Самая страшная книга 2024

Патологоанатом врал. Задыхаться – очень больно.

Все так и происходит.

Мир почернел после смерти жены и сына, из него исчез весь свет. Это закричал петух.

Василий орал в телефон: «Пошел на хер!» Это лаяла собака.

И вот теперь он висел, задыхался. Через хрип и шум крови в ушах до него доносились тяжелый стук копыт, похрюкивание, свистящее дыхание.

Она здесь, и она голодна.

Крючок под его весом вырвался из потолка вместе с куском побелки. Василий рухнул на пол в осколки люстры, ударился затылком и потерял сознание.

В себя пришел уже в машине скорой, прикованным к каталке.

Когда вернулся из магазина с очередной порцией бухла, забыл закрыть дверь, соседи вызвали полицию на его крики в смартфон и грохот.

– Что… дальше? – спросил Василий, вынырнув из ледяного кошмара в духоту машины.

Толик вздохнул:

– Тебя ждет охеренный детокс. Под моим чутким руководством, а не этих рвачей. Пока у меня не перебздишься…

– Нет… Я не про это. Что дальше?

– Дальше – жизнь, друг. Жизнь.

Одиннадцатый

…Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты. Их жевали, сочатся коричнево-красной кашей. Ног нет до бедер, пах – кровавое месиво.

Василий подбегает к трупу в коридоре, хватает за плечи, и пальцы погружаются в рваную рану. Он отскакивает и ошарашенно смотрит на покойника.

Она объела Толика на кухне, затем выплюнула обратно. Чтобы Василий увидел, что совсем скоро ждет и его.

Василий бледнеет, до крови прокусывает губу, сглатывает и, дрожа, идет в прихожую.

По щекам текут слезы. Его трясет, как после недельного запоя, когда невозможно удержать даже стопку.

Слышит крик петуха и выбегает в подъезд…

Двенадцатый

…На лавочке у деревянного дома сидит подтянутый старик, загадочно улыбается в камеру. Смена кадра. Мальчики подходят к старику, излагают просьбу.

– Значит, богов своих захотели?

Они кивают.

– Есть место одно… Но опасно там.

– Мы не боимся, – говорит худой.

– Ни капельки, – подтверждает полный.

Васька, Толька и старик едва сдерживали смех. Дядя Витя, игравший колдуна, был смешливым, бодрым дедком и охотно согласился сняться. «Я ведь Дианку, когда она меньше вас была, знал, – хвастал он. – Постоянно между домами носилась, всякое выдумывала. Так ведь, Диан? Не красней. Давай твое кино снимать. Значится, я страшный портельщик[2]?»

– Стоит тут дом. Только его не строили. Сам появился, говорят. За одну ночь. Утром деревенские встали, а он на отшибе, мрачный, черный. Не жил в нем никто никогда, стороной обходят все. Немцы в сорок втором хаты подряд палили, но его не тронули. Глубоко фундамент у дома-то уходит. В место, где все боги мира рождаются. То, что вам надо.

Тревожная музыка (взятая со стока). Деревенская дорога. Вдалеке три силуэта. Медленно приближаются к камере, превращаясь в старика и двух мальчиков.

Переход с затемнением.

Съемка из сеней. Скрипит дверь, на доски ложится полоска света, затем входит троица.

Следующий кадр.

Широкая комната. Помещение пустое. Доски пола и стен почернели от плесени и гнили.

Василий вспомнил, как они спрашивали Диану Романовну: «А вы правда тут выросли?» Она смеялась и отвечала: «Да, но раньше здесь все было иначе. Покрасивей. Годы никого не щадят, да, Вить?»

Старик шепчет что-то на ухо мальчикам и вручает по мелку, потом спрашивает:

– Запомнили?

Дети кивают.

– Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите. Так точно услышат.

Худой мальчик медлит.

Полный делает шаг к стене и говорит:

– Верю в тебя, кличущий не утро, но ночь!

И пишет крошащимся мелом.

Перебивка. Кричащий петух. Кривая надпись на сгнившей древесине: «в ночь кличущий верю тебя но утро не».

Один есть.

– Верю в тебя, гонительница пришлых!

Перебивка. Морда черной собаки, рычащей в камеру. Надпись: «гонительница тебя верю в пришлых».

Второй есть.

– Верю в тебя, последняя из всех. Пожирательница! Ненасытная!

Перебивка. Свинья лежит на боку и меланхолично смотрит глазами-бусинками. Надпись: «из всех ненасытная в тебя пожирательница последняя верю».

Третий есть.

Диана Романовна была больна. Это точно. Они были детьми, но дядя Витя, дурак, мог бы и забеспокоиться. Понять. Поговорить с ней.

Петуха и свинью Диана Романовна отсняла в хозяйстве у дяди Вити. А вот с собакой помогла соседка, крепкая женщина лет сорока, она посмеялась, но вывела огромного черного метиса со двора. Самым сложным было заставить пса зарычать; он, увы, был добрейшим существом, намеревался облизать всех и все вокруг, включая объектив камеры, и проявлять агрессию никак не собирался. Пришлось долго играть с ним, снова и снова отнимать палку, прежде чем удалось добиться хотя бы малейшего рыка.

– Эй, а ты?! Испугался, что ли?! – говорит полный.

Худой мальчик раздумывает, подходит, произносит клятвы и медленно пишет перепутанные слова.

– Ну, вот и все, – улыбается в камеру старик. – Боги готовы.

– Так просто? – спрашивает худой.

– Так просто.

– Что дальше?! – волнуется полный.

Затемнение.

На следующем кадре мальчики одни.

– Куда делся старик?! – притворно удивляется худой.

– Что дальше?! – повторяет полный.

Раздается крик петуха.

Кукареканье наложил Василий, тогда они просто делали серьезные лица, а Диана Романовна предлагала им фантазировать.

Полный мальчик вскрикивает, худой смотрит на друга с недоверием:

– Ты чего?!

– Ты не слышал?!

– Нет…

– Петух прокричал.

Тринадцатый

…Толик досмотрел финальный монтаж с очищенным звуком, откинулся в кресле и довольно улыбнулся:

– Ну а что, не шедевр, но…

– …Для съемочной группы из учительницы и двух детей – неплохо?

– С языка снял. Блин, такая дичь, конечно, но потенциал какой! Нам бы тогда бюджетов побольше!

– Что дальше?

– Залью на Ютуб и раскидаю по группам фанатов перестроечных поделок. Вдруг кого зацепит, он и расшарит. А если и нет, то…

– Кино мы доделали. Память почтили.

– Именно! Мы молодцы!

Четырнадцатый

…Василий понял, что больше не может держаться.

Езда убаюкивала, Толик молчал, радиоведущий монотонно зачитывал новости, и голова Василия становилась все тяжелее, он прислонился к стеклу, смотрел на мелькающие столбы и маленькие домики, пока не отрубился.

И вот они с Ленкой и Вовой приехали к Толику в гости. Он гордо показывал им фотоателье. Небольшой светлый зал с панорамными окнами, вдоль стены тянется витрина с рамками, безделушками и примерами печати на футболках, кружках, брелоках.

Работница улыбнулась начальнику и запустила принтер, он загудел, зашелестели головки, вдалбливая чернила в глянец, и в лоток подачи выскользнуло первое фото. На нем испуганно улыбающийся Василий баюкает комок, запеленутый в красное одеяльце, а Лена придерживает мужа за плечо.

Следующий снимок принтер выплюнул быстрее.

Утренник в детском саду. Вовка в маске черной собачки на фоне украшенной елки.

Еще быстрее.

Лена, Василий и Вовка стоят у школы, Вовка с огромным белым букетом.

Быстрее.

Лена и Василий на годовщине свадьбы пьют, сцепившись руками, будто на брудершафт, Вовка сидит рядом и машет в камеру.

Быстрее.

Василий блюет в унитаз, а Лена отгоняет фотографа.

Быстрее.

Лена плачет, Вовка сидит у нее на коленях, обнимает плюшевого медведя.

Закричал петух, за панорамными окнами погасло солнце, заклубилась непроглядная темнота.

Снимки стали вылетать один за другим, без перерыва. Принтер гудел, словно буровая установка. Василий отступил, затыкая уши.

Фотографии, переполнив лоток, сыпались на пол.

Василий сидит в монтажной комнате «Останкино», берет у коллеги фляжку. Долгая бессонная ночь. Можно.

Василий пьет на кухне.