Жертвы Северной войны

Регистрировать, действительно, отказывались — в нормальном отделении, которое не для бомжей. Мари удалось договориться с Вайсеном, чтобы инспектора Элрика пока оставили, но сколько это продлится — она сказать точно не могла.

Девушка по телефону слегка ошалела от ее напора.

— Позвоните в МЧС… — наконец она вернулась в русло профессиональной вежливости. — У нас нет досье на…

— Мадемуазель, в МЧС меня посылают на все четыре стороны! Как будто у них такого и не работало! А документов у него нет! Но я точно знаю, что он оттуда!

— Девушка, обратитесь в МЧС…

— У нас был взрыв, мадемуазель! Пол-леса выгорело! Мы его нашли, черт побери, у самой границы, еле живого! Он у нас расследованием занимался, — тут Мари грешила против истины: расследованием занимался его брат, но не могла же она вдаваться в разговоре по телефону в такие генеалогические сложности. — Черт побери, — (на самом деле Мари выразилась крепче), — у нас детей кто-то похищал! Он это дело расследовал! Я документы сама видела! — тут Мари снова погрешила против истины: документов она даже у Ала не видела. Но ведь кто-то же видел, надеюсь?.. А даму эту из регистратуры надо чем-то прошибить! — А документов при нем теперь нет, сгорели! И что мне делать с человеком?! Я врач, понимаете?! Я Клятву давала!

После паузы, в которую Мари яростно переводила дыхание, девушка нерешительно произнесла:

— Я вам чисто по-человечески сочувствую, но… — и слышно было по голосу: действительно, сочувствует. Но она, обыкновенная ночная дежурная, одна из многих, тоже не может ничего сделать. Не более, чем сама Мари, стоящая на узеньком пятачке земли с телефонным аппаратом, пытающаяся хоть что-то сделать… что-то… что-то… протянуть ниточку жизни к Алу, чтобы и его нашли тоже… Ведь если очухается его брат, который взялся там не пойми откуда, значит, он наверняка расскажет, как там оказался и где Ал!

Ведь он же тоже государственный алхимик, он же должен…

И тут Мари осенило. Черт, как же она раньше не…

— Он государственный алхимик! — заорала она. — Государственный алхимик! Ими-то вы, надеюсь, занимаетесь?!

— Да, — голос девушки сразу же обрел деловую твердость. — Государственными алхимиками как раз занимается администрации фюрера, все личные дела у нас сдублированы… говорите имя, я передам дальше!

— Элрик! — крикнула Мари. Надо было сказать и имя, конечно, но имени она не помнила в тот момент.

— Эл… рик…. - девушка явно записывала на бумажке. Потом она сдавленно пискнула (совершенно невозможный звук получился по телефону), и переспросила: — Государственный алхимик Элрик?

— Да!

— Лежит у вас без сознания?

— Да! В коме! В триста двадцать четвертой палате Главной Районной больницы Орвиля!

— Ой… Подождите минуточку, сейчас я…

Секунд через десять деловитый, слегка запыхавшийся мужской голос спросил:

— Да?

— Мне нужно подтвердить личность инспектора МЧС Элрика, государственного алхимика, он в коматозном состоянии…

— Одну секунду, соединяю!

У Мари уже просто не хватало матов, но она добросовестно ждала, нервно выстукивая пальцами по корпусу телефона-автомата. Остановиться, успокоиться… Собраться с мыслями… Остановиться не получалось. Ведь пока остается хотя бы один шанс из десяти тысяч…

На сей раз ответил женский голос, и не запыхавшийся, и не заспанный, несмотря на время, а вполне бодрый и собранный.

— Я по поводу инспектора Элрика…

— Я знаю, — перебила женщина. — Как вы докажете, что это именно он?

— То есть? — Мари растерялась. — Вам нужен словесный портрет?

— Нет. Откуда вы знаете, что он государственный алхимик? Вы сказали, что сейчас он в коме. Значит, он сказал вам раньше. Почему, при каких обстоятельствах?

Мари не знала, что и сказать. Неужели самозванец? Тогда и Ал самозванец, а этого быть не может! Но ведь девушка из регистратуры, кажется, узнала имя… Черт… Ладно, поступим тупо — скажем правду.

— Это не он сказал, это его младший брат, Альфонс Элрик. Это он у нас занимался расследованием. А потом он пропал. Через какое-то время мы увидели весьма впечатляющий взрыв, потом отправились прочесывать лес, и на самом краю пожара нашли брата Альфонса.

— Откуда вы знали, что это его брат?

— Я видела семейную фотографию. Ал… инспектор Альфонс Элрик показал мне на ней своего старшего брата. И сказал, что они оба государственные алхимики.

— Погодите, то есть у вас в коме старший брат?

— Да.

— А младший?

— Нет, — Мари почувствовала, что сейчас разревется, и еле сдержалась. — Нигде нет. Там пожар…

— Как давно вы знаете инспектора Альфонса Элрика?

— Два дня. Но…

— Все ясно, — сухо сказала женщина. — Ждите.

В трубку полились гудки.

Мари удивленно посмотрела на телефон. Надо же… относительно просто.

А Ала все нет. И скорее всего он мертв…

Ей захотелось упасть прямо на грязный пол будки и заснуть. Ночка выдалась та еще…

А впереди не было ничего, совсем ничего. Будущее стояло перед ней сплошной пропастью, она же — на краю обрыва. Или нет, она уже сорвалась, и летит, летит, летит…

Господи, вчера она надеялась, что сможет быть счастлива. Господи, зачем так испытываешь?! Зачем?!

Мари стояла в телефонной будке, впившись пальцами в безмолвный аппарат, забыв, что в бога она не верит.

Сперва Кит, теперь и Ал… неужели она больше не может даже помыслить о том, чтобы влюбиться?

Мари все-таки заснула — не в будке, конечно, а на диванчике в ординаторской. Ее пустили. А потом пустили даже в палату к старшему Элрику. В конце концов, она была самым близким к понятию «родственница», что бы это ни значило. Утро было солнечное, но ближе к обеду начался дождь. Эдвард Элрик, старший брат Альфонса, спал, и казался удивительно похожим на своего младшего брата… только вот лицо Ала во сне беспомощным не казалось, а лицо Эдварда приобретало какую-то странную уязвимость. Мари вспомнила, что у Кита тоже так было. Наверное, это свойственно всем мужчинам, которые стараются не просто быть, но и выглядеть сильными…

Из Маринбурга никого не было. Вебер, когда ехал назад, сказал, что если они найдут кого-то на пепелище, то непременно сразу повезут в столицу.

Проснувшись, Мари снова сбегала к телефонной будке, стала звонить толстяку-сержанту. Бесполезно, никто трубку не берет… Ладно, может, отошел на секундочку.

Через час телефон снова никто не взял. Неужели дома у него все еще пусто?

Мари попыталась вспомнить, у кого еще из односельчан есть телефон, и, в конце концов, после недолгих внутренних колебаний, позвонила мельнику. Нет мельника. Загулял где-то. И жены его нет. Тоже загуляла? И Курта нет… ну, это-то как раз неудивительно.

Может, до сих пор ищут?

Может, найдут?!

Когда она стояла у окна и наблюдала за нарождавшимися лужами, дверь вдруг резко и без стука отворилась. На пороге стояла женщина в небрежно накинутом поверх дорого делового костюма халате, и Мари сразу решила: та самая, с которой она говорила по телефону. Женщина показалась ей смутно знакомой. Ее светло-карие глаза смотрели ровно и холодно, короткие светлые волосы элегантно уложены, макияж — неприметен и подобран так, чтобы наилучшим образом подчеркивать все достоинства ее возраста. А было ей, как решила Мари, что-то около сорока, а скорее, и побольше. Но фигура спортивная, молодая. И руки молодые. Если бы не морщинки у глаз….

— Вы — доктор Мария Сюзанна Варди? — спросила она.

— Да, — ответила Мари, даже не удивившись полному имени, которым не пользовалась, дай бог памяти, со времен заполнения биографических анкет при поступлении в университет. — А как вы узнали?

Вопрос был глупый, и она поняла это сразу же. Женщина была из личной администрации фюрера, а это значило, что у нее наверняка есть свои каналы для проверки информации. Она узнала, что это врач, узнала, что из той деревни, где занимался расследованием Альфонс Элрик… ко всем кадровым спискам она наверняка может получить доступ, тем более, что врачи у нас по старой традиции, проходят по военному ведомству… в общем, ничего сложного. Но Мари это выбило из колеи. Наверное, она представляла себе, как она скажет эту фразу: «Здравствуйте, я доктор Варди из Маринбурга…»

— Я — Лиза Мустанг, — сказала женщина. — Очень приятно.

Как ни странно, Мари ничего не почувствовала при звуке этого имени. Подумаешь! В ее нынешнем состоянии ей на это уже было начхать.

Лиза Мустанг! Жена фюрера! Тоже своего рода легенда… Как считали многие, легенда, старательно созданная для поддержания реноме новой администрации, что формировалась в смутные времена у перелома Северной войны… Но сейчас, глядя на ее застывшее лицо с упрямо поджатыми губами, все еще красивое, и даже очень красивое, Мари как-то поверила сразу и всему: и тому, что накануне Северной войны она прославилась подавлением восстания энеров, и тому, что потом вместе с будущим фюрером Мустангом участвовала в разоблачении преступного военного руководства, и тому, что именно она уже в последние месяцы войны, разоблачила Заговор Десяти… А самое главное, тому, что, еще будучи в младших чинах, во время Ишварской войны, она служила снайпером, и на ее счету было более тысячи ликвидаций, а вместо заслуженного по девичьей фамилии «Ястребиный глаз» ее прозвали «Мертвый глаз». Этакая «железная леди». И то сказать — а кого еще мог взять в жены удачливый военный диктатор, возродивший старые традиции фюрерства, и лишь потом по непонятной прихоти вернувшийся к демократии? И усыплением для небдительных умов показались сказочки о том, что после замужества она по понятным причинам уволилась из армии и занялась реформами образования и организацией приютов. Такая организует, как же… за колючей проволокой.

Мари знала, что приюты получились нормальные — сама в таком жила, и до, и после реформы, и понимала, что такое ад кромешный, а что такое неплохо. И все равно — в жертвы верилось, а в благотворительность не слишком.

«И как я могла сказать Алу еще совсем недавно, что она ничего особенного из себя не представляет?.. Черт, надо было сразу понять, что он ее лично знает!»

— Где он? — спросила женщина.

Мари удивилась: чтобы такая особа — да не заметила кровать с больным позади нее.

Но говорить ничего не стала — просто отступила в сторону, давая обзор.

Женщина замерла на секунду. За ней в палату уже протиснулась секретарша с блокнотом и ручкой наперевес и какой-то молодой парень, не то телохранитель, не то тоже секретарь. А позади, блестя очками, маячили главврач вкупе с дежурным по этажу и что-то говорили по поводу того, что никого нельзя….

— Выйдите все, — коротко приказала Лиза Мустанг. — На минуту. Ровно. Я тоже своего рода… родственница.

И так она это сказала, что все удалились. Просто исчезли — были, и нет их. А Мари осталась стоять — наверное, про нее просто забыли.

Жена фюрера удивила Мари. Девушка понятия не имела, что та может сделать в такой ситуации (в голову приходило разве что: немедленно застрелит несчастного коматозника из пулемета, который, конечно же, всегда таскает под полой белого халата… что тогда — кидаться защищать больного собственным телом?), но первая леди вдруг подошла к кровати, на которой лежал инспектор Элрик, и осторожно взяла двумя руками его безвольно лежащую поверх простыни руку.

— Эдвард… — тихо, ласково позвала она. Ее лицо как-то вдруг смягчилось, стало на удивление человечным и… материнским, наверное. — Эд… просыпайся…

«Господи, любовник он ее, что ли?!» — пронеслось в голове у Мари. Слава богу, хоть вслух не выпалила. Столько тоски было в голосе женщины, что Мари стало не по себе. И подумалось, что ведь Лиза Мустанг лет на двенадцать-четырнадцать, а то и больше, старше инспектора Элрика. Вполне значительная разница. А единственный сын фюрера и его жены погиб два года назад в возрасте двенадцати лет. Погиб во время покушения на фюрера. Даже фотография в газете припомнилась, с похорон: такой же дождь, как сегодня, наверное, потому что все под зонтами. Фюрер, сутулый, с палочкой, и рядом его жена, прямая, стройная, сжатые в ниточку губы лицо ничего не выражает…

— Эд… — тихо и как-то безнадежно повторила женщина. — Эд… ты, главное, не сдавайся. Я позвонила Уинри, она уже едет. Держись.

И тут, как ни странно, веки больного дрогнули! Мари даже ахнула.

Лиза Мустанг обернулась к ней, глаза ее прищурились, как у зверя перед прыжком.

— А вы что тут делаете? — она умудрилась произнести это спокойно, хотя Мари показалось: сейчас рявкнет.

— То же, что и вы, — отпарировала Мари. Нет уж, не собирается она тушеваться! У нас демократия! Пусть и куцеватая, но все-таки… Конституцию, слава богу, пока не отменяли… хотя, может быть, только пока.

И вообще, подумаешь, в одной комнате с легендой! Да с ней такое по сто раз на дню происходит!

Тем временем инспектор Элрик открыл глаза и заморгал ими, щурясь от неяркого серого света, заливающего комнату. Его лицо исказила какая-то странная гримаса, как будто он пытался что-то вспомнить, и не мог.

«Ну вот, — со страхом подумала Мари. — Сейчас повторится то же, что и с беднягой Михаэлем…»

Он повернул голову и увидел Лизу Мустанг.

— Лиза? — он поморгал снова, и Мари почувствовала, что ей надо срочно сесть на стул, а не то ноги ее не удержат. Но стул был за спиной у мадам Мустанг, так что она отступила на пару шагов и уселась на широкий подоконник. А, плевать…

Жена фюрера кивнула.

— Да… мне позвонили, и я сразу же приехала. Что случилось, Эд?

— А вы кто? — Эдвард Элрик посмотрел на Мари.

— Врач, — сказала она. — Врач из Маринбурга. Ассистировала вашему брату, и… — это тоже была заготовленная фраза, но ей не дали произнести ее до конца. Инспектор Элрик нервно облизнул сухие губы, и хрипло спросил:

— Ал! Что с Алом?! С ним все в порядке?!

— Нет… — Мари качнула головой. — Боюсь… боюсь, что нет. Он пропал. Мы искали. Но пожар…

Даже комка в горле не было, словно чужой человек слова произнес.

— Был взрыв? — спросил старший Элрик.

— Да…

— Черт… Ал… как же ты так…

Мари увидела, что зубы его сцеплены в жуткой гримасе, и что из плотно зажмуренных глаз его текут слезы. Со страхом она поняла: он уверен, что его младший брат мертв. Он все помнит и что-то знает. Надежды найти Альфонса Элрика действительно нет.

— Нет… — прошептала Мари. — Нет… нет… нет! Ну может же быть какая-то надежда!

Инспектор Элрик ничего не отвечал ей. Он плакал, отчаянно, сдавленно, полузадушено всхлипывая… каждый всхлип был больше похож на стон, потому что мужчины вроде него не умеют плакать, они разучились это делать, но иногда случаются такие моменты, когда не плакать нельзя…

Мари, как зачарованная, смотрела на его правую руку, на металлические пальцы, которые все пытаются и пытаются сжаться, но лишь слегка подрагивают — повреждения автопротеза оказались слишком сильными, и, хотя сама ладонь была цела, сигналы от нервов не проходили… а потом она заметила, что из левого кулака течет кровь.

Глава 8. Что рассказали Курт и Альберт

Она вышла из палаты и бездумно остановилась посреди коридора. Отвратительное ощущение…. Этот серый слякотный свет, и гладкий скользкий пол, как будто водой покрыт…

Мари остановилась у окна (оно выходило не во двор, как окно палаты, а на проезжую часть, где не было ни единой машины — Орвиль город маленький). Девушка смотрела в окно, и понимала, что понятия не имеет, что ей делать дальше.