Помоги проекту - поделись книгой:
***
4
Небо сморщилось, пожелтело, и четвёртая волна ударила в спину, едва не сбив Копыто с ног. Ощутимо тугой, отчётливо различимый на вид как стена дрожащего воздуха, вал перекатился через неровный ряд изб, срывая с крыш куски кровли, и понёсся дальше — через луга, к перелеску, вдогонку испуганно взвизгнувшему за деревьями поезду…
Ещё издали Копыто приметил поваленную на забор черёмуху — а ведь когда ещё спилить собирался! Раскурочив верхнюю часть загородки, дерево застряло в проломе, всей тяжестью навалившись на сорванную с гвоздей доску. Под нижним концом доски что-то дёргалось и билось… Бурая клочковатая шерсть… Собака? Так нету у него собаки…
— Ах, ты ж…
Копыто спохватился и побежал как мог скоро, подскакивая на здоровой ноге…
…Глаза, полные смертного ужаса, выкатывались из орбит, конвульсии сотрясали тело, и дёрганья эти расшатывали забор и заставляли поваленное дерево оседать ещё больше, всё сильнее и сильнее зажимая нечаянный капкан. Лисица задыхалась — вот-вот концы отдаст!
Старик продрался сквозь ломкие ветви, живо подсел под ствол, приподнял его и выбил копытом обломок доски. Лисица тут же выдернула голову из западни и закашлялась, осев на подогнувшихся лапах.
Копыто покряхтел, дёргая черёмуху так и эдак, но проклятая дровина застряла ветвями в заборе, и вытянуть её не было никакой возможности — только опустить обратно.
— А ну! Пошла! — сдавленным голосом прикрикнул Копыто: не ровён час, самого прижмёт, как ту лису!
Лисица отползла на полусогнутых в сторону, и Копыто, опустив-таки дерево, с облегчением выбрался из сплетения переломанных ветвей. Потрогал щёку — на пальцах кровь. Ништо, царапина! Поглядел на пострадавшую: несчастная животина вздыхала тяжело, глаза её слезились.
— Очухалась, бедолага? Ну, иди, иди отседова!
И угостить бы (молочком, что ль?), да нечего такого зверя приваживать — курей полон двор!
Лисица, понурив голову и поджав облезлый хвост, неуверенно потрусила прочь. Остановилась, оглянулась.
— Беги, дура! Вот я тебя!.. — замахнулся Копыто.
Лисица присела испуганно и тут же метнулась через дорогу, к зарослям акации.
«Ожила! — усмехнулся Копыто в бороду. — Пакостливая тварь, конечно, ну что ж — такой создана. А жить — оно ведь каждая тварь хочет, даже и такая, что…»
Копыто повздыхал и побрёл вдоль забора к калитке.
«…Вот, говорят: «Гром не грянет — мужик не перекрестится». Хм-м… Так сколько их, громов-то, уже прогрохотало — не перечесть. Креститься — что толку? Раньше, мужики, надо было — опрежь чем пакостить…»
***
5
Пятая волна оказалась заметно слабее предыдущей — видно, пошло на спад. Деревья пошумели, поправляя изрядно поредевшие шевелюры крон (ничего, новые отрастут — богаче прежних!), но уже без тревоги — с облегчением. Небо разгладилось, и солнце вынырнуло из облаков совсем недалеко от горизонта.
Коза и куры заперты в сарае. Морковь и свекла, что покрупнее, выбраны с грядок. Копыто окинул взглядом двор: кажись, всё. Подумал — и перенёс в избу топор: мало ли что. Вышел на улицу.
Многое изменилось вокруг: холмы стали выше и круче; река изогнулась совсем по-другому, образовав небольшую пойму и озерцо, вода в котором отливала бутылочной зеленью; пики елей в зубастом силуэте леса стали вроде бы темнее и острее, и высоко над ними зависла пара длиннокрылых птиц… Однако деревня стоит на прежнем месте, целёхонькая — избы наперечёт, — будто бережёт её кто. Ну, даст Бог, за ночь и всё остальное станет, как было. Старик пригляделся к небу над лесом, подмигнул заходящему солнцу в золотистом ореоле, прислушался — признаков шестой волны не почуял. Ну и ладно.
Повернувшись уходить, Копыто задержался взглядом на зарослях высоких, вымахавших за время его отсутствия аж в человеческий рост, стеблей золотушника. Листья, с изнанки отливавшие золотистым пушком, были усеяны движущимися чёрными точками. Муравьи, не обращая внимания на склонившееся над ними бородатое лицо, ползали по нежно-зелёным сердечкам, деловито обстукивая усиками пасущуюся на сочных черешках тлю.
«Тоже, вишь, стадо у них, хозяйство всякое… Прям как у людей…»
Один из муравьёв выполз на верхний, ещё не полностью развернувшийся лист, походил по краю взад-вперёд, заглядывая под изнанку… Но вот остановился, покачивая усиками, на самом острие — ну чисто моряк на носу корабля!
«Мечтает… — подумал Копыто. — Вот попал этот насекомыш на самый край своего мира и соображает: а дальше-то что? Есть ли что за ним, за краем? Отправиться ему, малой козявке, дальше, в неизвестность, или взяться переделывать свой, обжитой и привычный мир? Да-а… Бывает, начнёшь переделывать — не остановишься… Иные ломают да перестраивают так, что только щепки летят…»
Копыто подставил палец. Мурашик подумал немного, сомневаясь, стоит ли доверять внезапно возникшей аномалии, постучал по пальцу усиками, изучая. Переполз. Копыто поднял палец к глазам, разглядывая крошечное существо.
«Вот же какая мельчайшая организма — в чём душа держится! — а ведь тоже — живое… И мозги — какие-никакие, а в головёшке имеются. Что вот только он ими надумает? У человека, вишь, мозгов не в пример больше — и вроде умней должен быть, и разумней — а учудит такое, что…»
— М-м-да-а…
Копыто смотрел на муравья, а тот, смело взобравшись на вершину — грязный обломанный ноготь, тоже, кажется, смотрел на старика. Так они оба — человек и муравей — глядели друг на друга, думая, возможно, об одном и том же…
— М-м-да-а…
Копыто опустил палец обратно к стеблю, на котором деловито суетились мурашиные собратья, и терпеливо подождал, пока мураш перелезет к своим.
Солнце едва тронуло горизонт и тут же расплылось багровеющей квашнёй, обнажив сползшее в сторону оранжевое ядро. Старик нахмурился и покачал головой.
«Бог даст… Бог даст…»
Он проковылял в распахнутую калитку и запер её за собой, повернув деревянный запор-вертушку.
***
6
Тщательно заперев дверь, Копыто скинул ботинок и натянул на ногу удобную войлочную чуню. На протезе поменял грязное копыто на чистое, домашнее — тоже подбитое войлоком. Прошёл в комнату, растопил печь: не для обогрева — для уюта. Когда по стенам весело заплясали оранжевые отсветы, присел к столу и заглянул в забытую с утра кружку: недопитый чай темнел омутком — холодный, зато настоявшийся. Отхлебнул, посмаковал.
— Да-а…
Из головы не выходили сегодняшние приключения. Ну, да сколько их было — и будет…
Взгляд старика упал на простенок между окнами. В самодельной рамочке там висела аккуратно вырезанная из журнала картинка. В сумерках не разобрать, но Копыто и так прекрасно помнил изображённое на репродукции: бушующее море, цепляющиеся за обломки мачты люди, огромная волна, нависшая над потерпевшими кораблекрушение…
«От девятого-то вала уж верно никому не спастись…» — думал Копыто не столько глядя на тёмный прямоугольник рамки, сколько всматриваясь в тот образ, что засел в памяти.
Каждый раз, лишь громыхнёт где-то вдалеке похожий на пушечный выстрел разряд и понесутся друг за другом рокочущие валы, — каждый раз некая сила, инстинкт, который заставляет всякое живое существо возвращаться в те места, где родилось, гнал Копыто домой: «Если уж помирать, так в родных стенах!» И каждый раз, будто потеряв старика из виду, волны утихомиривались и пропадали.
Раньше Копыто всегда успевал добраться до дома к финальной — седьмой-восьмой волне, пережидая последние удары в погребе, — и то жуть брала, особливо, когда выйдешь после наружу, да посмотришь… А что способна была натворить девятая — подумать страшно! Теперь волны стали ослабевать быстрее, и мир тоже приходил в себя быстрее, возвращаясь в итоге почти таким же, как и был. С чем это было связано, Копыто не представлял, только крестился и благодарил Бога за то, что отвёл напасть.
Что за волны прокатывались через медвежий угол, в котором родился, вырос и благополучно состарился Копыто, — объяснения тоже не находилось. До поры.
Как-то — лет уж… не сказать… пятнадцать назад? — оказались в этих местах, проездом, студенты: сказки собирали, а в ответ — свои рассказывали. От них и услыхал Копыто такую, что вначале поселила в сердце старика замешательство, а затем, надолго, и тревогу.
Вот, построили однажды люди машину для перемещения в допотопные времена. Ну и давай шастать почём зря. А не подумали, что если изменишь что-то в прошлом, то и будущее изменится тоже. И вот, наступил один олух-путешественник на бабочку, вернулся домой — а там уже всё по-другому…
Студенты объясняли тогда, что даже от самого малого изменения происходят другие, и чем дальше — тем больше: расходятся по времени волнами, как круги по воде. Одни изменения гаснут, другие — наоборот… Убеждали, что в будущем люди, наверняка, изобрели уже такую машину и путешествуют: и к нам, и дальше — аж к самому сотворению мира!
А ещё говорили, что Земля (давным-давно — тьмы мильонов лет назад) испытала несколько периодов вымирания всего живого, и что это-де — следы тех «кругов на воде» и есть. Только сами «круги» не замечает никто, потому что мы, человечество, живём в последней «волне»…
Вот и сложил Копыто один к одному: и людей из будущего, и «круги», и те череды волн, что будоражили время от времени здешние места. Сложил — только никому не сказал: вон сколько учёных людей головы ломают, а тут — он один додумался! Засмеют!
И каждый раз, когда дышал великан, морщилось небо и прокатывались по всей округе неведомые волны, меняя привычные вещи на незнакомые, вспоминал Копыто про тех людей — из будущего…
«…Лезут не зная броду, суются куда не попадя… Влезут — и пошлёпали: то ветку сломят, то тварь какую безобидную раздавят, навроде бабочки… Наступят — шмяк! — одна в лепёшку! Шмяк — другая! За ней — ещё какая-то… Думают: что их жалеть — полным-полно! Ан нет — каждая тварь свою судьбу имеет, каждая — для чего-то предназначена. Ты её — в лепёшку, а через тыщу лет — неурожай по всей земле, через три — потоп всемирный, а через сотню тыщ, глядишь, и подавно: нормальные люди вымрут, а какие-нибудь с тремя глазами — понародятся. Бледные, лысые, на коротких ножках. Видали мы таких умников — волной однажь вынесло… А то и вовсе, упаси Господь, легион с рогами да копытами землю населит…» — старик поспешно перекрестился и зашептал молитву…
Снаружи разыгрался ветер: выл, безумствовал, рвал тучи, отшвыривая прочь негодные клочья. Мелькал в разрывах туч накренившийся обломок луны, высвечивая фрагменты пейзажа — переменчивого, словно в непрерывно вращающемся калейдоскопе. Казалось, безумный портной кроил и перекраивал мир — и не угадать, что у него на уме.
Утлый ковчежец-пятистенка плыл в ночи, подхваченный ураганом. Кряхтел, поскрипывал сочленениями дряхлого сруба. Но что может случиться с ковчегом, если в сердце его топится печь, на загнетке парится в прокоптившемся чугунке картошка и чай заваривается в кружке на столе? Мир снаружи может рушиться и рваться на куски, проваливаясь в тартарары, но ничто не способно разрушить дом, пока кто-то следит за тем, чтобы сладкий аромат пылающих берёзовых поленьев наполнял его, чтобы заваривался чай, чтобы парилась картошка…
«…Хотя… три глаза — оно, может, и неплохо. Может, люди тогда некоторые вещи различать станут лучше. А то — устроили напасть: прознали, видать, что будущее можно изменить, и началось: шмяк! — одна божья тварь, шмяк! — другая… Надавят, посмотрят, бошками покачают: нет, не то! И опять — по новой! Пакостят, а сами думают: вот сейчас-то всё по-другому завертится!»
Копыто с досадой развёл руками, хлопнув себя по ляжкам: настолько он был разочарован людьми из будущего.
«Да разве ж так можно: вредом — да к счастью выйти? Не рой другому яму! Куда там — три глаза, — вздохнул, махнув рукой, — им хоть три мозга вставь — на всех шишки набьют! Ладно бы — только себе… Люди-человеки… Царёчки природы… Ни царя в голове, ни порядка, ни благоразумия маломальского. Думают, на букашку наступили… а выходит-то — на грабли! И каждый раз — на одни и те же! Кто бы вразумил? Ведь покуда допетрят — и сами сгинут, и всех утащат в ту хреноверть, что закрутили и куда всё норовят влезть по самые уши. Как дети малые, право слово! Некому им по рукам дать-то! Так и будут дальше… Храни их Господь, неразумных да бессмысленных!» — Копыто вздохнул и перекрестился.
Поленья догорали. Копыто поворошил головешки — брызнули искры и пламя вскинулось, ожило ненадолго.
«А подумать — так ведь и мы в ответе за то, что они творят. Может, даже поболе их. Они же — потомки наши! Вот и выходит, что это мы — недоглядели, да недоучили… Эх-х… Не тот пример подали…»
Копыто пригорюнился, наблюдая за переливами огненных самоцветов, устилающих жаркое нутро печи…
***
Отгорели поленья в печи, угли растаяли, осыпавшись пеплом. Копыто лежал на кровати, укрывшись латанным одеялом, и глядел сквозь прикрытые веки, как мельтешат на белёном печном боку тени: половинка луны светила не хуже полной, и в её мерцающем серебристом свете ветер трепал растущий перед окном куст сирени. Сумерки кипели сполохами теней. Будто живые, они дробились и сливались, танцевали, радуя утомлённые глаза и успокаивая сердце. А старик думал о том, что завтра надо бы встать до солнца — взяться восстанавливать причинённый волнами и ночным ураганом ущерб: проверить крышу, забор поправить, подвязать яблоню, засыпать сосновой щепой яму на дороге…
«…И огород надо бы удобрить… Да где нынче навозу взять? Разве — в Пни, к Полуяну? У него коровы, стадо целое. А не то — навоз по дворам собирать. Да кто ж теперича-то даст?..»
Веки тяжелели, путались мысли, их течение замедлялось, тянулось, как мёд…
Копыто спал. А по одеялу, по лицу, по сомкнутым векам, перебравшись с тёплой печи и как будто вобрав в себя часть её тепла, скакали прозрачные тени. Они трепетали, играли, взмывая в наполненное лунным светом пространство комнаты, и от этого казалось, что над спящим стариком порхают призраки бабочек…
Поделиться книгой: