Разговоры Пушкина

— Что Жуковский бросает, то нам еще пригодится.

П. А. Плетнев[31] по записи П. И. Бартенева. Материалы для биографии Пушкина. Отд. отт. из г. "Московские Ведомости" 1855, №№ 142, 144, 145, стр. 32.

1818–1820 гг.

В заседаниях "Зеленой Лампы"[32].

Заседания наши оканчивались обыкновенно ужином, за которым прислуживал юный калмык, весьма смышленый мальчик… Он [Пушкин] иногда говорил:

— Калмык меня балует; Азия протежирует Африку![33]

Я. Н. Толстой[34] по записи М. Н. Лонгинова. Сочинения, М. 1915, стр. 156.

После обеда у Аксакова[35] М. А. Максимович[36] рассказывал, что Кюхельбекер[37] стрелялся с Пушкиным (А. С.), и как в промахнувшегося последний не захотел стрелять, но с словом:

"Полно дурачиться, милый; пойдем пить чай"; подал ему руку и ушли домой.

О. М. Бодянский. Дневник. PC 1888, № 11, стр. 414.

С удовольствием повторяем здесь выражение самого Пушкина об уважении, которое нынешнее поколение поэтов должно иметь к Жуковскому, и о мнении его относительно тех, кои забывают его заслуги: "Дитя не должно кусать груди своей кормилицы". Эти слова приносят честь Пушкину как автору и человеку![38]

Кн. П. А. Вяземский, I, стр. 181.

Кажется, Пушкиным было сказано о некоторых критиках Карамзина-историка:

"Они младенцы, которые кусают грудь кормилицы своей".

Кн. П. А. Вяземский,[39] II, стр. 365.

… [Анекдот о Пушкине, сохранившийся в его семействе]. Однажды на упреки семейства в излишней распущенности, которая могла иметь для него роковые последствия, Пушкин просто отвечал: "Без шума никто не выходил из толпы".

П. В. Анненков. Пушкин в Александровскую эпоху, СПб. 1874, стр. 85.

1819 г.

На балу у Олениных[40].

Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и когда я держала корзинку с цветами, Пушкин, вместе с братом Александром Полторацким[41], подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: "Et c'est sans doute monsieur qui fera l'aspic?" [А роль аспида предназначена, конечно, этому господину]. Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла… За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как например: "Est-il permis d'etre, aussi jolie!" [Можно ли быть столь прелестной!]. Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: "Во всяком случае в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у madame Керн[42] хотела ли бы она попасть в ад?" Я отвечала очень серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. "Ну, как же ты теперь, Пушкин?" спросил брат. "Je me ravise [Я передумал], — ответил поэт, — я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины"…

А. П. Керн. Воспоминания. Майков, стр. 236.

Н. И. Тургенев[43], быв у Н. М. Карамзина и говоря о свободе, сказал: "Мы на первой станции к ней". — "Да, — подхватил молодой Пушкин, — в Черной Грязи".

Барсуков, I, стр. 68.

Начало года.

Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу [тайного] общества было, когда он встретился со мною у Н. И. Тургенева, где тогда собрались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала[44]. Тут между прочими были Куницын[45] и наш лицейский товарищ Маслов[46]. Мы сидели кругом большого стола. Маслов читал статью свою о статистике. В это время я слышу, что кто-то сзади берет меня за плечо. Оглядываюсь — Пушкин.

"Ты что здесь делаешь? Наконец, поймал тебя на самом деле", шепнул он мне на ухо и прошел дальше. Кончилось чтение. Мы встали. Подхожу к Пушкину, здороваюсь с ним, подали чай, мы закурили сигарки и сели в уголок.

"Как же ты мне никогда не говорил, что знаком с Николаем Ивановичем? Верно, это ваше общество в сборе? Я совершенно нечаянно зашел сюда, гуляя в Летнем саду. Пожалуйста, не секретничай, — право, любезный друг, это ни на что не похоже".

И. И. Пущин,[47] стр. 77.

1819–1820 гг.

При входе нашем Пушкин продолжал писать несколько минут, потом, обратясь к нам, как будто уже знал, кто пришел, подал обе руки моим товарищам [Боратынскому[48] и Дельвигу] со словами: "Здравствуйте, братцы". Вслед за сим он сказал мне с ласковой улыбкой: "Я давно желал знакомиться с вами, ибо мне сказывали, что вы большой знаток в вине и всегда знаете, где достать лучшие устрицы". Я не знал, радоваться ли мне этому приветствию или сердиться на него…

[В. Эртель[49]?]. Выписка из бумаг дяди Александра. "Русский Альманах" на 1832—33 г., изд. В. Эртелем и А. Глебовым, СПб. 1832.

Зима.

… Пушкин был в театре, где на беду судьба посадила его рядом с [Денисевичем][50]. Играли пустую пьесу, играли, может быть, и дурно. Пушкин зевал, шикал, говорил громко: "Несносно". Соседу его пьеса, по-видимому, очень нравилась… он… сказал Пушкину, что он мешает ему слушать пьесу. Пушкин искоса взглянул на него и принялся шуметь по прежнему. Тот объявил своему неугомонному соседу, что попросит полицию вывести его из театра.

"Посмотрим",отвечал хладнокровно Пушкин и продолжал повесничать.

Спектакль кончился, зрители начали расходиться. Тем и должна была бы кончиться ссора наших противников, но [Денисевич] не терял из виду своего незначительного соседа и остановил его в коридоре.

"Молодой человек, — сказал он, обращаясь к Пушкину, и вместе с этим поднял свой указательный палец, — вы мешали мне слушать пьесу… это неприлично, это невежливо".

"Да, я не старик, — отвечал Пушкин, — но, господин штаб-офицер, еще невежливее здесь и с таким жестом говорить мне это. Где вы живете?"

[Денисевич] сказал свой адрес и назначил приехать к нему в восемь часов утра…

"Буду", — отвечал Пушкин.

И. И. Лажечников[51]. Знакомство мое с Пушкиным (Из моих памятных записок). РВ 1856, I, № 2, кн. 2, стр. 611–612. 1

[Денисевича] не было в это время дома… Только что я вступил в комнату, из передней вошли в нее три незнакомые лица. Один был очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке. За ними выступали два молодца-красавца, кавалерийские гвардейские офицеры[52]… Статский подошел ко мне и сказал мне тихим вкрадчивым голосом: "Позвольте вас спросить, здесь живет [Денисевич]?" — "Здесь, — отвечал я, — но он вышел куда-то, и я велю сейчас позвать его". Я только хотел это исполнить, как вошел [Денисевич]. "Что вам угодно?" сказал он статскому довольно сухо. "Вы это должны хорошо знать, — отвечал статский, вы назначили мне быть у вас в восемь часов утра (тут он вынул часы), до восьми остается еще четверть часа. Мы имеем время выбрать оружие и назначить места". Все это было сказано тихим спокойным голосом, как будто дело шло о назначении приятельской пирушки. [Денисевич] мой покраснел, как рак, и, запутываясь в словах, сказал: "Я не за тем звал вас к себе… я хотел вам сказать, что молодому человеку, как вы, нехорошо кричать в театре, мешать своим соседям слушать пьесу, что это неприлично"… "Вы эти наставления читали мне вчера при многих слушателях, — сказал более энергическим голосом статский, — я уж не школьник и пришел переговорить с вами иначе. Для этого не нужно много слов; вот мои два секунданта; этот господин военный (тут указал он на меня), он не откажется, конечно, быть вашим свидетелем. Если вам угодно"… [Денисевич] не дал ему договорить. "Я не могу с вами драться, — сказал он, — вы молодой человек, неизвестный, а я штаб-офицер"… При этом оба офицера засмеялись… Статский продолжал твердым голосом: "Я русский дворянин, Пушкин, — это засвидетельствуют мои спутники, и потому вам не стыдно будет иметь со мной дело".

…Я спешил спросить его: "Не Александра ли Сергеевича имею честь видеть перед собой?"

"Меня так зовут", сказал он, улыбаясь.

И. И. Лажечников. Знакомство мое с Пушкиным (Из моих памятных записок). РВ 1856, I, № 2, кн. 2, стр. 610–611.

[Убедив наедине майора извиниться. Ред.] я ввел его в комнату, где дожидались нас Пушкин и его ассистенты, и сказал ему: "Господин [Денисевич] считает себя виновным перед вами, Александр Сергеевич, и в опрометчивом движении и в необдуманных словах при выходе из театра; он не имел намерения ими оскорбить вас".

"Надеюсь, это подтвердит сам господин [Денисевич]", сказал Пушкин.

[Денисевич] извинился и протянул было Пушкину руку, но тот не подал ему своей, сказав только: "Извиняю", и удалился со своими спутниками…

И. И. Лажечников, op. cit., стр. 613.

1820 г.

… Однажды в Царском Селе Захаржевского[53] медвеженок сорвался с цепи от столба, на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег его от этой опасной встречи. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: "Нашелся один добрый человек, да и тот медведь"[54].

И. И. Пущин, стр. 75.

… [Пушкин] во всеуслышание в театре кричал: "Теперь самое безопасное время — по Неве идет лед". В переводе: нечего опасаться крепости.

И. И. Пущин, стр. 75.

Около 1820 г.

… [Пушкин] с упреком говорил о современных ему литераторах: "Мало у нас писателей, которые бы учились; большая часть только разучиваются".

Анненков, I, стр. 47.

На одном вечере Пушкин, еще в молодых летах, был пьян и вел разговор с одной дамою. Надобно прибавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная поэтом, она сказала:

"У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?"

"Нет, сударыня, — отвечал он, — рябит"!

[М. М. Попов]. А. С. Пушкин. PC 1874, № 8, стр. 686.

Однажды начал он [Карамзин] при мне излагать свои любимые парадоксы. Оспоривая его, я сказал: "Итак, вы рабство предпочитаете свободе?" Карамзин вспыхнул и назвал меня своим клеветником.

Пушкин. Остатки автобиографии.

Апрель.

Петербург.

Раз утром выхожу я из своей квартиры… и вижу Пушкина, идущего мне на встречу… "Я к вам". — "А я от себя!" И мы пошли вдоль площади. Пушкин заговорил первый: "Я шел к вам посоветоваться. Вот видите: слух о моих и не моих (под моим именем) пиэсах, разбежавшихся по рукам, дошел до правительства. Вчера, когда я возвратился поздно домой, мой старый дядька объявил, что приходил в квартиру какой-то неизвестный человек и давал ему пятьдесят рублей, прося дать ему почитать моих сочинений и уверяя, что скоро принесет их назад. Но мой верный старик не согласился, а я взял, да и сжег все мои бумаги"… — "Теперь, — продолжал Пушкин, немного озабоченный: — меня требуют к Милорадовичу! Я знаю его по публике, но не знаю, как и что будет и с чего с ним взяться?.. Вот я и шел посоветоваться с вами"… Мы остановились и обсуждали дело со всех сторон…

Ф. Н. Глинка[55]. Удаление А. С. Пушкина из С.-Петербурга в 1820 г. РА 1866, № 6, стр. 918.

Когда привезли Пушкина, Милорадович[56] приказывает полицеймейстеру ехать в его квартиру и опечатать все бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: "Граф, вы напрасно это делаете. Там не найдете того, что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумагу, я здесь же все вам напишу" (Пушкин понял, в чем дело). Милорадович, тронутый этою свободною откровенностью, торжественно воскликнул: "Ah c'est chevaleresque!" [Ах, это по-рыцарски] и пожал ему руку[57].

И. И. Пущин., стр. 79–80.

… [Пушкин] явился очень спокоен, с светлым лицом, и, когда я спросил о бумагах, он отвечал: "Граф! все мои стихи сожжены! — у меня ничего не найдется на квартире, но, если вам угодно, все найдется здесь (указал пальцем на свой лоб). Прикажите подать бумаги, я напишу все, что когда-либо написано мною (разумеется, кроме печатного), с отметкой, что мое и что разошлось под моим именем".

М. А. Милорадович по записи Ф. Н. Глинки, РА 1866, № 6. стр. 919.

До 6 мая.

Через несколько дней увидал я Пушкина в театре, он первый подал мне руку, улыбаясь. Тут я поздравил его с успехом "Руслана и Людмилы"[58], на что он отвечал мне: "О, это первые грехи моей молодости".

И. И. Лажечников. Знакомство мое с Пушкиным. РВ 1856, 1, № 2, кн. 2, стр. 614.

Май, вторая половина.

Екатеринославль[59].

Едва я, по приезде в Екатеринославль, расположился после дурной дороги на отдых, ко мне, запыхавшись, вбегает младший сын генерала. "Доктор! я нашел здесь моего друга, он болен, ему нужна скорая помощь, поспешите со мной!" Нечего делать, пошли. Приходим в гадкую избенку, и там, на досчатом диване, сидит молодой человек, небритый, бледный и худой. — "Вы нездоровы?" — спросил я незнакомца. "Да, доктор, немножко пошалил, купался: кажется, простудился"… — "Чем вы тут занимаетесь?" — "Пишу стихи". — "Нашел, — думал я, — время и место"… После обеда у него озноб, жар и все признаки пароксизма. Пишу рецепт. — "Доктор, дайте что-нибудь получше, — дряни в рот не возьму".

Е. П. Рудыковский.[60] Воспоминания. РВ 1841, I.

… Пушкин встретил гостей, держа в зубах булку с икрой, а в руках стакан красного вина. "Что вам угодно?" — спросил он вошедших. И когда последние сказали, что желали иметь честь видеть славного писателя, то славный писатель отчеканил им следующую фразу: "Ну, теперь видели?.. До свиданья…".

М. де Пуле. Анекдот о Пушкине. РА 1879, III, стр. 136.

Июнь.

На Дону (вероятно, в Новочеркасске) мы обедали у атамана Денисова. Пушкин меня не послушался, покушал бламанже и снова заболел. "Доктор, помогите". — "Пушкин, слушайтесь". — "Буду, буду". Опять микстура, опять пароксизмы и гримасы. — "Не ходите, не ездите без шинели". — "Жарко, мочи. нет". — "Лучше жарко, чем лихорадка". Опять сильные пароксизмы. — "Доктор, я болен". — "Потому что упрямы: слушайтесь". — "Буду, буду". Пушкин выздоровел.

Е. П. Рудыковский. Воспоминания. РВ 1841, I. 1

Конец октября.

Кишинев.

… Пушкин [после выпивки. Ред.] развеселился, начал подходить к бортам бильярда и мешать игре. Орлов[61] назвал его школьником, а Алексеев[62] присовокупил, что школьников проучивают. Пушкин… перепутав шары, не остался в долгу и на слова; кончилось тем, что вызвал обоих, а меня пригласил в секунданты… Я пригласил Пушкина ночевать к себе. Дорогой он уже опомнился и начал бранить себя за свою Арабскую кровь, и когда я ему представил, что главное в этом деле то, что причина не совсем хорошая и что надо как-нибудь замять. "Ни за что!" — произнес он, остановившись. — "Я докажу им, что я не школьник!" — "Оно все так, — отвечал я ему, — но все-таки будут знать, что всему виной жженка, а при том я нахожу, что и бой не ровный". — "Как не ровный?" — опять остановившись, спросил он меня. Чтобы скорее разрешить его недоумение и затронуть его самолюбие, я присовокупил: "Не ровный, потому что может быть из тысячи полковников двумя меньше, да еще и каких — ничего не значит, а вы двадцати двух лет — уже известны" и т. п. Он молчал. Подходя уже к дому, он произнес: "Скверно, гадко; да как же кончить?" — "Очень легко, — отвечал я, — вы первый начали смешивать их игру, они вам что-то сказали, а вы им вдвое, и, наконец, не они, а вы их вызвали. Следовательно, если они придут не с тем, чтобы становиться на барьер, а с предложением помириться, то ведь честь ваша не пострадает". Он долго молчал и, наконец, сказал по-французски: "Это басни: они никогда не согласятся; Алексеев, может быть, он — семейный, но Теодор— никогда: он обрек себя на натуральную смерть, то все-таки лучше умереть от пули Пушкина, или убить его, нежели играть жизнью с кем-нибудь другим".

И. П. Липранди.[63] РА 1866, стр. 1414–1415.

Сентябрь — декабрь.

… Е[йхфельдт?][64], как и другие, однажды обратилась к Пушкину с просьбой:

"Ах, М-r Пушкин, — сказала она. — Я хочу просить вас".

"Что прикажете?" — отвечал Пушкин, с обычным ему вниманием.

"Напишите мне что-нибудь!" — с улыбкой произнесла Е[йхфельдт?].

"Хорошо, хорошо, пожалуй, извольте", — отвечал Пушкин, смеясь.

Когда мы выходили от Е[йхфельдт?], то я спросил его:

"Что же ты ей напишешь? мадригал? да?"

"Что придется, моя радость", — отвечал Пушкин.

В. П. Горчаков.[65] Из дневника об А. С. Пушкине. "Москвитянин" 1850, № 2, стр. 159.

Октябрь — декабрь.

Кишинев.

Как же — заметил я, — вы говорите, в глазах потемнело, я весь изнемог и потом: вхожу в отдаленный покой?"[66]

"Так что ж, — прервал Пушкин с быстротой молнии, вспыхнув сам как зарница: — это не значит, что я ослеп".