Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Иванов
Гром не грянет…
1
Верхушки деревьев взволнованно заколыхались. Копыто поднял голову, настороженно прислушался к далёким раскатам… Гроза? Сплюнул досадливо.
— Тьфу, ё-тить…
Перекрестился.
«Птицы-то, вон, умолкли, будто передохли. Говорят же — чует животина всякую беду…»
Он поднялся — неловко, едва не оступившись, — с большой моховой кочки, на которой отдыхал, притопнул ногой, как застоявшийся конь, и, с сожалением взглянув на тропинку, похромал через лес, напрямик.
Неполная корзина с черникой оттягивала руку. Ветки, которые Копыто отодвигал в сторону подобранной на пути палкой, то и дело норовили сорваться и хлестануть по лицу. Высокая трава обхватывала негнущуюся ногу, словно специально, именно сейчас, когда времени было в обрез, сплетая на ней длинные цепкие пальцы. Прямой путь короток — да нелёгок, и хотя по нахоженной тропинке двигаться не в пример удобнее, однако приходилось спешить: гром застал Копыто врасплох, и старику хотелось выйти к деревне до того, как набравший силу вал догонит и…
Вдруг, будто великан вздохнул: «Ух-х-!» Деревья закачались, и зашумела возмущённо листва, словно несметные тучи бабочек, спугнутые этим вздохом, враз замахали крыльями. Невидимая волна прокатилась и погасла, увязнув в непролазной чаще.
Копыто вытряхнул из-за шиворота мелкий древесный сор и, прислушавшись, озабоченно сморщил лицо.
«Да что ж ты будешь делать! Всё егозят, будто кто им мозги вынул!..» — подумал сердито.
— Ну, неча столбом-то соляным стоять, — поторопил он себя и заковылял вперёд, раздвигая палкой кусты орешника.
Дел было — конца-краю не видать. И хозяйство-то небольшое: дом, сарай да огород на заднем дворе, — а хлопот…
«Козу увести в сарай, курей загнать туда же — не ровён час, заместо них опять какая-то нечисть по двору шастать будет. Лови потом. И не поймёшь ведь, что с нею делать! Съесть не съешь — боязно: вдруг ядовитое! И оставлять — ну как она сама тебя сожрёт!»
Копыто перекинул лукошко на сгиб локтя. Нарвав, походя, горсть орехов, сунул добычу в карман. Почесал бороду.
«Ну ладно с живностью, а с огородом вот как? Что-то можно побрать: моркошку, да свеколку — из тех, что потолще пальца. А картоха? Опять пропадёт…»
В прошлый раз Копыто задрался с грядок корни вырубать: жёсткие и шипастые, как колючая проволока, те сетью пронизали землю, лишь местами выпуская наружу неказистые и безобидные с виду фонтанчики ботвы. А клубни, размером с горох, чуть тронь — начинали вонять так, что хоть святых выноси. Топор и лопату после пришлось в костре обжигать. Хорошо, что рукавицы догадался надеть…
«Хорошо, хорошо… Вот Бесенюку — хорошо! Мало что не один — с Бесенихой, так ещё внуки приезжают на каникулы, помогают. Характером — ну подлинно бесенята…»
— Эх-хе-е… — вырвался вздох: что ни говори, а тяжело одному.
Старик покряхтел, спускаясь в неглубокую ложбину. Теперь уж недалеко: оврагом — до речки, там — тропа и мосток, ещё чуть — покосы и вот — его, Копыта, крайняя изба…
Задумавшись, Копыто потерял равновесие и упал, но не скатился под уклон — успел схватиться за траву. Охая, уселся, закатал штанину.
— М-м-да-а…
Ветхий ремешок расстегнулся, и деревяшка, заменяющая ногу почти до колена, едва держалась на культе.
«Авось до деревни как-нибудь…» — подумал старик.
Осмотрел стёршийся, похожий на копыто набалдашник, закреплённый на нижнем конце деревяшки.
«Надо бы уже новый сделать… — и одёрнул себя: — Ну, чего расселся-то!»
Застегнул поспешно ремешок, встал, потопал деревянной ногой, проверяя, хорошо ли сидит протез, и — замер, навострив уши: где-то, совсем рядом, шуршало и попискивало жалобно! В нескольких шагах, у накренившегося дуба, зашевелилась трава…
— А-а! Вот ты кто! — Копыто пятернёй выгреб из паутины стеблей трясущегося бельчонка.
Сердечко у того колотилось так, что отдельных ударов было не разобрать.
— Откуда же ты?.. — огляделся старик, прищурившись.
Должно быть, вытряхнула кроху из гнезда прокатившаяся волна… Ага! Вот по нижней ветке мечется взад-вперёд белка! Мамаша, конечно! А через пару развилок выше, как раз над тем местом, где Копыто обнаружил малыша, в похожей на замшелый камень коре темнело отверстие. Не так уж и высоко… Копыто аккуратно положил бельчонка в карман и полез на дерево…
…Весь запас ругательств кончился как раз к тому моменту, когда Копыто добрался до дупла. Хорошо, что дуб рос под наклоном, а то бы прям на нём и помер! Копыто вынул бельчонка из кармана и, обдирая кожу на костяшках, кое-как протиснул руку в беличий домик. Разжал пальцы, опустил испуганный живой комочек в мягкое и пушистое. Высвободил кисть и потряс рукой, расслабляя уставшие мышцы: не мальчик, чай… Из рукава выкатилось что-то и полетело вниз. Орех!
«Погоди-ка!»
Копыто выгреб из кармана давешнюю свою добычу и закинул вслед бельчонку, половину просыпав мимо.
«Ну да ладно — бельчиха подберёт».
Взмокший донельзя, старик сполз, наконец-то, с дерева. Отдышался. Задрал голову и погрозил пальцем торчащему из дупла хвосту:
— Береги, мамаша, сынка!
Свои-то детки — как выпали из гнезда, так и пропали, сгинули в одной из войн. А ведь, казалось: самая страшная — давно позади… Жена, получив казённое письмо с горькой новостью, не проронила ни слезинки — не поверила, но глаза её потускнели и глядели уже не в этот мир. Не дряхлая ещё, вполне крепкая женщина, она стала чахнуть, да так и померла, не пережив двух зим. А старик вот живёт, не умирает. Не умирает и тоска… Окажись такая возможность, решился бы он что-то изменить? Уберечь?..
Копыто помотал головой, отбрасывая невесёлые мысли. Поправил одежду, подтянул протез и двинулся, нескоро — но верно, своим путём.
***
2
Вот и речка! Промыла меж холмов русло глубокое, а сама — ручей ручьём. Но это сейчас, летом. По весне-то — полна набирается, берега размывает. Вон, вишь — высоко, на кустах, вешней стремниной сухая трава намотана, а вон там — склон осыпался…
Загудели деревья, будто натянутые струны. Снова дыхнул великан — больше прежнего. Посыпались обломленные ветки, полетели, сорванные валом плотного густого воздуха, листья…
Утихло. Копыто поднял голову и расправил плечи.
«Уф-ф! Прошла!»
Перед самым лицом покачивались на тонких веточках красные ягоды. Не волчьи — те мелкие и растут купками, а эти — с куриное яйцо и по одной. Такие Копыто видел впервые. Гигантские бусины круглили бока, пузатились горделиво, едва не лопаясь. Внутри них будто что-то шевелилось, перекатывалось… Копыто приблизил лицо к ягоде. Отражённый в глянцевой поверхности, вылупился на старика глаз и вроде подмигнул.
«Вот черти окаянные!» — отпрянул Копыто и перекрестился.
Надо был поспешить: следующая волна будет ещё сильнее, и что она принесёт с собой — один Бог ведает…
Берегом Копыто дошёл до мостка, сунулся было на шаткие доски, да остерёгся — продольные жердины, перекинутые через русло, разошлись, и набранные поперёк них обрезки горбыля едва держались: наступишь — не удержат, провалятся. Непорядок!
Старик покряхтел, упёрся ногой да копытом, сдвинул жердины. Подобрал камень и вбил им вылезшие гвозди, закрепив поперечные доски. Голыш вернул на место, в успевшую наполниться водой ямку. Мимоходом бросил в воду трепыхавшуюся в грязной лужице рыбёшку. Тут же, зачерпнув в горсть проточной воды, умылся.
— Уф-ф! Вот и ладно!
Конечно, можно было не останавливаться и не терять время, а перейти речушку вброд (неглубоко — коленей не замочишь) — а ну как кто-нибудь тоже из лесу спешит? А? Запнётся впопыхах…
***
3
Очередная волна прокатилась, сотрясая землю, корёжа деревья и ещё не сильно, но заметно меняя окружающий рельеф. Которая уже? Третья. Копыто глянул на небо: ясная с утра, лазурная гладь подёрнулась мутной рябью и вроде как потемнела, прибавила тяжести.
— Да-а, дела-а… — пробормотал Копыто: когда вслух, оно не так боязно — будто рядом с тобой ещё одна живая душа.
— Теперьча — глаз да глаз…
Однажды, очень давно, череда волн хорошенько поработала над знакомой сызмальства местностью, и Копыто (тогда он носил не кличку — отчество!) вдруг оказался на самом краю расщелины — незаметной, прикрытой плотным ковром переплетённых стеблей незнакомого растения, усыпанного поверх нежными голубыми и розовыми цветочками. А там, под цветочками… Это много позже, когда выбрался из западни и, волоча за собой висевшую на лоскуте кожи перебитую ногу, заполз на холм, а там, теряя сознание от болевого шока и потери крови, принялся брючным ремнём перетягивать артерию, — только тогда, с высоты, он разглядел длинные узкие полосы этой травы, на километры протянувшей свои заплаты легкомысленной сарафанной расцветки. Помнится, долго гадал потом: что скрывали эти заплаты? Трещины в шкуре Земли, навроде разрывов в огромном одеяле, которое великаны тянули изо всех сил — каждый на себя? Царапины, оставленные когтями гигантского зверя — кошки, решившей поиграть катящимся по Вселенной зелёно-голубым клубком? Мыслей о том, что скрывалось в глубине самих разломов, сознание старика старательно избегало…
— Глаз да глаз…
Копыто перевёл взгляд на тропинку: хорошо заметная в стерне неровная полоска утоптанной в камень земли, обложенная припылёнными листьями подорожника, расслаивалась, троилась… Или — это в глазах? Копыто прикрыл одно веко — нет, не помогло. Плюнул через левое плечо, перекрестился… Ага! Свернул на правую.
Копыто спешил, и тропинка, почуяв настроение путника, не артачилась — стелилась под ноги ровно и споро, огибая невысокие холмы, подскакивая на растоптанных кочках… Вот она взобралась на пригорок…
Оглушительный звук рвущейся материи застал Копыто врасплох. Старик присел от неожиданности — да так и застыл: в стороне, на лугу, прямо в воздухе, зияла узкая тёмная щель, будто и вправду некий огромный холст с намалёванным на нём знакомым пейзажем — холмами, стогами, полосой серебристых ив вдоль реки — лопнул от неба до земли да так и продолжал расползаться, треща нитями змеистых молний по кромкам растущей бреши. Щель увеличивалась в размерах беспорядочными рывками, как будто кто-то с той стороны полотна, поняв, что и на этой стороне что-то есть и желая удовлетворить своё любопытство, принялся нетерпеливо дёргать за края, отчего ткань мироздания разъезжалась всё больше и больше.
Разряды молний пересекали растущую дыру частыми грубыми стежками, вытягивались в струну и, не выдержав натяжения, лопались с треском. Оборванные концы извивались, тянулись друг к другу — но дотянуться никак не могли.
Ужас охватил старика. И задал бы стрекача, да ноги будто в землю вросли — здесь и помереть! Да и бежать — куда? Мир разваливался, прекращал своё существование! Вот он — конец света! Куда убежишь?!
— Ну всё… — прошептал Копыто упавшим голосом. — Доигрались…
Его рука сама собой потянулась ко лбу, к животу, к плечу — накладывая крестное знамение.
— Господи, спаси!
Невидимая сила неуклонно разрывала мир пополам, но в какой-то момент Копыто, с замершим сердцем и даже не дыша, в опасении спугнуть блеснувшую надежду, понял, что прореха перестала увеличиваться! Знать, не по зубам потустороннему невидимке оказалось мироздание, и, достигнув предела своих возможностей, тот остановился, не желая сдаваться сразу лишь из упрямства!
Края трещины вздрагивали, раздавался скрежет, подобно звуку заклинившего механизма — вот-вот задымится и рванёт! Но — нет, не взрывалось ничего, наоборот — края разрыва начали сходиться, слипаться, и вот стянулись окончательно. Поперечные нити молний ужались, слились в единый ослепительно-белый жгут, который вдруг исчез, издав напоследок хлопок такой силы, что у остолбеневшего Копыта заложило уши.
Эхо финального хлопка, пометавшись между пригорком и лесом, растаяло в звенящей тишине. Копыто помотал головой, вытряхивая этот звон из ушей, сглотнул пару раз — вроде отлегло.
«А что там-то?» — пригляделся.
Кривая дымящаяся полоса уродливым рубцом чернела на лугу в том месте, где только что едва не разорвался мир. Тлела стерня, испуская в небо сизый дымок, разгоралась лениво.
«Стерня-то ладно: выгорит — огонь и потухнет… — мысли тяжело заворочались в голове старика, приходя в себя после несостоявшегося конца света. — А стога-то — рукой подать! Сено вот не убрано: жалко — сгорит. Да не ровён час, ветер разметает — и понесёт горящие клочья на пригорок, к избам!»
— Ах, ты… — поразило догадкой старика.
«Куда молонья била, не ходи — ожжёт!» — это ещё дед говорил ему, мальцу мокроштанному.
«Авось не ожжёт…» — подумал Копыто, а ноги уже сами несли его к жадно облизывающему сухую стерню «рыжему бесу», руки сами срывали видавший виды пиджак…
…— Слава тебе, Господи! — выдохнул Копыто устало и провёл рукой по лицу, оставив на взопревшей физиономии полосы сажи.
Пожар был побеждён: ни дымка — лишь облачка пепла, которые разочарованно подбрасывал ветер, тщась оживить опасную игрушку. Останки пиджака валялись на земле. Натёртую протезом культю, как, впрочем, и здоровую ногу, сводило и жгло так, будто обе сами готовы были вспыхнуть огнём. И то сказать — наскакался! Ну ничего, обошлось, с Божьей помощью!
Копыто провёл языком по пересохшим губам и оглянулся на пригорок: там, робко выглядывая окнами над кособокими заборами, замерла вереница изб — спасённая деревня…
Поделиться книгой: