Помоги проекту - поделись книгой:
1820–1821 гг.
Однажды кто-то заметил генералу, как он может терпеть, что у него на диванах валяется мальчишка в шароварах. Орлов[67] только улыбался на такие речи; но один раз полушутя он сказал Пушкину, пародируя басню Дмитриева (Башмак, мерка равенства):
"Эка важность, сапоги! — возразил Пушкин; — если меряться, так у слона больше всех сапоги".
… С… Орловым он не чинился и валялся у него на диване в бархатных шароварах… Об этих шароварах замечала и жена Крупенского[68]:
"Скажите Пушкину, как ему не жарко ходить в бархате".
"Она, видно, не понимает, — вывертывался Пушкин, — что бархат делается из шелку, а шелк холодит".
1820–1821 гг.
Орлов обнял Пушкина и… стал декламировать[69]: "Когда легковерен и молод я был". В числе кишиневских новостей ему уже переданы были новые стихи. Пушкин засмеялся и покраснел.
"Как, вы уже знаете?" — спросил он.
"Как видишь", — отвечал тот.
"To-есть, как слышишь?" — заметил Пушкин, смеясь.
Кишинев.
… За обедом чиновник заглушал своим говором всех, и все его слушали, хотя почти слушать его было нечего, и, наконец, договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина, как лучшего средства от многих болезней.
"Особенно от горячки", — заметил Пушкин.
"Да, таки и от горячки, — возразил чиновник с важностью, — вот-с извольте-ка слушать: у меня был приятель… так вот он просто нашим винцом себя от чумы вылечил, как схватил две осьмухи, так как рукой сняло".
При этом чиновник зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, он отвечал:
"Быть может, но только позвольте усумниться".
"Да чего тут позволять? — возразил грубо чиновник, — что я говорю, так так, а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится".
"Да почему же?" — спросил Пушкин с достоинством.
"Да потому же, что между нами есть разница".
"Что же это доказывает?"
"Да то, сударь, что вы еще молокосос".
"А, понимаю, — смеясь, заметил Пушкин. — Точно есть разница: я молокосос, как вы говорите, а вы виносос, как я говорю".
При этом все расхохотались, противник не обиделся, а ошалел.
1820–1823 гг.
Кишинев.
* Не успел я раздеться и лечь, как в мою дверь раздался сильный стук… Передо мной стоял Пушкин.
"Голубчик мой, — бросился он ко мне, — уступи для меня свою квартиру до вечера. Не расспрашивай ничего, расскажу после, а теперь некогда, здесь ждет одна дама, да вот я введу ее сейчас сюда", — вскричал он и бросился к дверям.
* Входит дядя в комнату Пушкина, — а он сидит и что-то читает. "Чем это вы занимаетесь?" — спросил его дядя, поздоровавшись. "Да вот, читаю историю одной особы", или нет, помню, еще не так он сказал — не особы, а —"читаю, — говорит, — историю одной статуи". Дядя посмотрел на книгу, а это было евангелие. Дядя очень вспылил и рассердился… "Что это вы сказали? Как вы смеете это говорить! Вы безбожник! Я на вас сейчас же бумагу подам — и вас за это строжайше накажут". Много и сильно бранил Пушкина дядя и уехал рассерженный. На другой день Пушкин приезжает в семинарию— и ко мне. "Так и так, — говорит, — боюсь, чтобы ваш дядя не донес на меня… Попросите, попросите вашего дядю". — "Зачем же вы, — говорю, — так нехорошо сказали?" — "Да так, — говорит, — само как-то с языка слетело".
*Я бывало говорю ему: "Вы настоящее дитя". А он меня называл розой в шиповнике. Бывало, говорю ему: "Вы будете ревнивы". А он: "Нет, никогда, никогда"… Всякий раз он переодевался в разные костюмы. Вот уже смотришь — Пушкин серб или молдаванин, а одежду ему давали знакомые дамы. Издали нельзя и узнать, встретишь — спрашиваешь: "Что с вами, Александр Сергеевич?" "А вот я уже молдаванин".
Во время карточной игры.
* Пушкин остановился и, обращаясь к участвовавшим в игре, сказал:
"Дело-то, как видно по-всему, дрянь, и не следовало бы платить за подобного рода проигрыши..
"Так дело-то дрянь", — проговорил 3. [придя на следующее утро.
"Приехала", — кивнув головой, отвечал Пушкин.
"Для вас это может быть так, — говорил 3., понижая голос, — но поймите, Александр Сергеевич, мое положение… моя запятнанная честь".
"Запятнанная честь, — прервал, улыбаясь, Пушкин. — Да это давно известно, что нет микроскопа, который бы так увеличивал, как глаза человека, когда он рассматривает самого себя… Ну, запятнанная честь, и что дальше?"
"Пятно необходимо смыть".
"Не шампанским ли? Да у меня вот тут-то пустота, — проговорил Пушкин, ударяя по-своему карману, — пустота степей африканских. "
"Это не шампанским смывается", — отвечал 3., приподняв голос.
"Уж конечно, если не шампанским, то кровью, — сказал, улыбаясь, Пушкин, но во всяком случае предварительно полюбуйтесь, как моя пуля мне послушна".
Вслед за этими словами выстрел раздался — пуля попала в цель.
"Каково?" — спросил Пушкин.
"Оно-то так, Александр Сергеевич, — отвечал 3., — но это собственно делает только честь вам".
"О! когда идет дело собственно о вашей чести, то зачем же дело стало — будем стреляться!"
"Но я не в такой мере зол на вас, Александр Сергеевич, чтобы дело могло дойти до серьезного".
"Что вам пуля страшна, то это давно мне известно", — сказал Пушкин.
3. опустил голову и молчал.
"Так каким же образом вы хотите без выстрела смыть кровью противника запятнанную честь свою?.."
3. не отвечал. Тут Пушкин, плюнув, проговорил:
"Я ровно ничего не понимаю, чего вы от меня хотите".
3. поднял смущенные глаза на Пушкина, потом заметно что-то хотел сказать и снова опустил их…
"Понятно, — сказал Пушкин, подходя к 3., — мы стреляемся. Я вызов ваш принимаю. Попадете ли вы в меня или не попадете — это для меня ровно ничего не значит, но для того, чтобы в вас было больше смелости, предупреждаю: стрелять я в вас совершенно не намерен… Согласны?..
… Выстрел раздался… пуля пролетела мимо [Пушкина, который не стрелял]. Противник уставил глаза на Пушкина, который не переменял своего положения.
"Что? — спросил Пушкин, — довольны ли вы?"
3., вместо ответа и не требуя выстрела, бросился к Пушкину с намерением обнять его, но Пушкин, уклонясь от объятий, сказал: "К чему?., это лишнее" и после этих слов стал удаляться…
Кишинев (в цыганском таборе).
* Цыганочка… так обрадовалась неожиданному подарку, что начала еще предлагать разные вещи приятелям, собираясь их принести из шатра.
"Скажи лучше ей, чтобы она нас поцелуем отблагодарила", — со смехом произнес [Д. Кириенко-Волошинову] всегда готовый на шалость поэт, заглядывая при этом в огненные глаза недурненькой девушки.
Но так как скромный приятель его не решался, как он говорил, оскорбить девушку таким предложением, то Пушкин, ни слова больше не говоря, обнял ее за шею и звонко поцеловал несколько раз, не встретив никакого сопротивления с ее стороны. Мало этого. Едва выйдя из объятий одного товарища, она сама уже в припрыжку подбежала к другому и стала перед ним в выжидательной позе, с самой невинной улыбкой приподняв вверх головку.
"Да целуй же, наконец, мямля, чего хорохоришься? Ужели не понимаешь, что это же, ведь, обидно для девушки? — промолвил Пушкин, с искреннею на этот раз досадой прибавив: — Ну, чурбан же ты, милый мой, самый что ни на есть первый сорт. Тьфу ты бревно какое, ей-богу…"
1821 г.
* Не помню, за что и как между К[еком] и Полторацким][71] устроилась дуэль. К первому секундантом попал я, второй выбрал Пушкина. Ну, известное дело, на нашей временной обязанности лежало назначение условий поединка. Мы съехались с Пушкиным, и трактат начался. Но как понравится вам оборот дела? Александр Сергеевич в разговоре со мною, решительно не могу вам сказать за какие, да и были ли они, "обидные выражения" вызвал на дуэль меня. "Ты шутишь, Пушкин?" Я не мог принять его слова не за шутку. "Нисколько! Драться с тобой я буду, — ну, мне этого хочется, только ты должен обождать. Я уже дерусь с двумя господами; разделавшись с ними — к твоим услугам, Карл Иванович!"
Январь — февраль.
"Как ты здесь?" — спросил Орлов[72] у А. Пушкина, встретясь с ним в Киеве. "
Декабрь.
Леово.
В г. Леово мы въехали к подполковнику Катасанову, командиру казачьего полка… он нас не отпустил, сказав, что через час будет готов обед… Обед состоял только из двух блюд: супа и жаркого, но зато вдоволь прекрасного Донского вина… Прошло, конечно, полчаса времени, что мы оставили Леово, как вдруг Александр Сергеевич разразился ужасным хохотом… он объяснил мне, что суп был из куропаток, с крупно-накрошенным картофелем, а жаркое из курицы. "Я люблю казаков за то, что они своеобразничают и не придерживаются во вкусе общепринятым правилам. У нас, да и у всех, сварили бы суп из курицы, а куропатку бы зажарили, а у них наоборот!" И опять залился хохотом[74].
[Аккерман. На обеде у полковника А. Г. Непенина[75]].
… Непенин спросил меня вполголоса, но так, что Александр Сергеевич мог услышать: "Что это тот Пушкин, который написал —
1821–1822 гг.
Кишинев.
* Пушкину пришлось играть всю ночь и проиграться до копейки. Воротясь с рассветом на свою квартиру, он зашел в бакалейную лавку купца Петрова и потребовал вина. Нужно было заплатить, а денег не было, тогда Пушкин предложил хозяину послать с ним на квартиру приказчика за получением денег.
"Ничего, будет за вами, — сказал хозяин, — вы не захотите нашего".
"Да ведь вы меня не знаете?"
"Как не знаем — вы господин Пушкин".
"Что я Пушкин — вы это знаете, но дело в том, отдам ли я вам деньги, это наверно вы никак не можете знать", — отвечал Пушкин и, с этими словами, снял фуражку и положил ее перед купцом, потом сказал следующее: "Заметно вы, г-н Петров, хотите действовать против собственных убеждений. Ведь вы очень хорошо знаете принятое всеми народами правило: "почитай всех честными и живи со всеми как с плутами", а потому, — прибавил Пушкин, указывая на фуражку, — я вам оставляю ее в обеспечение".
… Однажды в обществе одна дама, не поняв его [Пушкина] шутки, сказала ему дерзость. "Вы должны отвечать за дерзость жены своей", — сказал он ее мужу. Но бояр равнодушно объявил, что он не отвечает за поступки жены своей. "Так я вас заставлю знать честь и отвечать за нее", — вскричал Пушкин, и неприятность, сделанная Пушкину женою, отозвалась на муже.
1821–1823 гг.
*Я не могу не засвидетельствовать… нижеследующий рассказ об его [Пушкина] жизни в Кишиневе. Он там квартировал против тюрьмы или острога, куда, с позволения начальства, часто ходил разговаривать с арестантами, расспрашивать об их удальстве. Все они охотно друг перед другом старались занимать его своими похождениями, особенно главный, первостатейный каторжник, всеми уважаемый, до того полюбил сочинителя, что однажды вечером сказал ему:
"Ну, Пушкин, прощай… уж завтра не найдешь меня здесь".
"На Владимирку?"
"На все четыре!"
Поделиться книгой: