как и заведение школы. Жалобами и просьбами своими они измучили меня до такой степени, что, не зная, как от них отделаться, я приказал плыть далее, несмотря на темноту и дождливость ночи. Дождь не переставал и весь следующий день. В каюте сделалась течь, подмочившая и платья, и съестные припасы, и все остальные вещи. Как хорошо было бы теперь приютиться где-нибудь, но, как нарочно, на пути нашем попадались только жалкие берестяные юрты. Из них я записал следующие: Оккозенгские, Мугтенские, Ярганские (от ярган — самоед), Вартуйские, Чигаскинские, Калымские и Панимские. Наконец почти через двое суток в остяцкой деревне Пирчиной мы нашли между берестяными юртами такую, в которой можно было кое-как переночевать и поправить произведенные дождем повреждения. На следующий день мы продолжали наше плавание, которое становилось весьма неприятным благодаря продолжавшемуся дождю и наступившему холоду. Было очевидно, что пришло время борьбы лета с зимой. Борьба эта кончается здесь обыкновенно в несколько дней, но зато таких дней нигде в других странах не бывает. Дождь льет беспрестанно, как во времена потопа, ветры Ледовитого моря воют по пустынным степям взапуски с волками, густой туман покрывает все, грязные ручьи шумят везде по размокшей почве. И, не взирая на все это, я должен был выходить на берег, посещать юрты, чтоб не пропустить какого-нибудь весьма возможного различия в языке, нравах или образе жизни остяков. Относительно языка в южной части Сургутской области я действительно заметил небольшое отклонение. Придыхательное t (tl) переходит здесь в j; так, напр., jabet вместо tabet (tlabet) — семь, jagem вместо tajem (tlajem) — топор, «о» часто переходит в «а» напр., so ram вместо so rom — сухой; мягкие согласные заменяются часто твердыми, напр., attem вместо adem — злой, и т.д. Оказалась небольшая разница и в постройке юрт: четырехугольная форма начала уступать место круглой, господствующей в Томской губернии и принадлежащей, кажется, по преимуществу самоедскому населению. В нравах же и образе жизни я не заметил ничего особенного, кроме разве того, что с приближением к томской границе вообще народ становился как будто бы образованнее. От Пирчиной до этой границы мы плыли с небольшим день, миновали юрты Панинские, Лимтингские, Рогорские и Мурасские.

Так как в новой губернии, в которую мы теперь вступаем, без сомнения, встретятся и новые языки, и новые народы, то я и полагаю нелишним взглянуть еще раз на остяцкое племя, доселе главным образом занимавшее нас. Сосредоточенное в речной области, образуемой Обью и Иртышом, оно многочисленнейшее из всех туземцев Тобольской губернии. По официальным отчетам число остяков простирается здесь до 18657 душ мужеска и женска пола; вогулов же только 4325, а самоедов — 3977 душ. Остяки живут большей частью в Березовском округе и в его трех отделах: Обдорском, Кондинском и Сургутском. Все эти остяки принадлежат Оби и распространены по ней от границы Томской губернии на юге до Обской губы на севере. Только одна небольшая ветвь березовских остяков живет в Надыме, вне речной области Оби. Остяки, живущие в речной области Иртыша, все приписаны к Денщиковской части Тобольской губернии, хотя встречаются и вне пределов этой части, а именно: несколько южнее, по реке Алым и при ее устье; здесь они смешаны с татарами и вписаны в народную перепись под названием ясачных. Немного пониже Алыма в Иртыш впадает река Демьянка, начинающаяся в Барабинской степи, невдалеке от истоков Васьюгана, притока Верхней Оби. Реки Демьянку и Васьюган можно принять за южную границу всего остяцкого племени. К северу от этой границы даже и Барабинская степь населена почти одними остяками, на юге же от нее живут татары и самоеды. На западной стороне этой степи иртышские остяки перемежаются только кое-где русскими поселенцами, а на восточной, или обской, самоеды занимают по Тыму, Лямину Сору и в деревне Чебаковой такую ничтожную часть этого огромного пространства, что при общем обзоре распространения остяцкого племени о них и упоминать не стоит. По нижнему течению Оби остяки владеют почти всеми водами; самоеды же кочуют частью по огромным тундрам между Обью и Тазом, частью, и преимущественно, по берегам Ледовитого моря. Как к нижнеобьским, так и к иртышским остякам примыкают на западе вогулы, а также, ляпинские и кочующие по берегам Ледовитого моря самоеды. На юге, как сказано выше, иртышские остяки граничат с татарами; живущие же по Верхней Оби окружены с востока, с севера и с юга самоедами.

В лингвистическом и этнографическом отношениях страну, общие границы которой мы сейчас обозначили, можно разделить на три меньшие области: Иртышскую, Верхне-Обьскую, и Нижне-Обьскую. К первой принадлежит, как уже замечено выше, Денщиковская часть Тобольской губернии, ко второй — Сургутская часть, а к третьей — части Кондинская и Обдорская. Каждая из этих остяцких областей имеет довольно определенный характер. Мы обозначим его здесь вкратце.

В лингвистическом отношении трем упомянутым областям соответствуют три главных наречия: иртышское, сургутское и обдорское. Первое наречие господствует по всей речной области Иртыша и простирается еще вверх по Оби до реки Салыма в сургутской части. На Салыме существует особый оттенок его, составляющий переход от главного иртышского наречия к сургутскому. Сие последнее начинается собственно на реке Пым и отсюда распространяется по Оби и ее притокам до томской границы, встречается еще и далее, в Тогурском округе Томской губернии, по реке Васьюгану. На этом огромном пространстве есть еще сверх того и несколько оттенков, или мелких наречий, а именно: 1) нижнее, или так называемое юганское, 2) среднее, или вахское, 3) верхнее и 4) васьюганское. По Нижней Оби обыкновенно предполагают два наречия: кондинское и обдорское[72], но первое, кажется, не имеет резко-особного характера и составляет только одно из срединных звеньев между тремя главными наречиями. В отношении особенности характера их мы должны напомнить, что разности между разными наречиями одного и того же языка порождаются по преимуществу влиянием на него других, чуждых языков. Этим отнюдь мы не отрицаем возможности и самостоятельного развития наречий вследствие успехов цивилизации народа; но что же цивилизует отдельные племена одного и того же народа более, чем другие родственные им, как не соприкосновение с другими образованными народами? Несмотря на это, влияние, которому подвергались финские языки в России, мало способствовало к развитию и усовершенствованию их. Так как русское образование для говорящих ими народов никогда не шло далее заученного наизусть урока, то и сами языки не только что нисколько не развились от русского влияния, но даже и заимствованного не усвоили себе как следует. В отношении остяцкого языка это замечание относится по преимуществу к иртышскому наречию. В нем множество слов и выражений не только ненужных для языка, но и совершенно не соединимых ни с духом, ни с сущностью его. Многие звуки, окончания, слова и формы слов частью исчезли, частью уступили место другим, заимствованным из русского языка. Кажется, что даже и синтаксическое построение во многом видоизменяется русским. Точно так же и татарский язык сильно влиял на это наречие, но татарское влияние не так инородно, потому что остяцкий и татарский языки, в сущности, проникнуты одним и тем же духом. Это двойное влияние обнаруживается и в двух остальных главных остяцких наречиях, но в далеко меньшей степени, по крайней мере относительно русского. Обдорское наречие заимствовало сверх того много и из языков самоедского и зырянского, чем в особенности отличается от сургутского, которое, без сомнения, всех чище, хотя, может быть, и грубее, и в грамматическом отношении не имеет такой определенности, как иртышское.

Скажем теперь несколько слов о степени образованности остяков в упомянутых трех областях. Так как русское господство утвердилось прежде всего на Иртыше и отсюда уже мало-помалу распространялось на север и на восток, то, естественно, иртышские остяки усвоили себе плоды русской цивилизации далеко лучше остальных соплеменников своих. Они давно уже крещены и строго соблюдают все предписания греческой церкви. Христианского учения они, разумеется, почти совсем не понимают, но верят безусловно в истину его и большей частью совсем уже забыли свою прежнюю языческую религию. И сургутские остяки носят крест на шее, вешают образ[73] на стену, но, кроме этого, вы уже не откроете в них ничего христианского. Остяки, живущие по Пыму, Югану, Три-Югану и другим притокам Оби, сильно придерживаются язычества. По Нижней Оби кондинские остяки находятся на одной степени образованности с сургутскими, из принадлежащих же к Обдорской волости все живущие ниже Обдорска до сих пор даже и не крещены еще.

В нравственном отношении все остяцкое племя славится строгой честностью, необыкновенной услужливостью, добродушием и человеколюбием. Но иртышские остяки по мере успехов своих в образованности начали утрачивать эти прекрасные свойства, да и в других местах, около городов и в больших деревнях, встречаешь между ними и ложь, и обман даже чаще, чем между поселенцами. Пьянство — общий остяцкий порок и вместе с ленью главное препятствие благосостоянию их. Супружеские связи вообще соблюдаются строго, хотя браки и решаются волей родителей и невеста покупается. Детей вскармливают с любовью и заботливостью, но с пасынками и падчерицами обращаются иногда с необыкновенной жестокостью[74]. И в этом, как и во всем остальном, обнаруживается, что нравственные поступки остяка определяются более инстинктом, чем сознанием права. По счастью, этот инстинкт тем вернее, чем менее человек образован. Сравним перечни преступлений в трех остяцких областях — увидим, без сомнения, что обдорские остяки наиболее дикие, наиболее и нравственные, что за ними в этом отношении следуют сургутские, что самая большая часть преступлений между иртышскими, которые, несомненно, образованнее всех. При этом должно, однако ж, взять в расчет и то, что где образованность мала, где мало потребностей, не так-то легко удовлетворяемых, там спят и страсти, а потому самому мало и поводов к преступлениям.

Что касается до внешней образованности, то иртышские остяки, как мы уже сказали, далеко выше всех остальных. У них порядочные, на русский лад устроенные жилища; они занимаются скотоводством, а в некоторых местах и земледелием, торговлей и другими промыслами цивилизованной жизни. Звероловство и рыболовство для них только вспомогательные промыслы. Сургутские остяки занимаются, напротив, почти исключительно только этими двумя промыслами, ведут доселе полукочующий образ жизни, переменяют жилища каждую осень и весну, а зимой отправляются далеко в леса охотиться. Они живут в жалких юртах из бревен, торфа и древесной коры[75]. Почти таков же образ жизни, таковы же жилища и кондинских остяков. Между обдорскими же много еще настоящих кочевников, живущих в чумах и бродящих по огромным пространствам со своими многочисленными стадами оленей.

Наконец относительно общественного устройства остяков замечу здесь только, что они разделяются на множество небольших волостей, или участков (по-остяцки mir, mori), имеют своих собственных начальников, свой суд в незначительных тяжбах, свои от отцов унаследованные законы и уставы, а равно и некоторые дарованные им правительством льготы, как, например, меньшая подать, освобождение от рекрутской повинности, и т.п. Обдорские остяки придерживаются еще своего первоначального, патриархального устройства, основывающегося на разделении на роды, или колена. Остяки, живущие по Иртышу, с уничтожением разделения на роды забыли свои древние постановления и в настоящее время почти во всем следуют русскому судебному порядку, сохраняя, впрочем, свои общие льготы. Остяки сургутские, как в этом, так и во многих других отношениях, занимают середину между иртышскими и обдорскими. Так как мне придется еще говорить об этом предмете, то я и ограничусь здесь только перечнем всех остяцких участков, находящихся в четырех отделах Тобольской губернии, с точным показанием числа жителей мужеска и женска пола.

I. Денщиковский отдел

1. Туртасская волость, остяц. Turtas-mir (на реках Тур-тасе и Иртыше) — 117;

2. Назымская, по-остяц. Nasym-mir (на реках Назыме и Иртыше) — 302;

3. Верхнедемьянская, по-остяц. Num-mir (на Демьянке и Иртыше) — 286;

4. Нарымская, по-остяц. Tjapar-mir (на Иртыше) — 443;

5. Тарханская, по-остяц. Wodsch-itpa-mir (На Иртыше) -701;

6. Малая Кондинская, по-остяц. Chunda-mir (на устье Конды и вверх по этой реке до Няхрачинской волости, где начинаются вогулы) — 828;

7. Темлящевская[76], по-остяц. Тёгек-mir, или Utchar-mir (при слиянии Оби и Иртыша) — 305.

Итого: 2982.

II. Сургутский отдел.

1. Зеляровская в., остяц. As-mir (на Оби, близ русской деревни Зел яровой) — 134;

2. Салымская в., остяц. S6dom-mir (на реке Салым и на Салымском рукаве Оби) — 326;

3. Пымская в., остяц. Pyng-mir (на реке Пыме) — 166;

4. Подгородная в., остяц. As-Torm-jogan-mir (на Оби, недалеко от Сургута) — 362;

5. Больше-Юганская в., остяц. Entl-j6gan-mir (на Большом Югане и на Юганском рукаве Оби) — 592;

6. Мало-Юганская в., остяц. Ai-j6gan-mir (на Малом Югане) — 286;

7. Три-Юганская в., остяц. Torm-jоgan-mir (на Три-Югане[77]) — 297;

8. Аганская в., остяц. Agan-mir (на Агане) — 96;

9. Вахская в., остяц. Wach-mir (на Вахе и Оби) — 706;

10. Лумпокольская в., остяц. Lung-pugotl-mir (на Оби, близ Лумпокольских деревень) — 808;

11. Салтыковская в., остяц. Saltik-mir (на Оби, выше Верхнего Лумпокольска) — 359;

12. Пирчинская в., остяц. Pirtji-mir (на Оби, близ томской границы) — 360.

Итого: 4492.

III. Кондинский отдел.

1. Кодские городки (на Нижней Оби, выше города Березова) — 2628;

2. Подгородная (при Березове) — 328;

3. Сосвинская в. (на реке Сосве) — 968;

4. Ляпинская в. (на реке Ляпине) — 1585;

5. Казымская (на реке Казым) — 1274.

Итого: 6853.

IV. Обдорский отдел.

1. Куноватская в. (между Обдорском и Березовым, близ деревни Куноват) — 1630;

2. Обдорская в. (близ Обдорска) — 2700.

Итого: 4330.

Примеч. Этот перечень составлен по официальному разделению Остяцкого округа. По собственному же их разделению число участков гораздо больше, особенно в Кондинском и Обдорском отделах.

За сим мы оставим Тобольскую губернию и будем продолжать наше путешествие в Томской. Первые встретившиеся нам здесь юрты были Каглеакские, верстах в 20 от сургутской границы. В них мы не заметили почти ничего такого, чего бы не видели уже у остяков Тобольской губернии. Юрты, за исключением круглой формы, во всем прочем совершенно одинаковы с сургутскими. Точно так же нет никакой разницы ни в одежде, ни во внешних обычаях, ни в нравах. Физиолог, может быть, и открыл бы некоторые специфические оттенки, но для обыкновенного наблюдателя они незаметны. Справимся с учеными — Клапрот скажет нам, что жители берегов Чулыма, Нарыма, Верхнего Тыма и Кети — самоеды, но при устье Тыма, где мы теперь находимся, они решительно слывут остяками. Остяками называют их и русские, и они не отказываются от этого названия, хотя на своем языке и называют себя: ниже Нарыма — Tschümel-gop, выше Нарыма — Schosch-kom, по Кети — Sysse-gom, по Чулыму — Tjuje-gom, то есть человек страны (от tschu, tju, sye — глина, земля, страна)[78]. Но, несмотря на все это, филолог отнюдь не задумается причислить их к самоедам. Хотя язык их и имеет много особного, уклоняющегося от северного наречия, но законы его и масса слов не оставляют никакого сомнения в его сродстве с самоедским. К самоедскому племени принадлежит в Томской губернии, за исключением обитателей берегов Васьюгана (большей частью остяков), все туземное народонаселение страны от сургутской границы на севере до реки Чулыма — на юге. Но не будем забегать вперед и продолжим рассказ о нашем путешествии. Проплыв несколько верст от Каглеакских юрт, мы прибыли к устью Тыма, называемого туземцами Kaselky, т.е. Река-окунь (от kaha, kasa, kassa — окунь и ky — река). Река эта вытекает из енисейских болот, невдалеке от истоков Сыма[79], текущего в противоположном Тыму направлении. Тым — река довольно значительная и, как говорят, в низовьях имеет до 50 сажен ширины. Берега его низки, а прилегающая к нему страна полна болот. По всему его течению живут самоеды в обыкновенных юртах и промышляют звероловством и рыбной ловлей. Они все крещены и имеют свою церковь на Оби, в двадцати верстах выше устья Тыма, в маленькой деревушке, называющейся по церкви Тымской. От самого Лумпокольска эта деревенька — первое русское поселение, встреченное нами на пути.

Переночевав здесь, мы безостановочно продолжали наше путешествие и вскоре прибыли к русской рыболовне, состоявшей по крайней мере из двадцати юрт, в беспорядке разбросанных по широкому песчаному берегу. Между ними не было и двух сходных: одни круглые, другие четырехугольные, третьи пирамидальные, четвертые конусообразные, большая же часть неправильной формы.

Почти все они берестяные, но устроены так дурно, что осенние бури не только погнули их, но и вырвали порядочные части стен. Кроме того, они так малы и низки, что в дверь надо вползать на четвереньках, а внутри можно только сидеть либо лежать. Все они принадлежали частью самоедам, частью васьюганским остякам, загнанным крайней нуждой в батраки к съемщику этой рыбной ловли, кажется, купцу Нарымскому. За этими юртами поднималось далеко превышавшее их огромное пирамидальное жилище, устроенное из сена, ракитника и земли. Оно принадлежало надсмотрщику, который в это самое время тихо шел по полю с большой палкой в руке. Окладистая борода и синий кафтан показывают, что он русский. От его жилища тянулся длинный ряд амбаров, устроенных из того же материала. Неподалеку от них находилось еще жилье, которого только крыша виднелась над землею. Мы спустились по лестнице в это подземелье. «Милости, милости просим!» — крикнуло нам в один голос многочисленное веселое общество с пестрыми рукавами, вероятно, купеческих прикащиков, сидевшее вокруг кипящего самовара. Хозяин встретил нас низким поклоном, посадил на почетное место и подбавил дров в огонь не тепла ради, а ради освещения. Свет от огня дал нам возможность заметить, что это подземелье имеет почти все принадлежности порядочного человеческого жилища: четыре стены, впрочем, земляные и покрытые толстым слоем плесени; крышу, снаружи обложенную торфом; очаг, сложенный из глины с сеном; скамью, дверь, несколько образов и т.д. Хозяин, несмотря на то что он русский и горожанин, уверяет, что лучше этого жилища и желать не для чего, что гораздо лучше спать с сытым желудком здесь, чем с тощим в любом городском доме. Оно, может быть, и так, но у кого, кроме требований желудка, есть еще потребность дышать свежим воздухом, видеть свет Божий, тот поспешит вместе со мною покинуть и эту блаженную юрту.

Но прежде чем оставим рыболовню, бросим на нее еще один беглый взгляд. Тут мы видим сбор людей, принадлежащих к трем разным нациям. Посмотрите на русского, как он разыгрывает господина, бодро и смело похаживая в своем теплом овчинном тулупе, тогда как остяк и самоед, как угнетенный раб, бродит с согнутой выей, с подгибающимися коленами. Конечно, и между русскими видим мы и господ, и рабов, но русский и под гнетом рабства не утрачивает своей веселости и бодрости. С юношеской отвагой бежит он по полю, поет, прыгает и затрагивает все, что ни попадется на пути. Для встречного товарища у него готова шуточка, к угрюмому туземцу он пристает, как овод к лошади, дает ему толчки и пинки, срывает с него шапку и заставляет бегать за собой из стороны в сторону до конца поля. Но вот внимание наше обращает на себя группа дряхлых женщин, оборванных ребятишек и косматых собак, виднеющаяся в отдалении. Удалившись сюда с «крупицами со стола богатого», состоящими в мелкой рыбе всякого рода, женщины эти заняты чисткой и развешиванием ее для сушки. Ребятишки кричат, как голодное воронье вокруг добычи, и собаки во все горло вторят этому дисгармоническому концерту. Несколько поодаль от этого места они бегают вокруг мальчишек, которые вцепились друг другу в волосы. Мальчишки шалят, но собаки, кажется, не понимают этого. Более взрослые заняты: одни — борьбой и другими телесными упражнениями, другие — игрой в дураки и в три листика. Кругом раздаются песни и звуки гармоники, которая и здесь в такой же моде, как и на улицах Москвы, Петербурга и Казани.

Темнело уже, когда мы оставили рыболовню. Вместе с темнотой возрастала и непогода, преобразовавшаяся ночью в страшную бурю с ливнем. Лежа в своей темной каюте, я вскоре стал замечать, что судно наше то и дело касается дна. Несмотря на многократные приказания кормчего, чтобы держали подальше от берега, толчки продолжались. В подобных случаях прибегают к более строгим мерам, и благодаря им судно поплыло наконец свободнее. Но плыло ли оно вверх по реке или вниз, этого никто не мог решить; и сам кормчий на вопрос об этом отвечал, что он может, конечно, отвести судно подальше от берега, но бессилен против ветра и волн на разъяренной реке. Посоветовавшись, мы решили причалить к берегу и переждать непогоду, тем более что один из гребцов была женщина с грудным ребенком, требовавшим в такую ночь попечений матери.

На следующий день, по миновании бури, мы проехали при холодной и туманной погоде мимо юрт Ленинских, Канаскинских, Искинских и Кашкинских и к вечеру добрались до устья Васьюгана[80], по-остяцки Еllе-jogan — большая река, или Watj-jogan — узкая река, по-самоедски Warky (от warg — большой и ку — река). Он берет свое начало в больших Барабинских болотах, неподалеку от истоков Туи и Демьянки, впадающих в Иртыш, и Югана, впадающего в Юганский рукав Оби. Васьюган, как говорят, протекает более 600 верст, весьма извилист, тих и везде судоходен. Важнейшие из его притоков; Квенелька, Пурелька, Нюрелька (ост. Jargan-jogan, т.е. река самоедов, Халат или Салат, Чежабка (сам. Tschadschap-ky, ост. Wai-jogan — река лосей) и др. Как мы упомянули уже, эта речная область населена остяками, за исключением Чежабки, по нижнему течению которой живут кое-где самоеды; верховья же совершенно безлюдны. Здешние остяки и самоеды стоят почти на той же степени образованности, как и обские. Они живут в юртах с местом для огня посередине, не держат ни лошадей, ни коров и кормятся преимущественно звероловством и рыбной ловлей. Около 200 верст выше впадения Васьюгана есть давно уже выстроенная церковь, но без священника.

От впадения Васьюгана до Нарыма считается около 60 верст. Эта часть довольно густо заселена русскими и остяками, но селения их расположены не по самой Оби, а, как обыкновенно, по небольшим рукавам и протокам ее. При самой Оби на этом протяжении одна только русская деревня — Ильина да несколько юрт, в которых во время лова живут одни рыбаки без семейств. Окрестности постоянно дики и пустынны. Ничто не давало знать о близости старого города, и, как будто нарочно, сама Нарымская пристань называется Камчатскою. Мы приплыли в нее 25 сентября (7 октября) — в самую пору, потому что чрез несколько дней она покрылась уже льдом.

Письма

I

Доктору Лёнроту в Каяне. Нарым, 1 (13) ноября 1845 г.

Дружеское письмо твое от 4 сентября я получил уже более месяца тому назад, но по причине постоянно дурного зимнего пути, прервавшего всякое сообщение в здешней пустыне, принужден был оставить его до сих пор без ответа. Теперь, наконец, я имею возможность благодарить тебя за все беспокойства, которым подвергла тебя моя черемисская грамматика, и тем более что работа моя, по всей вероятности, вовсе не стоила их. Мне даже сдается, что эта грамматика была единственной причиной поездки твоей в Куопио. Хорошо еще, что Коллан взял на себя корректуру и что ты мог покойно возвратиться в Каяну.

Следующим моим произведением будет остяцкая грамматика, составленная почти по такому же плану, как и зырянская. По-шведски она уже написана, и теперь остается только Бергстади перевести ее на латинский язык. Я хочу приложить к ней, по возможности, полный список слов, потому что остяцкий язык в лексикальном отношении представляет замечательное сходство с финским. В грамматическом же отношении сходство между этими языками не так велико, и это вследствие сильного на остяков влияния русских, татар и самоедов. Остяцкий язык чрезвычайно звучен. К отличительным его звукам принадлежат придыхаемые d и t, которые произносят почти как dl и tl и иногда переходят в чистое I. Это, кажется, также весьма интересный факт и в отношении к финскому.

Что на Верхней Оби я наткнулся на несколько самоедских племен, доселе неизвестных и говорящих наречием, которое очевиднейшим образом доказывает сродство между финским и самоедским языками, — это новость, к которой, конечно, и ты не останешься равнодушным. В настоящую минуту я занимаюсь другим, весьма замечательным самоедским наречием, которое без всякого основания почитали остяцким; оно начинается у тобольской границы на севере и распространено вверх по Оби и ее притокам во всем Нарымском уезде до Томска. Но здесь, на Нарыме, я поневоле должен прекратить мои о нем исследования и продолжать безостановочно путешествие к Енисею, составляющему настоящее поприще моей дальнейшей деятельности. Сколько я могу теперь предвидеть, мне придется провести весь будущий год на нижней части этой реки между городами Енисейском и Туруханском. В продолжение этого времени все письма ко мне можно адресовать в Енисейск. Русское имя, которым окрестила меня академия, — Александр Христианович, и прошу никак не забывать этого, потому что в Сибири всякая безделица принимается за важное.

Здоровье мое, которым я не мог похвалиться летом, значительно поправилось с тех пор, как я перестал вдыхать в себя влажные туманы Барабинской степи. Посмотрим, что-то скажет зима. Я с своей стороны уже несколько попривык как к тому, так и к другому, но Бергстади все еще не может акклиматизироваться здесь, и его все тянет в Финляндию.

II

К лектору Коллану в Куопио. Нарым. 4 (16) ноября 1845 г.

Недавно я получил от друга Ленрота письмо, в котором он извещает меня, что ты был так добр и принял на себя корректуру моей черемисской грамматики. Вместе с тем он упоминает, что типографщик обещал высылать ко мне по мере того, как она будет выходить из печати, листа по два с каждой почтой.

Начиная с лета, я изучал не менее пяти различных наречий самоедского и остяцкого языков и для последнего составил уже небольшую грамматику. В настоящее время я занимаюсь далеко распространенным и весьма оригинальным наречием самоедского языка, которое до сих пор смешивали с остяцким. Это наречие распространено с различными видоизменениями от тобольской границы на севере, вдоль по Верхней Оби и по ее притокам до окрестностей Томска на юге. Может быть, я еще встречу это самое наречие где-нибудь и в Енисейской губернии, на это предположение меня наводят таблицы Клапрота. Строгая последовательность должна бы, конечно, заставить меня продолжать исследования об этом наречии по однажды принятому направлению до Томска, но так как мне еще придется возвратиться в эти края, а между тем зимнее время может быть употреблено с гораздо большей пользой на Енисее, то я и располагаю при первом удобном случае отправиться в Енисейскую, или Красноярскую губернию. В этой губернии, как тебе известно, господствует необыкновенное смешение племен и языков, филологу хватило бы здесь работы на целую жизнь, но, чтобы кончить возложенную на меня задачу в назначенный срок, я должен до истечения будущего года обследовать по крайней мере всю северную часть этой губернии, или страну по обеим сторонам Енисея между Ледовитым морем на севере и городом Енисейском на юге. После этого я думаю отправиться в окрестности Красноярска, Иркутска и Томска для изучения карагасского, койбальского[81] и других остатков самоедских наречий в Южной Сибири. Здесь я приду в соприкосновение с монголами и тюрками, или татарами, которые особенно интересны, потому что мне страшно хочется доказать сходство между их языком и финским, а равно и самоедским. А что это сродство действительно существует, в этом не может быть никакого сомнения, но, чтобы доказать его вполне удовлетворительно, разумеется, нужны труд и время. Весьма вероятно, что моей жизни и не хватит на окончание этого дела; как бы то ни было, чтобы не растеряться и не сбиться в той путанице, мне необходима определенная цель. Чем выше цель ставит себе человек, тем ревностнее старается он достигнуть ее и тем больше может он сделать. Нисколько не полагаясь чересчур на свои силы, я бодро работаю все-таки для своей цели, ибо уверен, что это дело должно иметь успех. К вечному позору нашему, немцы не замедлят обработать семью наших языков, и тем же самым сравнительным способом, которым обработали свою собственную или индогерманскую. С радостью и удивлением прочел я, что Габеленц обещает уже сравнительную грамматику финских и татарских языков. В России также сильно интересуются этим делом, и во Франции Луи Луциан Бонапарт хлопочет о том же. Только в Финляндии смотрят на это как-то недоверчиво, таков уж, впрочем, наш обычай. Этим я отнюдь не хочу сказать, чтоб моей собственной особе не оказывали так называемой справедливости. Напротив, мне оказывают ее гораздо более, чем я заслужил или когда-нибудь заслужу, но на само-то дело смотрят слишком холодно и равнодушно, что доказывается уже и тем, что я до сих пор не могу добыть постоянного сотрудника. Бергстади, конечно, нельзя упрекнуть в равнодушии, но он страдает тоской по родине и замышляет возвратиться будущей весной или летом если не в Финляндию, так по крайней мере в Казань, где в кругу финских друзей и знакомых надеется доконать год скорее, чем в пустынях Сибири. Посмотрим, кого-то в таком случае назначат на его место! В другой раз — более.

III

К статскому советнику Шёгрену. Нарым, 1 (13) декабря 1845 г.

Медленная и от дурных дорог прекратившаяся почта доселе лишала меня удовольствия писать к вам. Теперь, кроме письма, посылаю тетрадь сухих дорожных заметок. В них все, касающееся финнов и сродства их с самоедами и другими народами, можно и выбросить, если Академия найдет это излишним. Собственно эта часть предназначалась мною для финской публики, которая и не предчувствует этого; мне хотелось возбудить ее внимание, потому что, по моему мнению, для обработки этого сибирского поля мои соотечественники способнее всех. К краткому же в конце описанию рек дала повод инструкция г. Кеппена, и я полагаю, что оно не только нелишне, но даже и полезно, потому более, что Штукенберг не говорит ничего или говорит очень мало об этих реках, между тем как в этнографическом отношении они гораздо важнее самой Оби. Впрочем, на пути от Самаровой до Сургута я не встретил ничего замечательного, переезд от Сургута до Нарыма дал несравненно более материалов, но я не успел еще привести их в порядок и изложить как следует... Наперед расскажу вам о самом путешествии.

До Сургута я не уклонялся от плана, начертанного мною в Тобольске. Для приобретения необходимых сведений в остяцком языке большая часть лета была проведена мною в окрестностях Самаровой, по рекам Оби и Иртышу. На Верхней Оби я нашел нескольких так называемых казымских, или кондинских, самоедов и познакомился, насколько нужно, с их наречием, которое представляет некоторые уклонения от обдорского. Таким образом, мне уже незачем было в другой раз ездить в Березов и отыскивать казымских самоедов в Юильском городке, куда они, говорят, приходят к Рождеству для платежа подати. Поэтому я продолжал путешествие по принятому однажды направлению вверх по Оби и в начале августа прибыл в небольшой, ныне упраздненный город Сургут. В его околотке я нашел одно или даже два новых остяцких наречия, на которые не мог не обратить внимания, ибо они во многих отношениях были богаче и чище иртышского, и я употребил остальную часть лета на изучение их. Долее заниматься остяцким языком я не позволил себе, потому что язык этот в данной мне вами инструкции занимает весьма второстепенное место. Но так как у меня все-таки набралось много заметок, то, чтобы не запутаться в них впоследствии, я еще в Сургуте решил привести их в порядок. Из них мало-помалу образуется теперь остяцкая этимология, которую со временем буду иметь честь представить в Академию наук[82].

Не помню, говорил ли я в предшествовавших письмах, что прежде я рассчитывал остаться в Сургуте до зимы, потому что предполагал уже и в окрестностях его найти самоедов и тут же приступить к серьезному изучению языка их. Предположение это не оправдалось, и я поспешил отъездом отсюда, чтобы добраться до них прежде, чем станут реки, и посвятить время продолжительной распутицы настоящему предмету моих исследований. И прежде, и после мне говорили, что из Сургута можно проехать к самоедам двумя дорогами: одной — вверх по рекам Ваху и Куль-Йогану к Корелке, Тазу и Туруханску, другой — верхним течением Оби к Нарыму. Исправник уверял меня честью, что не преградит мне ни той, ни другой дороги, но, по единогласному мнению жителей, дорога к Тазу была уже преграждена. Во всяком случае было ясно» что летним путем я не проеду дальше Ларьятского на Вахе, где пришлось бы прожить целую осень без всякого дела или ограничиться одним остяцким языком. Кроме того, если б какие-нибудь неблагоприятные обстоятельства принудили меня повернуть отсюда назад, я потерял бы без всякой пользы почти треть года. Все это заставило меня предпочесть далеко вернее ведущую к моей цели дорогу вверх по Оби. В половине сентября оставил я Сургут и в конце того же месяца приплыл в Нарым.

Таким образом, я, конечно, уклонился от первого моего плана, но это оказалось весьма полезным, потому что не только привело меня к самоедам, но и кажется необходимым шагом для дальнейших исследований. Самоедское население Томской губернии гораздо многочисленнее и гораздо важнее во всех отношениях, чем можно было предполагать по прежним о нем сведениям. Оно начинается тотчас от сургутской границы на севере и отсюда распространяется к югу по Верхней Оби и ее притокам Тыму, Кети, Пара-бели, Чулыму до Томска. Русские называют самоедов Томской губернии остяками, тогда как остяков здесь нет, за исключением небольшой ветви, живущей только по Васьюгану и примыкающей по языку к соседним остякам Сургутского округа. В речной области Васьюгана встречаются, впрочем, и самоеды, и именно по Чежабке (по-остяцки Wai-jogan). Что касается до томского самоедского наречия, оно значительно отличается от обдорского, но, как обыкновенно, больше массой слов, чем самим грамматическим построением. Некоторые из свойственных ему слов — совершенно неизвестного для меня происхождения, другие же заимствованы частью из татарского и остяцкого языков. Приведенный остяцкими словами в заблуждение, Клапрот причислил большую часть коренных жителей Томской губернии к остякам и разделил их язык на два наречия — васьюганское и нарымское. Где господствует нарымское наречие мнимых остяков, Клапрот не определяет, но так как для самоедов он отвел окрестности Нарыма и верхнее речение рек Кети и Тыма, то и можно было предполагать, что остальные части Нарымского округа заселены так называемыми нарымскими остяками. Можете представить мое удивление, когда, проехав большую часть этих стран, я не встретил ни одного остяка, когда в каждой юрте находил только самоедов. Но еще более изумило меня то, что многие остяцкие слова, приведенные Клапротом под рубрикой «Близ Нарыма», например, названия чисел, вовсе не существуют в нарымском наречии. Из этого явствует, как мало можно полагаться на приводимые Клапротом списки слов. Вместе с тем я еще более убедился, что крюк, который я сделал, поехав в Нарым, — самая прямая дорога к моей цели. Я слышал от многих и в разных местах, что самоеды Тыма, Куль-Йогана и Таза находятся в сношениях друг с другом и говорят почти одним и тем же языком. По-моему, нет ничего естественнее этого, да и по Клапротовым таблицам наречие томских самоедов ближе к наречию тазовских, нежели к наречию туруханских. Если это все так, то мои здешние занятия самоедским будут полезным приготовлением для будущих исследований по Тазу и Куль-Йогану, где без такового приготовления лингвистические разыскания были бы почти невозможны, потому что тамошние жители не знают по-русски, не имеют даже порядочных жилищ. Впрочем, и в случае, если мое предположение о ближайшей связи между томским и тазовским наречиями не оправдается, я много выиграю уже и тем, что расширившееся знакомство с самоедским языком, которое я приобрел и приобретаю настоящей поездкой, значительно облегчит изучение как тазовского, так и всякого другого наречия.

Что касается до дальнейших моих поездок, я был весьма обрадован тем, что последние предписания Академии, точно так же как и ваши, в главном совершенно согласуются с моими собственными желаниями и намерениями. Вы, может быть, припомните, что прежде я располагал пробраться в Енисейск прямо через Кеть, но давно уже должен был отказаться от этого, потому что пространство по Кети почти непроездно; сотни верст без всяких дорог, юрты — на далеком одна от другой расстоянии и лошади чрезвычайно редки. Почти на этом же пути к Енисейску, в небольшой деревне Максимкин яр выстроены для удовлетворения духовным и материальным потребностям самоедов церковь и несколько казенных магазинов. До этой деревни, хоть и не без трудностей, но все-таки можно добраться, да вот беда — нарымские ямщики не берут меньше 500 рублей. Поэтому даже из экономического расчета будет благоразумнее выбрать более длинную дорогу на Томск и Красноярск. На этом пути я покончу, согласно вашему предписанию, и с видоизменениями, вероятно, весьма значительными, наречий, встречающихся по Оби, Кети и Чулыму. Прежде, чтоб добраться поскорее до Туруханска, я было думал отложить разыскания в Чулымской области до возвратного пути, и это потому, что опасался, что Академия и вы будете недовольны моим долгим пребыванием в Томской губернии. В инструкции мне предписано вращаться преимущественно в северных частях Сибири, и мысль, что в течение целого года я еще не успел добраться до настоящего поприща моей деятельности, естественно, не могла не тревожить меня. Мне и теперь как-то совестно, что, задержанный остяцким языком, я во весь первый год справлюсь, может быть, только с томским наречием самоедского языка, т.е. едва ли и шестой частью моей филологической задачи. И то, что, несмотря на это, и вы, и Академия наук дозволяете мне, приняв в расчет мое расстроенное здоровье, остаться до весны в окрестностях Томска и Красноярска, я принимаю как милость, за которую не знаю, как и благодарить. Но мое здоровье, порядком пострадавшее в последнее лето от ядовитых испарений Барабинской степи, поправилось, благодаря теплой и приятной осени, настолько, что было бы с моей стороны недобросовестно воспользоваться этой милостью, и потому я намерен, как только кончу изучение томского наречия, пробраться далее, по крайней мере до Енисейска.

Теперь позвольте мне присоединить одно замечание. В «Академических Известиях» (Bulletin de la Classe historico-philologique. Tome II. P. 379) высказано вами предположение, что под самоедскими племенами я, вероятно, разумел отдельные семейства. Под словом племя (Stamm)[83] я понимаю соединение нескольких родственных семейств, имеющих одного общего главу и некоторые издавна ведущиеся обычаи. Это название мне кажется весьма соответственным, выражая не только родство семейств, но и соединение их в одну корпорацию, как видно из слов: «Stammfurst, Stammhaupt, Stammverfassung». Но если угодно, можно заменить его словом род (Geschlecht), хотя последнее не обозначает соединения семейств в корпорацию. Вероятно, вас привело тут в некоторое сомнение то, что число племен в Кондинской области в отношении к незначительному пространству, ими занимаемому, слишком уж велико. В самом деле, самоедские племена, за исключением немногих, весьма малочисленны. Так, казымские самоеды, разделяющиеся на восемь племен, не превышают 800 душ. Клапрот говорит, что по обеим сторонам Урала находятся только три рода, а именно: Wanoita, Tysja-Ilogei (читай: Tysi и Lohei, по-русски Тюзи и Логей, составляющие два рода) и Chyrjuri (читай: Harjutsi), между тем в одной Обдорской волости живут 32 рода, или племени. Самое большое из них — племя Harjutsi, разделяющееся на многие ветви и распространенное от реки Кары на западе до Енисея — на востоке. И род Wanoita — также значительное племя, распадающееся, подобно Harjutsi, на многие ветви; все же прочие состоят из немногих семейств...

IV

Асессору Раббе. Нарым. 1 (13) декабря 1845 г.

«Виноват!» — говорит русский человек, когда сделает ошибку, которой ничем извинить нельзя. Вот и я попал в эту категорию виноватых тем, что, не послушав Академии, просил адресовать письма в Енисейск двумя месяцами ранее, чем следовало. Может быть, однако ж, я еще найду средство задержать их в Томске, куда и прошу впредь писать мне. Но когда живешь в такой пустыне, в которой даже и предчувствием не отгадаешь, что с тобой случится завтра, разумеется, нет никакой возможности определить заранее сроки своих поездок. К счастью, почтовая часть утроена в России так хорошо, что и маленькой записочкой в пять строк можно вытребовать свои письма с одного конца света на другой. Прилагаемая копия с письма моего к Шёгрену объяснит тебе причину, побудившую меня остаться в Томской губернии.

До сих пор все шло еще довольно благополучно, но Енисейская губерния и северная часть ее будет для меня оселком, который — сознаюсь к стыду своему — серьезно страшит меня. Поможет мне Бог возвратиться благополучно и из Туруханска — я навсегда прощусь с севером Сибири, который сделался уже для меня решительно невыносимым. Зато, с другой стороны, как хочется мне побывать в прибайкальских странах и взглянуть на китайские бороды. Вообще я смотрю на китайцев довольно благосклонно, и если б принадлежал к числу сильных мира сего, то составил бы родословную и доказал бы, что финны и китайцы происходят от одного и того же предка. Что касается собственно до меня, то я не придаю особенной важности знатным предкам, расположен даже более к людям, у которых отцы были мельники, каменщики, чулочники и т.д. Оно как-то и меньше риска быть сыном сапожника, а не сенатора: выйдет из тебя что-нибудь — тем больше чести. Бобыль — так можно утешиться и тем, что и отцы наши были бобылями. Таково мое убеждение, и потому бесконечно рад, что с каждым днем нахожу все более сходства между финскими и сибирскими языками.

P.S. Совсем было забыл сказать, что сегодня я отправляюсь из Нарыма в деревню Тогур, за 110 верст отсюда. Шёгрену я посылаю с этой почтой тетрадь путевых заметок до того сухих, что могут занять почетное место в «Suomi».

V

Асессору Раббе. Тогур. 11 (23) января 1846 г.[84]

Находясь в русской деревне Тогур, в 110 верстах к югу от Нарыма, в десять дней тому назад вместо подарка на Новый год получил от тебя два пакета с письмами, которые делают тебе честь и дают тебе полное право на мою благодарность. Замечательно, однако ж, что как эти, так и некоторые другие письма нашли меня в этом жалком гнезде, тогда как они были адресованы совсем в другую губернию, по крайней мере, за 2000 верст отсюда.