Жертвы Северной войны

В Орвиле у Мари не было ни друзей, ни знакомых. По крайней мере, тех, о которых она знала — мало ли куда могло разметать девчонок из ее университетской группы. На гостиницу денег она тоже с собой не догадалась прихватить. Деньги были — за работу в глуши неплохо доплачивали, а тратить Мари все равно почти ничего не тратила. Если бы она не проявила себя такой растяпой…

Значит, надо ехать домой. Домой она всегда даже без денег доберется — на крайний случай, попросит госпитальное начальство закинуть. Ведь она сюда не абы как приехала, с пациентом, ей полагается проезд обратно… Хотя этого ужасно не хочется. Вообще ничего не хочется. Хочется тупо сидеть на стуле в коридоре, и ничего не делать…

Кто-то положил Мари руку на плечо. Она вскинула голову — это был Вайсен.

— Мари, вам есть, где остановиться? — участливо спросил пожилой врач.

Мари покачала головой.

— А то давайте у меня, — предложил он. — С тех пор, как моя старшая дочь уехала в Столицу учиться, у нас пустует одна комната. Мирей будет вам очень рада. Она вроде бы тоже из ваших краев.

Мари улыбнулась.

— Спасибо, Петер, я вам очень благодарна. Я бы с удовольствием переждала у вас немного, а завтра поехала бы назад.

— На том и порешим. Через двадцать минут кончается моя смена, подождите меня в холле.

У Вайсена была своя машина, и Мари заснула еще по пути, несмотря на то, что дорога была ужасно плохая. Колдобина на колдобине, как говорится. Она очень смутно запомнила жену Вайсена — раньше никогда ее не встречала. Помнила только, что ее положили спать в комнату, всю завешенную какими-то плакатами, и милосердно оставили одну. Мари не знала, что ей хочется больше — плакать или спать.

Плакать она не стала — заснула.

А проснулась от спорящих за дверью голосов. Один, женский, говорил что-то насчет законов гостеприимства, другой, мужской, что-то упорно доказывал. Мари не слышала, что именно — толстая дверь перекрывала все звуки. Она приподнялась на локте и без всякого удивления обнаружила, что спала одетой. Н-да… бывает.

Мари встала, попыталась руками привести в порядок волосы (всем длинноволосым расчесываться по утрам — наказание, но для кудрявых это нехитрое занятие превращается в настоящую пытку)… ну и ладно, не на бал идет… и распахнула дверь. Как и следовало ожидать, хозяйка дома — жена Вайсена — отбивала натиск симпатичного молодого человека, вооруженного армейской рацией и кобурой под пиджаком (кобуру Мари засекла почти случайно — молодой человек в какой-то момент неудачно пошевелился).

Они оживленно спорили на лестнице. Мари уловила обрывок фразы:

— …государственной важности, мадам!

— А мне все равно, юноша! — твердо отвечала хозяйка. — Девочка намаялась, спит, не дам…

— Я уже не сполю, фрау Вайсен, — произнесла Мари, сразу почувствовав все те часы сна, которые она недобрала. — В чем дело, молодой человек?

— Вас вызывают в госпиталь. К подполковнику Элрику.

«Ал — майор», — обрезала она крылья толкнувшейся надежде. Только сказала:

— Ему хуже? Нужен врач?

Ну да, раскатала губешку. Как будто в районной больнице врачей мало.

— Нет, служба, мадемуазель. Нужны ваши свидетельские показания.

Мари отметила: ушлый оказался служака. Последнюю фразу он произнес на ее родном наречии, которое ни в Столице, ни к Востоку от нее практически не употребляли. Оттого и «мадемуазелью» назвал. Интересно, а, кроме стандартных «мисс», «фройляйн» и «мадемуазель», обратиться «донна», «сан» или «барышня» секретарь жены фюрера в состоянии?

Наверное, да. За то и держат. Многонациональная, черт ее побери, держава.

И сей достойный факт вызывал в настоящий момент только раздражение. Деньги секретарей учить находят, а спасать собственных сотрудников… высоких… с бородкой… у них средств нет!

Но вслух Мари только сердито спросила:

— Вы что, допускаете полуживых к расследованию?

Молодой человек даже плечами не пожал. Он был при исполнении, и ему было все равно.

Мари довезли до больницы с ветерком: вчера ей показалось, что Вайсен живет от госпиталя гораздо дальше. Вот в такие моменты и понимаешь, что расстояние и время — действительно понятия в высшей степени относительные. Особенно они зависят от транспортных средств: одно дело разболтанный пикапчик, а совсем другое — армейская тачка невнятной модели, но с дикими количеством л.с. под капотом.

А еще Мари подумала — не туда попала. Вчера госпиталь показался ей совсем другим. Разве были тут такие высокие потолки, разве пахло так сильно лекарствами?..

С кресла в холле поднялся ей на встречу мельник, дед Курта.

— О господи! А вы-то что здесь делаете? — спросила Мари вместо приветствия. Как минимум невежливо спросила.

— Я? — старик враждебно смотрел на нее темными слезящимися глазами. — Всю деревню эвакуировали, фройляйн Варди. Всех до единого. А я здесь… внука жду.

— Что с Куртом? — ахнула Мари. Про эвакуацию Маринбурга она спрашивать не стала. Потом. Успеется.

Хотя, конечно… Что такое произошло в деревне?

— На допросе, — неохотно сказал мельник. — Допрашивают его с дружком его. Обещали отпустить скоро.

— Где вас поселили? — спросила Мари.

— Часть — в казармах. Холостяков, в основном, — пожал плечами старый мельник. — Часть — по гостиницам. Когда вы уехали, все быстро завертелось…

— Ладно, извините, меня вызывают! — Мари заметила, что секретарь фюрерской жены торопит ее, демонстративно поглядывая на часы. — Я вас найду! Мне надо с вами поговорить!

Мельник ничего не ответил. Так и стоял в коридоре, и мял в жилистых коричневых руках клетчатую кепку. Насколько Мари могла припомнить, он никогда с ней не расставался.

…Мари зашла в палату, и первым делом увидела Курта и Альберта. Оба мальчишки, потрепанные и какие-то несчастные, сидели на стульях, повесив головы. Женщина-военный, которую Мари раньше не видела, младший лейтенант, подпирала стену с выражением полнейшего бесстрастия на молодом лице.

А Эдвард Элрик сидел на кровати.

Мари знала, что у него сломано два ребра и правая нога, что у него несколько ранений в корпус, в том числе одно пулевое, и солидная потеря крови, но сейчас он совсем не выглядел изможденным, и отсутствие правой руки (очевидно, сняли для ремонта) выглядело каким-то недоразумением. Он сидел совершенно прямо, синий больничный халат казался мундиром без знаков различия, а взгляд золотистых глаз буквально испепелял. К счастью, гнев его, кажется, был направлен не на Мари. И не на мальчиков.

«На себя самого», — вдруг поняла она, и почему-то слегка испугалась.

— Здравствуйте, — сказал он ей. Тон его был мрачен. — Я попросил вас приехать сюда, потому что, как мне кажется, вы можете едва ли не больше всех мне рассказать о том, что происходило в тот день в Маринбурге.

— Боюсь, что нет, — покачала головой Мари. — Наверное, остальные свидетели вам уже все рассказали. Я же знаю очень мало. Только… я понимаю, может быть, это не скромно с моей стороны, я ведь простой сельский врач, а тут может быть государственная тайна… но не могли бы вы рассказать мне то, что случилось? Хотя бы в самых общих чертах? Хотя бы что произошло с инспектором Элриком! — она запнулась, почувствовав, что на этом месте ее голос приобрел горячность, быть может, неуместную. Хотя что уж теперь…

— За этим я вас и позвал, — голос его смягчился. — Кажется, вы приняли изрядное участие в этом деле. Было бы несправедливо, если бы вы так ничего и не узнали.

Мари промолчала. Она много чего могла бы сказать по этому поводу, но… но.

— Сперва расскажут одни свидетели, — сказал старший Элрик. — Потом — другой свидетель, то есть я. Потом — третий свидетель, то есть, вы. И, надеюсь, все станет ясно.

— Рассказывайте, мальчики, — инспектор кивнул Альберту и Курту. Те переглянулись… и рассказ, к удивлению Мари, начал Альберт.

…В тот день мальчишки и не думали следить за перемещениями инспектора Элрика. Нет, что вы! Даже и в мыслях не было. Они просто искали Грету.

Мысль эта явилась им давно, с самой пропажи девочки. Они не делились ей ни с кем, даже с докторшей: знали, что она, скорее всего, запретит. Или расскажет родителям. В общем, что-то нехорошее будет. Они просто исследовали окрестные леса — как настоящие естествопытатели. О, они показали себя с самой лучше стороны! В тот раз они как раз выяснили, что в километрах трех от деревни, в Гнилой Чаще (там мужики даже зимой не охотились, потому место было дурное, нехорошее, все об этом знали) находится что-то странное. Колючая проволока, протянутая посреди леса — это ведь странно, правда?.. Они собирались вернуться в деревню и все сообщить инспектору… ну, как раз собирались… были в процессе, в общем…

— Вот это шанс! — возбужденно прошептал Курт. — Ал, залезем туда сами и все расследуем! Смотри, взрослый по низу этой проволоки не протиснется, а мы как раз пролезем!

— По-моему, мы должны рассказать инспектору, — нерешительно произнес Альберт. — Ведь…

Он не закончил, но Курт и так его прекрасно понял. Все-таки, пропадали дети, их ровесники, так что это могло быть опасным. Кто знает, если они полезут туда, их могут попросту убить… или проволока под током.

— Должны, — согласился Курт. — Но… Слушай, инспектор нам ведь может не поверить. Потребует доказательства.

— Да нет, все равно сходит проверить, — возразил Альберт. — Он же не дурак. И вообще, я туда не полезу. Глупо это. И тебя не пущу. Сами пропадем, и Грету не вытащим.

— Я думал, ты мне друг! — вспылил Курт.

— Друг, — согласился Альберт. — Потому и не пущу.

Курт обиженно засопел и двинул Альберта локтем в бок. Альберт ответил ему тем же, но дальше драка не пошла — момент был не подходящий. Они лежали в густых пахучих папоротниках и напряженно размышляли. Курт думал о том, что если Альберт встал так уперто, его ни за что не переупрямишь. А одному идти ох как не хотелось… Но… что, если эти взрослые будут так долго телиться? Вдруг они дотянут до того, что Грету уже не спасешь?.. А может, Ал прав? Может, им надо просто вернуться в деревню и все рассказать? А иначе они просто пропадут оба… И Грета, и все другие, которых похитили, пропадут за компанию…

Ал же думал о том, что если Курт все-таки решит идти, то одного его он в любом случае не отпустит, потому что тогда это будет предательство, но ведь если он пойдет, то это будет такая махровая глупость… обоим же худо будет! А, с другой стороны, если Курт прав? Если взрослые — и даже Марихен! — ничего не смогут придумать, и Грета… Если только они с Куртом реально могут что-то сделать…

Ох, не простая эта работа — жизненно важные решения принимать!

— Ну, тогда пойдем в деревню… — начал Курт, и Альберт не успел вздохнуть с облегчением, как тут же кое-что заметил и торопливо положил руку на затылок Курта, прижал голову друга к земле — чтобы еще чего-нибудь не сказал.

— Ты чего? — зашипел Курт, которому едва не пришлось набить рот землей.

— Тсс… — пробормотал Альберт как можно тише. — Смотри…

Он отпустил затылок Курта, и они оба уставились во все глаза на то, что увидели. Немного поодаль от них к проволочной изгороди вышло двое. Одного они знали — это был приезжий инспектор, который классно дрался вчера и поселился у тети Марихен, про что все утро сплетничали кумушки (мама Альберта и незамужняя тетушка Курта — в том числе). Второй им был незнаком, а это уже говорило немало. Может, он приехал в Маринбург утром?.. Или не в Маринбург — в одну из соседних деревень… Но приехал точно: вид у него самый что ни на есть городской. Хорошо одет, короче говоря. А черное пальто — как таскает только в такую жару? — совсем как у Зорро из кино. Еще он был росту ниже среднего и очень жилистый. Этакая карманная версия героя.

Мужчины целеустремленно направлялись через папоротники прямо к колючей проволоке.

— Знаешь что, — сказал коротышка, — тебе лучше попробовать пробраться здесь. Когда я подам сигнал. Если не ошибаюсь, вот за теми деревьями должен быть бункер, о котором я тебе говорил.

— Ясно, — сказал инспектор. — Скажи, а нас сейчас, случайно, не просматривают?

— Это первая линия, — пояснил незнакомец. — Тут часовых нет. Только сигнализация. Метров через двести-триста — вторая линия, там обходы. Но вышек тут поставить нельзя, сам понимаешь: все равно из-за деревьев ничего не видно.

Инспектор кивнул.

— Ну что… — незнакомец усмехнулся. — Я пошел учинять безобразия. Смотри не сорвись до моего сигнала.

— Поменьше убивай, — посоветовал инспектор. — И вообще, не нарывайся на неприятности.

— Кто бы говорил, — фыркнул незнакомец.

— Помни, что наша главная задача — спасти детей, — вдруг очень серьезно произнес инспектор. — Я бы не хотел, чтобы ты в случае чего рванулся спасать МЕНЯ. Я все-таки уже большой мальчик.

— С чего это ты? — удивился второй.

— С того, что не далее как десять минут назад ты из-за этого чуть не попал под выстрел, когда в этом не было никакой нужды.

Незнакомец принужденно рассмеялся.

— Ну, я пошел, — сказал он.

И пошел вдоль колючей проволоки. Инспектор остался стоять где стоял, задумчиво глядя ему вслед.

— Они что, извращенцы? — шепнул Курт.

— Ты больше слушай, что девчонки болтают. По-моему, братья… — так же шепотом ответил Альберт. — Или очень давние друзья.

А инспектор вздохнул, пожал плечами… и внезапно резко развернулся, пошел прямо на мальчишек. Развел руками заросли папоротников и задумчиво взглянул на них.

— Эээ… здрасте, — сказал Курт.

— Добрый день… — пискнул Альберт.

— День добрый, — вздохнул инспектор. — И что вы тут делаете, а?

Мальчишки дружно потупили головы.

— Вы давно нашли это место? — спросил инспектор.

Друзья переглянулись.

— Только что… — ответил Курт.

— Не врете?

— Вот вам крест!

— Ну ладно… что вы знаете об этом месте?

— Мы думаем, что там держат Грету, — прошептал Альберт. — Мы… это… как раз хотели вернуться в деревню и все рассказать…

— Честно! — пылко подтвердил Курт.

— Ох, ребята, кого-то вы мне напоминаете… — укоризненно покачал головой инспектор. — Ладно, сейчас вы…

И вдруг он резко прервался и, не говоря более ничего, нырнул в заросли позади мальчишек. Залег моментально, с грацией, едва ли возможной для такого крупного мужчины.

— Что… — начал было Альберт, но Курт зажал ему рот ладонью. Ясно же было: тренированный инспектор заметил что-то, а мальчишки проморгали.