Помоги проекту - поделись книгой:
Лена и Вовка лежат на лестничной клетке, тонут в дыму.
Лена тянется к Вове, а он хочет обнять что-то невидимое, то, чего нет рядом, то, что в этот момент пинает его пьяный в умат отец.
Два прозекторских стола. Два обугленных трупа. Один побольше. Другой совсем маленький. Оба в позе боксера.
Тогда, при опознании, Василий разглядел каждую детальку: обрывок платья, впаянный в кожу Лены; Вовины руки, напоминающие тонкий сухой хворост…
Василий огляделся, ища поддержки, но залаяла собака. И Лена, и Вова, и Толик, и безымянная работница ушли в черноту дверного проема.
Василий почувствовал холод, ледяную скованность, промерзшие цепи, оплетающие саму его суть. Он будто снова стал мальчиком, застывшим перед могилой учительницы.
А принтер продолжал харкать снимками.
Василий заплакал, упал на колени и сгреб охапку фотографий.
Боковым зрением увидел черного метиса. Собака села рядом. От нее воняло перегаром.
Василий начал раскладывать фотографии.
В сказке мальчику было легче. Ему всего-то требовалось собрать из осколков льда слово «вечность». Василию же предстояло выложить из фотографий запоев и обгоревших трупов слово посложнее.
Он не уйдет отсюда, пока не получится.
А у него не получится.
Уже шла свинья. Она не спешила. И когда она войдет в ателье, Василий сам будет умолять, чтобы его сожрали.
Принтер гудел так, что дрожали стекла, грозили расколоться.
Василий переставлял фото местами, рвал, складывал обрывки, тасовал фрагменты, но результат не менялся. Иначе и быть не могло. Из смерти жизнь не создать. В ледяной игре разума не победить. От холодного жара осколков не спасут никакие рукавички.
Складывай, переставляй, тасуй, мальчик. Все равно выходят исключительно слова, воняющие формалином, гарью и кисло-горьким потом.
Герда не придет, ее не существует. Как нет и Снежной королевы, в общем-то.
Есть мальчик и фрагменты.
Нет. Только фрагменты. Ведь сознание мальчика – тоже давно уже просто ледяное крошево.
Собака зарычала и с разбегу прыгнула, толкая Василия боком, он начал отбиваться и саданул Толика по лицу.
Тот рассмеялся:
– Удар за удар? Уважаем. Ну как ты?
– Тормозни…
– Проблеваться? Ща…
Машина остановилась у обочины, Василий расплакался и бросился Толику на шею, повис гирей, друг похлопывал его по спине.
– Толька… Толян… Медведя дай.
– Какого медведя? Тебя белка нагнала?
– У меня в сумке. Ты закинул с вещами. Игрушка. Плюшевая. Дай мне, пожалуйста…
– Да, да, сек.
Василий обнял медведя, от мягкой макушки до сих пор пахло ромашковым мылом Вовки, или просто так казалось.
Машина тронулась.
Скоро Василий опять заснул, но на этот раз кошмары не пришли.
…По двору, сгорбившись, идет полный рыжий мальчик. Раздается собачий лай. Наплыв. Ближний план лица мальчика. Он вздрагивает, хмурится и вдруг расцветает улыбкой.
Мальчик резко разворачивается и быстрым шагом идет обратно.
Подходит к троим ребятам, пинающим мяч.
Сперва полного мальчика не замечают. Он кричит:
– Эй вы! Ну что, драться опять будете?! Хоть все налетайте!
Компания отрывается от игры. Все смотрят на мальчика.
Смена кадра, и вот уже видны только спины ребят, замерших по стойке смирно, затем они кричат и разбегаются прочь. Оставшись один, мальчик смеется, подбегает к брошенному мячу и пинает его.
Мальчик идет домой. У подъезда курит женщина в красном платье.
Женщина выпускает облако дыма, замечает мальчика, пятится. Спотыкается о бордюр. Падает.
Мальчик смотрит недоуменно.
– Собака должна прогнать только тех сволочей, – говорит он.
Следующая сцена. Мальчик стучит в дверь. Ждет, ходит по площадке, заложив руки за спину.
Открывает конопатый мужчина в шортах и майке.
– Пап!
Мужчина, вскрикнув, захлопывает дверь.
Мальчик сидит на ступенях. Его плечи трясутся.
Мальчик встает и спускается.
Камера долго снимает пыльное подъездное окно.
…Василия разбудил телефонный звонок, он поворочался, отложил мишку и дотянулся до смартфона. Толик. Часы показывали половину двенадцатого.
Лег пораньше, называется.
– Да?
– Вась… – Голос друга дрожал и, кажется, был заплаканным. Сердце Василия оборвалось. Что-то случилось. Очень плохое. За все годы дружбы он не слышал, чтобы Толик так разговаривал. – Приезжай. Пожалуйста.
– Сейчас такси вызову. Что случилось?!
– Я, походу, с ума схожу.
Когда Василий выбежал на улицу, такси уже ждало.
Рядом с подъездом Толика не горели фонари, Василий не сразу признал друга в темном силуэте на лавке.
– Что случилось?!
Толик поднял голову, в темноте Василий не мог разглядеть выражение его лица.
– Петух прокричал.
– Чего?.. Ты про фильм?
– Свет… Покажу.
Они подошли к подъезду, Толик приложил домофонный ключ к замку, на порог легла желтая полоска света.
Он зашел в подъезд, затрещало, свет замерцал и потух.
– Идем, идем.
Василий раскрыл рот и пошел следом. На каждом этаже свет гас, как только на лестничную клетку ступала нога Толика.
Они зашли в квартиру. На кухне горели свечи.
– Они держатся, но… Сам увидишь…
Толик подошел к ним. Яркие огоньки задрожали, как под порывом ветра, сморщились, уменьшились, потускнели до маленьких искорок.
– Твою… – выдохнул Василий. Толик всхлипнул и ушел в комнату.
Работал телевизор, горел монитор. Они не погасли, но яркость явно снизилась.
Толик упал на диван.
– Я задремал. Мне снилась… Мне снилась Диана Романовна. Что я сижу в ее квартире. Она сказала, все дело в нарезках. В фрагментах. Я запомнил всё. Блин, до последнего слова. Я сны не запоминаю же вообще, а тут…
– Что конкретно она сказала?!
– Ерунду. Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля. Это и есть свобода. Потом Контроль снова застынет и зафиксирует, сделает твердым, реальным, что мы успели наворотить, но в момент нарезок он… ослаблен… и… «лишь нам выбирать, а мы уже выбрали». Так и сказала. А потом… Потом меня разбудил крик петуха. Я подскочил. Приснится же херня, думаю. Как из ее сценария… Включаю свет, и петух кричит опять. Громче. В комнате со мной. И…
– Свет погас.
– Да.
Этого не было в фильме, но описывалось в сценарии. С криком петуха приходит темнота, однако из-за невозможности наладить освещение от идеи пришлось отказаться. Василий обыграл это в медленном затемнении, но…
– Ты думаешь, это фильм? – спросил он.
– А что еще, по-твоему?! – развел руками Толик. – Мы его закончили, и происходит… это! Сон! С ней! Запомнил каждое слово! И, слушай, слушай, пленки… они не испортились за все время! Не размагнитились! Вот мать его! Сука! Точно они! Сука! Слушай, я не схожу с ума, сам все видишь. Или спишешь на перепады напряжения именно рядом со мной, на хер?!
– Я верю! Просто пытаюсь понять… Фильм не проклят. Мы прекрасно проводили время и…
– Но вот сейчас, сразу после того, как мы выложили его, происходит это! И она мне снится! И сраные бессмертные кассеты… Классический сюжет для ужастика, нет? Спусковой крючок для проклятия, порчи или чего там!
– И на хера ей нас проклинать?!
– Да, может, не нас. Просто злость! Слушай, она же самоубийца… Сука! Я! Не! Знаю! Понятно?!
Василий принялся ходить взад-вперед.
– Я боюсь… – продолжал Толик. – Дальше ведь собака, да? А потом…
– Нет! Фильм удалил?
– Ты спрашиваешь?! Первым делом. С Ютуба, с жесткого диска, с флешки. Так… Надо это и у тебя потереть.
Василий кивнул:
– И файлы в ателье. И пленки. Сожжем их.
– Да… Да… Поехали. Быстро.
В комнате раздался лай.
Поделиться книгой: