Помоги проекту - поделись книгой:
— Слышала — так уж наверное, сказала бы! — огрызнулась она.
— Не сердитесь на жену, — снова произнес староста. — Если она в подвале была, из подвала х… простите инспектор, вряд ли что-то услышишь.
Сам же староста был в пабе, пил пиво с друзьями, как всегда по вечерам, и поэтому уж подавно ничего не слышал и дочь не видел.
У Аниты были старший брат и сестра — сестре двенадцать лет, брату четырнадцать. Но из обоих в то время дома не было — играли с друзьями. Далеко деревенских детей теперь по одному не отпускали, и даже по двое, но большим компаниям позволялось бродить где угодно. Аниту как раз в такую компанию не взяли, потому что накануне она на кого-то там отцу наябедничала, вот девочка и дулась.
— А могла она убежать гулять одна, раз ее вместе со всеми не пустили? — осторожно спросил Ал.
Безутешные родители думали, что еще как могла. Более того, именно этого они от ненаглядного чада и ожидали, поэтому мать с нее глаз не спускала. Только на минуточку оставила одну, и вот что получилось…
Ал осмотрел и кухню, и вышел через черный ход, добросовестно прошелся по дорожке. К самой реке спустился. Час был утренним, небо чистым, так что вода сверкала праздничной синевой. Солнце отражалось в каждой мельчайшей рябинке, стрекозы звенели особенно легкомысленно. Ал испытал острое желание выкупаться — купание было одно из его любимейших времяпрепровождений (по причине, вполне понятной для хорошо знающих его людей), однако надо было работать.
Они вернулись в дом.
— А теперь хорошо бы осмотреть сам… предмет, если это возможно, — мягко произнес Ал.
Хозяева сумрачно переглянулись, и герр Лауген, отстранив жену, повел их с Вебером в подвал.
Нога, обутая в башмачок, лежала на куче льда, сваленной в самом дальнем углу подвала. Света здесь было мало (только несомая хозяином дома лампа), но Ал решил, что этого хватит. Ал подумал о том, что надо было взять с собой Мари — в качестве судмедэксперта, потом порадовался, что не взял. Он не сомневался, что она по работе и не такое видела, но все-таки меньше всего ему импонировала мысль, что она бы сейчас, под тяжелыми взглядом Лаугена, осматривала бы эту ногу… Хотя, с другой стороны, думать о том, что он мог бы вот сейчас, обернувшись, заглянуть в ее зеленые глаза, было чрезвычайно приятно… Ладно, сам как-нибудь обойдется — задача-то нехитрая… Кое-какие медицинские познания у него имеются.
Однако, разглядывая ножку (пока никаких признаков разложения на ней заметно не было), он почти сразу стал в тупик. Он совершенно не мог понять, каким образом она была… отъята. На откусывание, как они говорили с Мари сегодня за завтраком, это никак не походило, равно как и на, скажем, отпил. То есть отпил это мог бы быть, но очень уж ровный… Как будто три человека держали девочку, а четвертый орудовал каким-нибудь суперострым скальпелем, причем обладал такой силой, что скальпель этот шел сквозь мясо и кости как нагретый нож сквозь масло. Уж кто-кто, а Ал прекрасно знал, как трудно отпились у человека ногу — особенно если он при этом в сознании и сопротивляется. Конечно, кости у ребенка тоньше, чем у взрослого, но никак уж не хрупче. Скорее даже наоборот…
В общем, Ал, задумавшись, едва не стал вертеть ножку в ботиночку в руках на манер курительной трубки и машинально взглянул на подошву. До сих пор сам ботинок его не очень интересовал: равно как и торчащий из него черный носочек, но теперь…
Ал, не веря своим глазам, уставился на подошву ботинка.
— Свет, свет дайте! — воскликнул он не своим голосом.
Франц Вебер тут же подскочил к нему, вытаскивая на ходу из кармана фонарик (вот служака, взял из дома, несмотря на ранний час!), включил. И при желтом свете фонарика Ал четко увидел знак на подошве: да скрещенных копья и обернувшаяся вокруг них змея. С тем же успехом здесь могли проявиться письмена «Мене, текел, фарес». Или, скорее: «Ал, идиот ты эдакий, что ты-то тут делаешь?!»
Ал утер пот со лба свободной рукой (в подвале было холодно, но сейчас его прямо пробило) и начал расшнуровывать башмачок.
— Это что еще такое? — пораженно воскликнул Вебер.
— Это, Франц, алхимический знак, — ответил Ал сквозь зубы. — Вы же не думаете, что так ботинок пометили на фабрике?
Когда ботиночек был расшнурован, в подвале воцарилась особенно напряженная тишина.
— Не думаю, что мне стоит это отсюда выносить, — сказал Ал. — Герр Лауген… пошлите вашего сына за доктором Варди, очень вас прошу. И как можно быстрее. Мне нужно медицинское заключение. И принесите еще парочку ламп.
Мари часа два, наверное, занималась ничего не значащими делами по дому. У нее, наконец, откуда-то нашлось время дошить подстилку для Квача, протереть пыль на книжных полках и помыть как следует пол у себя дома (в медпункте она это делала каждый день). Других дел у нее не было: никто из сельчан, ясное дело, не шел. Да и было бы странно, если бы они пришли — после вчерашнего-то. С другой стороны, еще и рано было.
Однако часа через два, когда она устроилась с чашкой чая и книгой у окна (отличный сибаритский момент, каких Мари себе давно не позволяла, да вот беда — читать никак не получалось: полчаса она просидела над одной страницей), как услышала, что кто-то отчаянно колотит в дверь.
Мари кинулась открывать.
К ее удивлению, это был старший сын Лаугенов (Мари не помнила, как его звали).
— Доктор Варди, идите к нам домой! Вас инспектор вызывает! Вроде как освидетельствовать чего-то надо!
— Что? — Мари почувствовала, как ослабели колени. Черт возьми, это же Маринбург! Здесь же ничего никогда не происходит! Почему вдруг стало так бурно?.. Или даже буйно?.. — Кто-то ранен? Кто-то убит?
— Н-нет… — удивился сын старосты. — Вроде как надо ногу ту осмотреть… ну, что вчера нашли… — он смотрел на Мари очень мрачно.
— Сейчас иду, — коротко сказала она.
Она шла через деревню в белом халате и с чемоданчиком в руках, чувствуя себя необычайно глупо. И в то же время шагала она очень быстро, ибо ее гнал страх. А вдруг все-таки что-то случилось с Альфонсом, а они просто не хотят ей говорить?!..
В подвал она влетела буквально пулей, едва не сломав шею на узкой деревянной лесенке. Там ее встретил, к ее удивлению, свет трех или четырех ламп. К счастью, свет этот ей в глаза не бил: все три лампы были развернуты к стоящей посреди подвала табуретке. На табуретке лежало нечто… рядом — башмачок.
— Я хотел бы, чтобы вы подтвердили это с медицинской точки зрения, — сказал Ал. Даже голос у него казался бледным. — Это не человеческая нога. Это вообще не орган живого существа.
Мари подошла ближе.
Действительно, это ногой назвать было трудно… Начать с того, что оборочка носка, которая раньше высовывалась из ботинка, в нее буквально вросла — выходила из-под кожи. Потом, форма… нога была «сделана», иначе не скажешь, точно в форме ботинка. Ни пальцев, ни стопы, ничего. Просто колодка причудливой формы и телесного цвета. Мари решила, что живым это не было никогда.
— Господи! — воскликнула она с дрожью. — Что это?
— Это — плод алхимической реакции, — теперь она поняла, что голос Альфонса переполнен не страхом, как ей вначале показалось, не тошнотой, а решимостью и еле сдерживаемым облегчением. — Я еще пока не знаю, зачем и кому это понадобилось, но с ногами Аниты Лауген все явно в порядке. Эта вещь сотворена искусственно.
«И это самый надежный след, — мелькнуло в голове у Мари. — Я, конечно, не специалист в алхимии, совсем даже не специалист, но даже мне ясно: чтобы создать плоть, пусть даже мертвую, нужны совершенно особые формулы, совершенно особый навык. И далеко не все алхимики ими владеют».
Глава 5. Встреча в папоротниках
— Я не прошу всех присутствующих оставить происшедшее в тайне, — очень серьезно сказал инспектор Элрик — сейчас это был именно инспектор. В его лице появилось даже что-то зловещее. — Отнюдь. Можете рассказывать это всем, кому хотите. Запретить, в своем качестве инспектора, не могу, и вряд ли герр Вебер сможет установить утечку и наказать виновника. Замечу только, что, если содержимое нашего разговора выйдет за пределы этой… — он хотел сказать «этой комнаты», но вовремя запнулся и продолжил, — этого помещения, я не смогу поручиться за судьбу Аниты и за судьбу остальных детей.
— Вы и сейчас не можете, — фрау Лауген смотрела остановившимися, безумными глазами на то, что достали из башмачка. — Все что могли, вы сделали! Вы убийцу нам убить не дали! Убийца! Убийцы! — она кинулась на Альфонса, выставив вперед полусогнутые руки со скрюченными пальцами (пальцы эти показались вдруг особенно узловатыми и крючковатыми).
Альфонс, кажется, растерялся и не успел бы отступить в сторону — кроме того, ему мешала табуретка, на котором лежала нога (или что бы то ни было), лампы, да и свет падал не туда, куда надо — а свет может человека очень здорово спутать. В общем, если бы герр Лауген не схватил бы жену и не удержал бы ее, она, наверное, успела бы наброситься на инспектора и, кто знает, может, глаза ему выцарапать. Однако она не успела.
Герр Лауген молчал, и держал жену, и ничего не говорил, и толстяк Франц Вебер молчал — только его бледный потный лоб сверкал в пятне света — и Мари молчала, потому что говорить было не о чем. Слышны были только глухие всхлипы фрау Лауген. Она бессвязно — или полусвязно — бормотала о том, что Хромой Ганс (вообще-то, она назвала его так, как нечаянно обмолвился Альберт при Мари) — алхимик, это всем известно, и что, конечно же, именно он сделал ножку, чтобы поглумиться над ними над всеми, а настоящая Анита заперта где-то в подвале вместе с остальными, и кто знает, как он сейчас издевается над ней, и, и…
Потом она выдохлась, упала на колени и визгливо, хрипло простонала: «Кровиночка!.. Кровиночка моя…»
Когда всхлипывания затихли, она просто сидела на холодном дощатом полу, глядя вниз. Мари смотрела сверху на ее темноволосую голову с небрежно заколотой на затылке кренделем косой, и ее душила и жалость, и какой-то непонятный страх. В общем, тошно ей было.
— Пойдемте на воздух, — сказал Альфонс устало.
Правда, перед выходом он еще раз глухо повторил — да так, что голос его наполнил весь подвал, как масло бочку.
— Помните, я настоятельно прошу вас ничего не говорить. Ради блага вашей дочери и других детей.
Мари как-то безучастно подумала, что это должно подействовать. Ведь он же не запугивал, в конце концов…
Мари и Альфонс действительно вышли из подвала — Лауген остался с женой. Мари на мгновение ослепило солнце, и она подумала: как же все-таки хорошо, когда жизнь течет нормально — без всяких там пропавших детей, и отрезанных ног, крови, и боли. И ламп в темном подвале… «И без симпатичных столичных инспекторов?» — ехидно напомнило подсознание. Мари от него отмахнулась. Неизвестно еще, что с этим инспектором получится и получится ли вообще…
«Я люблю его», — поняла она вдруг. В этом подвале у нее буквально сердце обливалось на него смотреть.
Мысль была такая новая, такая неожиданная, такая… глупая. Мари попыталась запихнуть ее подальше, в самый уголок своего разума и не возвращаться к ней как можно дальше — как к бесценному алмазу с очень острыми гранями, о которые легко порезаться. Да мыслимо ли?.. Еще и суток не прошло! Это она-то, которая всегда славилась своим хладнокровием!
Мари глядела себе под ноги, на муравья, который пытался перебраться через ее армейский ботинок (эти ботинки е ей Кит подарил когда-то). Ей казалось, что если она посмотрит на что-то большее, чем муравей — на дерево, скажем, или на куст, или, упаси боже, на небо, то она просто лопнет. Этого чувства было для нее слишком много. Оно накатило вдруг, и даже дышать было тяжело, как будто под очень тяжелой волной. Ей захотелось плакать и смеяться в одно и тоже время.
«Так вот оно как… — пульсировало у нее в голове. — Вот оно как… ей же ей, ты могла найти какое-нибудь время поприличнее».
Она старалась не смотреть на Альфонса, но краем глаза все-таки видела — нет, не его, а какое то мельтешение цветовых пятен. Она знала, что он о чем-то, вполголоса очень серьезно говорит с Францем Вебером, и что он, вероятно, сейчас начнет что-то делать — скажем, соберет всех мужчин деревни и пойдет прочесывать лес — и она не увидит его до вечера. Но все же заставить себя взглянуть на него она не могла. Внезапно, она ужасно разозлилась на него, она даже его возненавидела: за то, что он выглядит так, а не иначе, за то что у него эта дурацкая бородка, и за то, что волосы у него такие светлые… и не темно-русые, и не совсем блондинистые, а именно светло-русые, и за то, что у него такие карие глаза, которые кажутся беспомощными, когда он о чем-то задумывается, и сильными, когда он улыбается, и такие большие руки с широкими запястьями, и… короче, она разозлилась. И даже эта злость внезапно показалась ей чем-то хорошим и ужасно ее порадовала.
Потом она услышала., как Ал обратился к ней.
— Доктор Варди…
— Да? — она вскинула взгляд от муравья, который уже перебрался через непреодолимое препятствие и продолжил свой непростой и полный опасностей путь по другую сторону (он как раз подбирался ко второму ботинку).
— Мари… — сказал он ей гораздо мягче, но все же обращаясь на «вы». — Идите домой. Вы нам вряд ли пригодитесь… во всяком случае, я надеюсь. Но будьте наготове. Хорошо? Да нет, что же это я… Возьмите… объект… и проведите, пожалуйста, анализ. Насколько можете. Мне нужно официальное заключение о несоответствии… объекта человеческому органу. Заодно гляньте, что там на тканевом уровне. У вас есть микроскоп?
— Микроскоп есть, — коротко сказала Мари. — Сделаю все, что смогу.
Про себя же она подумала: «Ну удружил, милый… возвращаться в этот подвал, и отбирать это у обезумевшей фрау Лауген…»
— Ладно. Я пошел, — сказал Альфонс. — Сержант Вебер, выполняйте указания.
Он, сунув руки в карманы брюк и словно бы даже насвистывая, как будто задумался о чем-то, пошел куда-то — Мари не поверила своим глазам — в сторону леса.
Сама же она с тяжелым вздохом развернулась к сержанту Веберу. — Сержант… вы мне не поможете сначала?
Как ни странно, взять ногу у Лаугенов оказалось проще, чем Мари думала. Герр Лауген едва ли не сам сунул ее в руки Мари, пробормотав сто-то вроде: «Забирайте. Забирайте ее от греха подальше!» Он даже сам положил ее в коробку и набил эту коробку кусками льда из подвала.
Когда она шла к медпункту, то все время изумлялась про себя легкости своей страшноватой ноши. Одновременно она боролась с желанием бросить коробку, так же, как Альфонс, засунуть руки в карманы и засвистеть.
Нет, черт возьми, как здорово, что с маленькой Анитой все в порядке! Правда, кто же сделал ножку?..
Что касается Альфонса, то его этот вопрос не занимал ни секунду. Значок, который он увидел на подошве, был известен, разумеется, всем алхимикам, но широко его особенно никто не использовал. Их с братом покойная наставница, Изуми Кертис, мир ее праху, будучи женщиной суровой и любящей эпатировать окружающих, когда-то вытатуировала его у себя его под правой ключицей. От нее-то Эдвард и Альфонс, в бытность свою мальчишками, позаимствовали привычку рисовать этот значок на чем попало. Ал помнил даже случай, когда Эд в задумчивости разрисовал себе коленки этими значками (чернилами!), после чего мастер Изуми его ужасно выругала и долго-долго драила в ванне (пренеприятнейшая процедура, потому что все мочалки в ее доме были жесткими, как наждак). Так вот, когда Ал увидел этот значок, он сразу каким-то шестым чувством понял, что никто кроме Эдварда его нарисовать не мог. Вернее, мог, но любой другой алхимик скорее бы изобразил, скажем, солнце с луной, или знаки планет, или еще что-то, столь же расхожее. А вот так, коротко, непонятно и стильно — совершенно в духе Эдварда. Уж Альфонс-то знал своего брата как никто другой.
Оставался вопрос: какого черта он здесь оказался, и за каким дьяволом трансмутировал детскую ножку?.. И почему сделал это так небрежно?.. Уж Ал-то знал: Эд вполне был способен создать человеческий орган (неживой орган, естественно) так, чтобы и самый опытный хирург не отличил бы его от настоящего. Да и любой алхимик, способный трансмутировать плоть, вероятно, смог бы придать ей форму, чуть более благородную, чем форма ботинка. Стало быть, это не небрежность или незнание — это уловка. Но вот с какой целью?..
Теперь другие вопросы… Когда Ал говорил, что не смог поехать с Эдвардом домой, он не лгал, а скорее недоговаривал. Когда они расстались (а было это не пару дней, как можно было бы подумать, а почти два месяца назад), Эдвард действительно ехал домой. Вот только он не собирался задерживаться там и на сутки. Он должен был сразу же ехать в Ист-сити, где у него было важное задание. Альфонс не знал оперативных деталей — он подозревал, что их вообще никто не знал, кроме Эда, фюрера и, может быть, секретаря последнего (секретари — это такие специальные ребята, которые всегда все знают). Ситуация была ему не внове: прежде несколько раз они с братом работали по отдельности. Тем более, что Эд уже года два сидел на почти бумажной работе, выл волком на луну и молил о понижении (Альфонсу хватило ума от повышения отказаться с самого начала, а Эда, как водится, подвело тщеславие). Теперь не то высшие силы смилостивились над прославленным Стальным Алхимиком, не то фюрер схлопотал какую-то, как выражался Эд, «занозу в заднице», но старшего Элрика срочно отозвали. Ал с ним поехать тогда просто не мог: на нем висело несколько недовведенных дел. Да и задание, как дал понять фюрер в телефонном разговоре, было для одного человека.
Как уже было сказано, задание Эд получил два месяца назад, и с тех пор Ал с ним не виделся. Правда, секретарь фюрера, незаменимый флегматичный Филипс[3], периодически звонил ему и Уинри с сообщениями о том, что доклады от «полковника Элрика» (технически, Эдвард был гражданским, но его ранг как приравнивался к полковничьему) поступают регулярно. Сам же Эдвард не то не имел возможности позвонить, не то — что более вероятно — как всегда попросту не утруждал себя подобными мелочами.
Так неужели это его загадочное задание — в чем бы оно ни состояло — привело его в эти леса?
Альфонс не знал, что и думать. Точнее, он знал, что надо действовать — и действовать с оглядкой, чтобы, не дай бог, не повредить брату. Но вот как именно? Для начала он, отправив Вебера составлять отчет для Столицы с требованием спецгруппы (Ал собирался позже заверить его своим личным кодом и отослать), решил еще раз проверить то место, где нашли башмачок. Кто его знает, а вдруг он найдет там нечто, предназначавшееся только для его глаз… или, скажем, для глаз какого-нибудь алхимика.
Искомое, как ни странно — или как и следовало ожидать? — обнаружилось. Правда, не сразу: Алу с полчаса пришлось по этой полянке буквально ползать, осматривая все на свете — от лесной подстилки до стволов деревьев. Тем не менее, он нашел значок. Снова тот же самый крестик со змеей. Только на сей раз стрелочки были нарисованы не на всех оконечностях крестика, а только на одной. И стрелка эта указывала на север.
Внутренне пожав плечами, Ал, раздвигая ногами высоченный, затянутой паутиной сухой папоротник, направился вглубь леса по указанию стрелки. Скоро он нашел тропу — очевидно, звериную, — и зашагал по ней. «Буду идти десять минут, — подумал он. — Если ничего не найду…» Еще он все время держался настороже: ведь, если подумать, это могла быть и ловушка. Но сильно Ал ловушки не опасался: какой смысл заманивать с такими сложностями?
Звериная тропка скоро вывела на небольшую полянку, сплошь заросшую папоротниками и окруженную соснами. Полянок таких в здешних лесах неисчислимое множество. Разумеется, никого и ничего здесь не было. Что, идти дальше?..
На всякий случай, Ал тщательно огляделся. И вскоре заметил еще один значок. Точнее, группу значков. Они были небрежно выцарапаны на коре одного из деревьев. Знак солнца, знак половины, знак нечетного числа, знак человека…. «В полдень по нечетным числам здесь будет человек», перевел для себя Ал. Или по нечетным дням недели?.. Сегодня было одиннадцатое, среда; оставалось подождать до полудня (который уже приближался) и выяснить, что имел в виду неведомый отправитель послания. Или ведомый?..
Ал подошел к дереву и тщательно оглядел его. Очень даже ведомый… на стволе, чуть в стороне от послания, почти с другой стороны ствола и намного ниже, был нацарапан еще одни значок: маленькая сердитая рожица с торчащей на макушке пикой. Ну так и есть… Догадка, не имеющая под собой иной почвы кроме интуиции, обретала реальность непреложного факта. Эд, черт его дери.
Ал посмотрел на часы. До полудня оставалось еще с полчаса, так что имело смысл подождать прямо здесь, на поляне. Он присел на землю прямо у корней дерева, где папоротники отступали чуть в сторону, открывая сухую песчаную кочку. Прислонился головой к шершавому сосновому стволу.
Здесь было так тихо, так спокойно… Солнце отвесными лучами падало сквозь кроны деревьев, как в храме. Трава была еще свежа, хотя роса уже давно высохла, и в воздухе чувствовался запах меда и луговых цветов — наверное, луг был недалеко. И приятное сухое тепло, которое так здорово ощущать всем телом… И дятел где-то стучит далеко.
Ал почувствовал, что засыпает. Все-таки маловато он спал этой ночью… А, с другой стороны, неожиданно начала ныть нога, хотя раньше, когда приходилось ходить, она его не беспокоила. Впрочем, он не врал Мари: боль если и не была приятной, то уж, во всяком случае, вызывала очень приятные чувства. «Именно в такие дни и понимаешь со всей силой, как все-таки хорошо быть живым», — подумал он, и… и сообразил, что все-таки задремал, а вот сейчас проснулся.
По всей видимости, его разбудили рефлексы: он проснулся уже а движении — тело его откатывалось в сторону от сосны. И совершенно правильно делало, потому что в сосну, тонко вибрируя, воткнулся небольшой метательный нож. Полусонное сознание Ала, правда, зафиксировало, что нож этот оказался на пару миллиметров выше его макушки — если бы он все еще сидел там.
А теперь неведомый метатель бросился на него сбоку.
Алу не составило большого труда поймать этого кого-то за руку и перебросить через себя. После короткой и яростной схватки Ал сумел заломать своему противнику руку (в голове вовремя возникло — левую надо), и вот уже нападающий лежит на земле лицом вниз.
— Отпусти, Ал, дурак чертов, больно же! — Эдвард хлопнул свободной, правой рукой по земле.
Поделиться книгой: