Помоги проекту - поделись книгой:
Хотя Роберт (возможно, истосковавшись по лугам и лесам Юго-Восточной Англии) вместе с семьей вернулся в родные места в 1689 г., временная эмиграция и разумные инвестиции принесли ему немалое богатство (он и до этого был человеком обеспеченным), высокое общественное положение как члена законодательного органа и окружного суда западноджерсийского Барлингтона и опыт проживания в сообществе, в основе существования которого были положения его, Роберта, веры. Сам Пенн описывал его как «человека хорошего и основательного, изобретального [sic] и самодостаточного». Роберт передал эти принципы своим сыновьям, а затем их унаследовали его внуки. Профессия врача также стала семейной.
Томас, тот самый ребенок, чье рождение было наспех записано на обороте медицинского рецепта, был, как уже упоминалось, отпрыском Джона Димсдейла, старшего сына Роберта. Семья жила на окраине Эппинга, в обширном доме тюдоровской архитектуры, именовавшемся «Кендаллс». Это был один из объектов недвижимости, приобретенных Робертом по возвращении из колоний и завещанных Джону, который унаследовал и врачебную практику отца. Кучку более скромных строений и пристроек, относящихся к тому же дому, занимали жильцы-ремесленники, а прилегающий к нему луг позволял отдохнуть от шума и суеты и стал отличным местом для игр детей[14].
В двух шагах от «Кендаллс», чуть севернее, располагался недавно построенный квакерами городка дом собраний – здание из красного кирпича под соломенной крышей. Димсдейлы являлись сюда для нехитрых и по большей части безмолвных богослужений. Джон Димсдейл, следуя традициям Друзей, женился на квакерше – Сюзанне Бауйер. Деньги и связи ее семейства помогли упрочить положение мужа, профессия которого, впрочем, и без того приносила хороший доход. Сообщество квакеров весьма неодобрительно смотрело на брак с «посторонними» (то есть с иноверцами), и на то, чтобы загонять отступников обратно в лоно квакерства, употреблялись немалые усилия.
Томас и семеро его братьев и сестер росли в уюте семьи, для которой были очень важны квакерские ценности. Принципы честности, равенства, ненасилия и справедливости были для них не абстрактными представлениями, а настоящим кодексом жизни. В XVIII в. именно голоса квакеров стали главными в движении за отмену британской работорговли, социальные реформы, пацифизм и общественное здравоохранение – за все это впоследствии выступил и Томас Димсдейл.
В 1751 г. Сюзанна Димсдейл, составляя завещание в пользу Томаса и его брата Джозефа (все остальные их братья и сестры к тому времени уже умерли), по-прежнему настаивала, чтобы ее взрослые сыновья поступали согласно догматам их веры и воспитывали собственных детей в том же духе: «Я желаю, чтобы вы оба жили в истинной любви и привязанности друг к другу, в согласии с тем, что ваше сердце видит правильным, и сторонясь всяческого зла, дабы вы являли собой добрый пример вашим детям». Впечатления квакерской семейной жизни во многом сформировали натуру Томаса Димсдейла. Его приверженность вере отцов и приязнь к ней не покидали его в течение всей жизни, хотя в некоторых отношениях он разошелся с ней. Наличие друзей и знакомых, принадлежащих к квакерству, не единожды сыграло важную роль в его карьере: именно благодаря этим связям его пригласили в Россию, что навсегда переменило его жизнь.
Семья Томаса помимо веры дала ему и определившую его судьбу медицинскую практику. «Я жил вместе с отцом и наблюдал за его работой врачевателя, великолепной и весьма обширной», – написал он позже[15]. Джон Димсдейл был хирургом, однако ему запрещалось учиться на медицинских факультетах Оксфорда и Кембриджа (ведущих университетов Англии), так как он был квакером. Он оттачивал свои врачебные умения, работая бок о бок с отцом в Западной Джерси и Эссексе. Приход платил ему, чтобы он лечил местных жителей (согласно Елизаветинскому закону о бедных, установившему английскую систему локальной помощи беднякам, организуемой церквями и финансируемой местными налогами на недвижимость и церковной десятиной). Закон требовал, чтобы все приходы поддерживали «увечных, немощных, старых, слепых» и других несчастных, неспособных работать, предоставляя нуждающимся предметы первой необходимости (еду, одежду, топливо и т. п.), а также обеспечивая их медицинским уходом. Тогда еще не существовало централизованной службы здравоохранения или государственной системы социальных пособий. В Эппинге отдельные деревенские жители (среди них личности с прозвищами Старушка Королева и Бетти-Нищенка) неоднократно получали денежные выплаты, тогда как другие обитатели этих мест получали вспомоществование натурой: им выдавали жилеты, чулки, хворост и старые башмаки с новыми подметками[16].
Приходские ресурсы и щедрость приходов в распределении пособий беднякам весьма отличались в разных уголках страны, но сохранившиеся записи о платежах Джону Димсдейлу (а позже – Роберту, старшему брату Томаса), осуществлявшихся сотрудниками попечительства Тейдон-Гарнона, отражают немалые расходы на медицинскую помощь. Регулярно выплачивались (зачастую за неуказанные услуги) крупные по тем временам суммы, 5–18 фунтов и более, вплоть до самой смерти Джона в 1730 г. Тогда приходские власти распорядились об особой выплате в покрытие всех долгов, какие могли возникнуть у покойного в ходе попечения о бедных. В общей сложности врач получал более 5 % общего ежегодного бюджета попечительства. Эта доля время от времени вызывала ворчанье богатых налогоплательщиков и неодобрительные призывы заручаться одобрением попечительства, перед тем как приступить к лечению того или иного бедняка.
Среди требований к английской приходской казне одно обращает на себя особое внимание. Запись, которую власти Тейдон-Гарнона сделали в 1724 г., гласит: «Апреля 3-го выплачено для Мэри Годфри, болевшей оспою, 3 ф. 3 шилл. 0 п. Уплачено м-ру Димсдейлу за Мэри Годфри 1 ф. 7 шилл. 0 п.»[17]. Скупые строчки проливают свет не только на конкретный случай Мэри, но и на тот факт, что это широко распространенное заболевание, часто протекавшее в острой форме, поглощало от 1/10 до 1/5 всех приходских средств, отпускаемых на помощь бедным[18]. Лечение больных оспой обходилось особенно дорого, так как требовало заботливого ухода на протяжении нескольких недель, а порой и последующей терапии тяжелых долговременных осложнений. Бедняки, лишаясь возможности работать во время болезни или ухода за больными родственниками, сталкивались с серьезными финансовыми затруднениями, а похороны умерших от оспы еще сильнее истощали приходской бюджет.
Голоса самих бедняков никто не записывал, и они канули в небытие, но кое-какие отзвуки их мытарств все-таки дошли до наших дней. Так, сохранилось письмо, живописующее страдания семейства некоего Джорджа Паттерсона, проживавшего в деревне Литл-Хорксли (графство Эссекс), чьи жена и пятеро детей подхватили эту болезнь:
Сын около тринадцати лет, слегший в четверг, весь покрыт лиловыми пятнами, так что ему, по всей видимости, осталось жить не так много дней. …Теперь, вероятно, сляжет и жена, ибо у нее обычные симптомы… начинаются они со страстного желания пищи… им потребно оказать вспомоществование такого рода, у них нет дров и вообще всего необходимого, за исключением лишь немногого, что покупается за гроши и немедля тратится… Коль скоро сын умрет, предстоят расходы на погребение[19].
Томас Димсдейл, сопровождая отца в его врачебных обходах, не мог не видеть ужасного воздействия оспы как на жертв, так и на местное сообщество в целом. А неподалеку, в Лондоне (сядь в карету – мигом домчишься), куда он вскоре перебрался, чтобы начать обучаться на хирурга в больнице Святого Фомы, заболевание носило эндемический характер – в 1725 г. оно было причиной каждой восьмой смерти[20]. В сельских районах вроде его родного графства присутствие оспы ощущалось то слабее, то сильнее, но угроза опустошительной эпидемии постоянно нависала над ними. Всем казалось, что способа противостоять заболеванию не существует.
Вирус натуральной оспы, микроскопический агент, оставался неизвестен Димсдейлам и всему медицинскому миру, однако симптомы недуга были уже тогда слишком хорошо знакомы каждому. Попав в организм через рот или нос, вирус проходил инкубационный период (около 12 дней), постепенно распространяясь по кровеносной системе больного. По окончании этого периода, когда пациенты становились крайне заразными, появлялись первые явные признаки болезни: жар, головная боль, тошнота, а уже потом – сыпь на лице и теле. Затем сыпь превращалась в сотни пустул, из которых сочился гной. Они источали отвратительный запах, прилипали к постельному белью, вызывая мучительную боль, мешали принимать пищу и пить, если поражали горло. В худших случаях (при так называемой сливной оспе) тысячи таких вздутий сливались в лиловую массу, что обычно приводило к смерти пациента.
Если больной избегал заражения крови и полиорганной недостаточности, примерно через неделю после начала лихорадки пустулы высыхали и покрывались струпьями. Наконец, после месяца страданий большинство выживших оставались с заметными рытвинами на коже, а зачастую и со слепотой или необратимым повреждением суставов. Джозайя Веджвуд, представитель славного английского семейства производителей фарфоровой посуды, пережил оспу в 1742 г. (ему было тогда 11 лет), но зараженный и ослабленный правый коленный сустав мешал ему работать на традиционном гончарном круге; в конце концов врачам пришлось сделать ему ампутацию[21].
В попытке понять оспу врачи начала XVIII в. опирались на медицинскую доктрину, в основе которой лежала античная идея гуморов (соков, телесных жидкостей). Определение им дал еще Гален, самый влиятельный врач Римской империи, который, в свою очередь, опирался на древнегреческую традицию, заложенную Гиппократом. Гуморальная теория описывала четыре жизненно необходимых гумора: кровь, флегму, черную и желтую желчь. Для поддержания здоровья требовалось, чтобы они находились в равновесии. Как полагали адепты теории, дисбаланс в распределении этих телесных жидкостей, циркулирующих в организме, как раз и вызывал болезни, а такие симптомы, как понос, обильное потоотделение или кровотечение, считались попытками организма восстановить утраченное равновесие, выводя избыток материи через отверстия и поры. В IX в. персидский ученый ар-Рази на основе этой идеи описал оспу как отдельное заболевание, объясняя, что она является следствием природной склонности крови бродить и выбрасывать продукты этого брожения через кожу[22]. Согласно этой теории, долго пользовавшейся немалым влиянием, каждый человек рождается с оспой, дремлющей в организме, а подобное выведение ненужных веществ – процесс естественный.
Большинство европейских докторов, основываясь на этих древних идеях, по-прежнему лечили оспу, стараясь поддерживать и ускорять «естественные» попытки организма избавиться от «яда», содержащегося в крови, подталкивая его к поверхности кожи, подальше от внутренних органов. Больных держали в как можно большем тепле, помещая их в жарко натопленные непроветриваемые комнаты и туго закутывая в одеяла, дабы подстегнуть процесс «брожения» и способствовать выведению через поры и пота, и заразы. Считалось, что исцелению помогает и красный цвет – символ жара, именно поэтому австрийский император Иосиф I, принадлежавший к династии Габсбургов, был спеленут «20 ярдами алого тонкого английского сукна с шелковистой отделкой», когда в 1711 г. заболел оспой, однако это не помогло: вскоре он умер[23].
Существовал и противоположный подход – за полвека до этого его разработал блистательный английский врач Томас Сиденхем. Сторонники этого подхода утверждали: вместо того чтобы способствовать лихорадке больного, следует, напротив, подавлять ее, держа пациента в прохладе (в этом состоял ключевой принцип такого лечения). Адепты «холодного» метода разрешали больным вставать с постели, открывать окна и даже прогуливаться вне дома. Эта идея, недвусмысленно бросавшая вызов гуморальной теории, была довольно спорной, однако впоследствии обрела громадное значение для развития прививочного метода.
В придачу к «горячему» и «холодному» лечению врачи могли применять целый ряд других методов, нацеленных на корректировку нарушенного баланса гуморов путем избавления организма от зловредных веществ. Кровопускание (при помощи острого лезвия ланцета или живых пиявок) широко использовалось для ослабления жара. К этому методу, берущему начало еще в Античности, весьма охотно прибегали для лечения самых разных недугов вплоть до XIX в., когда удалось экспериментально доказать его неэффективность. В аналогичных целях прописывали слабительные (чтобы вызвать понос) и рвотные. Диета также играла роль в попытках лечения оспы – не в последнюю очередь из-за того, что роскошная жизнь и неумеренное потребление жирной пищи считались одними из причин опасного «внутреннего брожения». Врачи запрещали употребление мяса, специй и спиртного, заменяя их овощами, бульонами и другой простой пищей. В рацион больного могли добавлять растительные или чисто химические средства сомнительной ценности.
Неуверенность по поводу действенности многих противоречивых методов лечения оспы не мешала врачам вести оживленные дискуссии о них. Выпускалась масса всевозможных брошюрок, в каждой из которых расхваливалась какая-то новая «основанная на личном опыте» комбинация утвердившихся в практике, но по большей части неэффективных методик. Порой разгорались нешуточные страсти. В 1719 г. почтенные врачи Джон Вудворд и Ричард Мид затеяли весьма недостойную импровизированную дуэль, поспорив о том, как следует лечить больных оспой – с помощью рвотного или же с помощью слабительного. «Прощайтесь с жизнью!» – воскликнул Мид (энтузиаст целительной рвоты), когда его противник поскользнулся и упал. «Что угодно, лишь бы не ваше лечение», – ответил Вудворд[24].
При всей своей страстности тогдашние доктора не были способны исцелить пациентов от оспы и мало что могли сделать даже для того, чтобы облегчить их страдания. Исходя из своего понимания болезни, они полагали, что их способы лечения имеют под собой рациональную подоплеку, однако на практике стандартные методы, когда пациенту пускали кровь, старались, чтобы он пропотел, а иногда прокалывали гнойники и применяли вяжущие глазные капли, как правило, оказывались неэффективными, а зачастую и сами причиняли вред.
Богатство или слава не помогали купить эффективное лечение. Вольфгангу Амадею Моцарту, чей отец Леопольд решил не прививать сына, а положиться на «милость Господню», давали «черный порошок» из домашней аптечки, когда он заразился оспой во время эпидемии 1767 г. в Вене. Но это средство, варварское слабительное, содержащее кротоновые семена{5} и скаммоний (смолу из корней скрипковидного вьюнка), не помогло отвратить недуг[25]. Одиннадцатилетний вундеркинд тяжело заболел. Веки у него настолько распухли, что возникли опасения за сохранность его зрения. Когда он наконец выздоровел, отец явно испытал огромное облегчение. В письме, отправленном из Моравии 10 ноября, он восклицал: «Te Deum Laudamus!{6} Маленький Вольфганг благополучно пережил оспу!»[26]
Доктора, получившие университетский диплом и находившиеся на иерархической лестнице того времени выше хирургов и аптекарей, диагностировали и лечили тех, кто мог позволить себе оплачивать их услуги, в домашних условиях, опираясь на наблюдения и обсуждения. Они адаптировали методики лечения к симптомам и образу жизни больных, принимая в расчет особенности окружающей среды – скажем, время года. Хирурги занимались «внешней» стороной тела, а доктора владели монополией на «внутреннюю» медицину и применяли гуморальную теорию и личный опыт, стараясь предсказать течение болезни и ее исход. Физические осмотры проводились редко – британские врачи ограничивались тем, что слушали дыхание больного, пробовали на вкус его мочу, определяя степень ее сладости, измеряли силу и частоту пульса, отмечали, какого оттенка кожа. Всякий недуг рассматривался как совокупность меняющихся симптомов, и безусловным центральным элементом любого лечения считался пациент и его конституция, а не конкретное заболевание. Наиболее искусными докторами полагали тех, кто лучше всего умел подогнать свои методики лечения под личные нужды и привычки конкретных больных, несмотря на тот факт, что врачебное вмешательство многих из этих эскулапов приносило пациентам больше вреда, чем пользы.
Врачи плохо понимали как природу самой болезни, так и пути ее распространения. Сама по себе повсеместность оспы и стремительное усиление ее вспышек позволяли предположить, что это некая врожденная болезнь, существующая в организме в виде каких-то «семян», которые могут пробуждаться под действием определенных внешних условий. Медики размышляли: быть может, миазмы (зловонные вредоносные испарения в воздухе тех мест, где велика людская скученность или просто грязно) способствуют пробуждению недуга или же как-то передают его пациенту? А может быть, дело в заражении, когда некий особый невидимый агент передается от одного человека к другому? Возможно, уже одного страха достаточно, чтобы вызвать к жизни дремлющие «семена» болезни?
Не существовало способа, который позволил бы с уверенностью определить, в чем причина оспы. Единственной доступной и эффективной стратегией борьбы с ней оставалась изоляция. Больных старались лечить, удалив их на некоторое расстояние от здоровых, для чего все чаще применяли специально выстроенные «чумные бараки», размещенные в отдалении от населенных районов, – в таких зданиях можно было обеспечивать пациентов базовым уходом. Страх заразиться от трупов приводил к тому, что похороны проводились быстро, зачастую под покровом ночи и за городом, а не на церковном погосте. «Принимаются должные меры, дабы совершать погребение мертвых частным порядком, оправившимся же от недуга дают возможность положенное время побыть на воздухе, пока они не окажутся в состоянии, позволяющем вернуться домой, уже не неся с собой опасности заразить других, – отметил Томас Димсдейл в одном из своих трактатов. – Сей метод, когда ему должным образом следуют, предотвращает распространение болезни и предохраняет населенную область от всеобщего заражения»[27].
Количество умерших от оспы никогда не удавалось точно подсчитать. Основная часть соответствующих сведений, касающихся Британии XVII–XVIII вв., почерпнута из «Лондонских ведомостей смертности» – системы, введенной в 1603 г. для еженедельной записи в каждом столичном приходе числа крещений и похорон; с 1629 г. указывалась и причина смерти, какой она была определена при кончине. Поначалу оспу учитывали вместе с корью, но в 1652 г. вынесли в отдельную категорию, после чего «Ведомости» стали отмечать неуклонный рост смертей от оспы среди жителей Лондона. Впрочем, эта система записи была далека от совершенства – она полагалась на «искателей», каковыми, как правило, служили пожилые женщины, нанятые для осмотра трупов и выявления причин смерти. У многих из них имелся опыт ухода за больными в домашних или больничных условиях, однако женщины в то время не имели доступа к профессиональной медицинской подготовке, к тому же иногда такие «искатели» охотно брали взятки от тех, кто не желал, чтобы его предприятие, лавку, контору и т. п. связывали со смертельной заразной болезнью. А маленькие дети вообще могли умереть еще до появления легко выявляемой оспенной сыпи, поэтому их смерть приписывали невнятной «лихорадке», что еще больше искажало цифры. Но при всем недоучете случаев оспы «Ведомости» ясно показывают, что в начале XVIII в. заболевание было более вирулентным, а эпидемические циклы ускорялись.
Затем вирус стал еще более губительным. В начале XVIII в. в британской столице оспа становилась причиной в среднем каждой двадцатой смерти (из официально зафиксированных), но к 1750-м гг. – уже примерно каждой десятой. В годы эпидемий (например, в 1752 г., когда недуг унес жизни более 3500 человек) пропорция сделалась еще более ужасающей: в среднем более чем одна из семи смертей была вызвана оспой[28].
Для 9/10 английского населения, проживавшего за пределами Лондона, смертность от оспы весьма существенно варьировалась в зависимости от подъемов и спадов эпидемических волн. Длительный промежуток между такими подъемами означал меньший иммунитет на местном уровне, и «пятнистое чудовище» могло ворваться в любой район, оставляя за собой множество жертв. Страх перед оспой был особенно силен в сельских областях, и некоторые деревенские жители предпринимали изощренные усилия, пытаясь изолировать себя от потенциального воздействия болезни. Чтобы убежать от недуга, родители Джона Скотта, поэта-квакера, вместе с детьми перебрались из Лондона в хартфордширскую деревню Амуэлл. Они старались оградить свое талантливое чадо от заражения, не пуская его в школу и оборвав все свои связи с литературным миром. Лишь в 1766 г., когда Томас Димсдейл успешно сделал ему прививку (Джону было тогда уже 35), поэт наконец освободился от «страха этой напасти» и смог вновь посетить столицу, где в течение предыдущих 20 лет побывал всего единожды[29].
Но для большинства людей, особенно из числа бедняков, драконовские меры «избегания всего» были попросту невозможны. Как позже отметил французский математик Шарль-Мари де ла Кондамин в своем программном обращении, пропагандирующем прививки, оспа подобна быстрой и глубокой реке, которую должен рано или поздно пересечь почти каждый, а те, кто пока этого не сделал, живут в страхе, что их в любой момент могут бросить в воду[30]. Этому фаталистическому принятию неизбежной судьбы почти не было альтернативы; многие даже предпочитали, чтобы дети переболели оспой пораньше, пока их болезнь наносит меньший экономический ущерб семье. Тем не менее именно дети составляли подавляющее большинство умерших от оспы: 90 % тех британцев, которых этот недуг свел в могилу, были младше пяти лет; каждый год от этой болезни умирали примерно 1/7 всех русских младенцев и 1/10 шведских[31]. Родителям советовали не пересчитывать своих отпрысков, пока те не вырвутся из когтей оспы. Мемориальная плита в церкви Святого Михаила в Бишопс-Стортфорде, хартфордширском городке, где жила сестра Томаса Димсдейла, содержит имена семи детей семейства Мэплсден. Шесть из них (в возрасте от 5 до 20 лет) скончались на протяжении пяти недель осени 1684 г., а в июне за ними последовало седьмое дитя.
Оспа жестоко терзала экономику не только отдельных семей, но и целых сообществ. Колоссальные расходы на уход за больными бедняками и поддержку домохозяйств, где умер кормилец, оказывали непосредственное влияние на способность приходов выполнять свои обязанности по поддержанию объектов местной инфраструктуры, например дорог и мостов. В 1712 г. три прихода, отвечавшие за деревянный мост на оживленной дороге Челмсфорд–Брейнтри (графство Эссекс), разъясняли в петиции, адресованной квартальной сессии местного суда, что «в нынешнюю весьма болезненную пору по причине оспы» не хватает средств на ремонт моста[32].
Вспышка оспы в небольшом городке нарушала течение повседневной жизни, нанося огромный ущерб торговле: ярмарки и рынки закрывались, продавцы и покупатели старались держаться подальше друг от друга. Чтобы воспрепятствовать распространению недуга, закрывались и школы (часто на несколько недель), что прерывало учебный процесс и вынуждало владельцев этих заведений залезать в долги. Сходным образом болезнь влияла на церковные службы и ритуалы, например крещения или бракосочетания. Машины закона и власти не могли функционировать, когда волна оспы мешала их привычной работе. Судебные заседания (ассизы – выездные сессии суда присяжных, действующего в графстве, или квартальные сессии) приостанавливались или переносились за пределы зараженного района. Джозеф Кинг писал клерку челмсфордского суда, извиняясь за то, что пропускает участие в судебном заседании в качестве присяжного:
Я бы с готовностью принял участие, однако меня поставили в известность, что оспа свирепствует в Челмсфорде и окрестностях, между тем ни моя супруга, ни мои дети пока не перенесли ее, а потому она вселяет в меня такой страх и ужас, что я не дерзаю явиться и смиренно заклинаю вашу честь на сей раз извинить меня[33].
Даже после того как эпидемия стихала, люди не спешили массово возвращаться в города, что вынуждало городские власти выпускать официальные объявления о том, что район свободен от оспы и открыт для ведения бизнеса.
Зримость оспы не только при болезни, но и после нее – в виде шрамов, которые она оставляла после себя, – отбрасывала мрачную тень на повседневное общение между людьми. Богатые семейства, опасавшиеся заражения, публиковали в местных газетах объявления о найме слуг, указывая, что те должны быть переболевшими оспой, о чем будет свидетельствовать их кожа. В свою очередь, соискатели работы давали понять, что они благополучно перенесли эту болезнь, а значит, в этом смысле не представляют риска для нанимателей, поскольку, как мы сегодня выразились бы, обладают иммунитетом к ней. Одна молодая женщина, искавшая место молочницы или горничной, описывала себя как «девушку трезвого поведения, которая уже переболела оспой и которую можно смело рекомендовать как честную работницу».
Подмастерья, заключившие договор об ученичестве, но удравшие от мастеров, обнаруживали, что степень чистоты их лица упоминается в объявлениях, сулящих награду за их возвращение. Так,
Читатели многочисленных газет, появлявшихся в XVIII в. как грибы после дождя, находили на их страницах огромное количество рекламы всевозможных мазей и притираний, якобы уменьшающих боль от оспенных шрамов. Эти объявления размещали предприимчивые, но неквалифицированные лекари-шарлатаны, занимавшие самую нижнюю ступень медицинской иерархии. «Знаменитый сердечный эликсир доктора Даффи», предлагаемый всего по два шиллинга за полпинты (спешите, предложение больше не повторится!), якобы исцелял все на свете, от цинги и подагры до похмелья и геморроя, а кроме того, служил «верным средством от оспы и кори»[36]. Семейные сборники рецептов часто содержали не только кулинарные рекомендации, но и описания медицинских снадобий. В них нередко указывалось, как на основе тех или иных растений сделать домашнее средство от симптомов оспы и ее следов.
Для женщин, особенно занимающих сравнительно высокое положение в обществе, обезображивание, вызванное оспой, несло особенно тяжелые последствия. Утрата «безупречной» красоты становилась не просто предметом личного огорчения – лицо, изрытое оспинами, означало снижение шансов на успешный брак. Выжившие жертвы оспы женского пола, кожа которых была испещрена следами болезни, платили за это существенную цену чисто в экономическом смысле – их «рыночная стоимость», измеряемая не только общественным положением, но и внешней привлекательностью, могла резко снизиться буквально в одночасье. Чтобы избавить богатых жертв оспы от ужаса созерцания собственного изменившегося отражения, со стен в домах снимали зеркала, а маски и вуали гарантировали, что их наружность не испугает посторонних. Однако все эти жесты лишь подчеркивали утрату не только социального статуса женщины, но и, по сути, самой ее личности, идентичности: если быть женщиной означает непременно быть красавицей, то может ли рябая особа в полной мере считаться женщиной?
На фоне всех этих важнейших вопросов бытия все-таки удавалось находить способы, позволявшие брачному рынку по-прежнему действовать. Появился отдельный жанр галантной оспенной поэзии – готовые стишки с названиями наподобие «Даме, по случаю ее выздоровления от оспы» становились удобным шаблоном для воздыхателей, стремившихся объявить, что их любовь отнюдь не поверхностна. В попытке признать то, что невозможно игнорировать, но при этом вдохнуть новую жизнь в понятие красоты, авторы прибегали к довольно неуклюжим метафорам: «Ужели солнца свет слабее оттого, / Что пятнами усыпан лик его?»[37].
Однако с таким бичом, как оспа, не сумела бы справиться никакая поэзия, равно как и всевозможные мази, эликсиры, пиявки и прочее в том же роде. Лишь радикально новый подход мог бы успешно бросить вызов этому вирулентному заболеванию, которое уносило на тот свет все больше жертв. Когда юный Томас Димсдейл еще только начинал осваивать медицинское искусство, перенимая его основы у отца, новости об одном медицинском новшестве, которое в конце концов резко повысило шансы человечества в борьбе с оспой, стали поступать из самых что ни на есть ближних мест – из Лондона, до которого было всего несколько миль. Первым сторонником и пропагандистом этого метода в Британии стал не какой-нибудь почтенный врач, а женщина, которая несла на себе и эмоциональные, и физические следы оспы.
Леди Мэри Уортли-Монтегю, аристократка, мать семейства, женщина большой проницательности и ума, отличалась решительностью и отвагой. Кроме того, при бунтарском нраве это была модная дама с великолепными связями в свете, отлично понимавшая силу влияния человека на других. Получилось весьма эффективное сочетание: неудержимая аристократка признавала медицинскую значимость прививок и знала, что может вполне успешно продвигать этот метод личным примером.
Дочь члена парламента от партии вигов Ивлина Пьерпонта, графа Кингстона, леди Мэри с детства вращалась в политических и придворных кругах. У нее с ранних лет выработалось особого рода чутье к общественной жизни и к тому, какое место она в ней занимала. Мэри жадно глотала книги, сочиняла стихи, самостоятельно выучила латынь. В автобиографии, составленной в подростковые годы, она провозглашала: «Я намерена написать историю весьма необыкновенную, сочетающую в себе простоту изложения, чтобы даже я сумела ее поведать, с атмосферою романтическою, притом в ней не будет ни единого слога фальшивого»[38].
В 1712 г. (в том самом году, когда родился Томас Димсдейл) Мэри вопреки желанию отца, прочившего ее за англо-ирландского политика Клотуорти Скеффингтона, сбежала с аристократом и политиком Эдвардом Уортли-Монтегю. Она славилась красотой, остроумием и интеллектом, так что быстро заняла видное место при дворе, а также среди аристократической и литературной элиты Лондона.
Но, как нам известно, социальное положение не давало защиты от оспы: болезнь с равной жестокостью обрушивалась на бедноту и знать. В 1713 г. Уильям, младший брат Мэри, которого она очень любила, умер от оспы, а два года спустя недуг добрался и до нее самой. Ей было тогда 26 лет. Она выздоровела, но ее лицо осталось испещренным оспинами, к тому же у нее выпали все ресницы, что породило ее знаменитый пронизывающий взгляд – и ощущение утраченной красоты, не покидавшее Мэри до конца жизни.
В 1717 г., едва оправившись от переживаний, супруги Монтегю поехали в Турцию (Эдварда назначили послом при оттоманском дворе в Константинополе). Вскоре после прибытия Мэри познакомилась с традиционной медицинской практикой, которая, к ее немалому изумлению, бросала нешуточный вызов страшному вирусу: это была прививка. По ее наблюдениям, местные семьи каждый сентябрь проводили «оспенные вечера», на каждом из которых лечили огромное количество детей – до шестнадцати за один раз. Она с воодушевлением писала леди Саре Чизуэлл, своей подруге детства: по турецкой методе старухи при помощи иглы переносили каплю гноя из пустул больного оспой в вены ребенка в нескольких местах, а потом закрывали ранки кусочками ореховой скорлупы. Ребенок заболевал оспой в слабой форме, после чего обретал иммунитет к ней до конца жизни. «Оспа, столь смертоносная и столь распространенная среди нас, здесь совершенно безвредна – благодаря изобретению
И Мэри сдержала слово. Она подвергла своего пятилетнего сына Эдварда болезненной, но успешной прививке, которую осуществила «старая гречанка» при помощи тупой ржавой иглы (при этом присутствовал Чарльз Мейтленд, посольский хирург). Затем она вернулась в Лондон, полная горячего стремления всячески пропагандировать эту практику[40]. Она отлично выбрала время. В апреле 1721 г., после необычайно теплой зимы (в январе цвели розы), оспа свирепствовала в британской столице «точно ангел-разрушитель». Все большее количество ее собственных знакомых умирали от этого недуга, и Мэри пригласила к себе Мейтленда, чтобы тот сделал прививку ее трехлетней дочери, которую тоже звали Мэри[41]. Хирург неохотно согласился, но настоял, чтобы при процедуре присутствовали два дипломированных врача – «не только для подания советов по части здоровья и безопасности дитяти, но и для того, чтобы выступить свидетелями сей практики и споспешествовать росту доверия к ней и ее репутации».
Девочке сделали прививку в обе руки (без всякого предварительного кровопускания, приема слабительного или рвотного), после чего она «хорошо и благополучно» переболела оспой, оставившей на ее коже лишь несколько заметных пятен[42]. Когда три почтенных члена Королевского колледжа врачей{7} (вероятно, в их число входил и его тогдашний президент – сэр Ганс Слоун) прибыли осмотреть юную пациентку, они обнаружили, что она «весело резвится в комнате, превосходно себя чувствуя и совершенно оправившись от оспы»[43]. Это была первая прививка, официально сделанная в Великобритании.
Это событие явило собой важную веху в истории, однако ее можно было достичь и иным путем. Сообщения о прививках, делавшихся в Китае и Оттоманской империи, стали поступать в Англию с начала XVIII в. Наиболее влиятельным поставщиком таких известий явился врач Эммануэль Тимони, грек по рождению. Его краткий письменный доклад об использовании этого метода в Константинополе был представлен на заседании Британского королевского научного общества в 1714 г.[44] Как сообщал Тимони, прививочная практика добралась до Константинополя примерно в 1672 г.: ее завезли туда черкесы и грузины, прибывшие с другого берега моря – из кавказской части Восточного Причерноморья. Туркам удалось преодолеть «подозрения и сомнения», и с тех пор в стране эта практика широко применялась, причем пользовалась триумфальным успехом: «После операции, коей подвергают людей обоего пола, всех возрастов и различных темпераментов… не замечено никого, кто бы скончался от оспы».
Члены Общества – влиятельной национальной академии, основанной полувеком ранее (в то время ее возглавлял не кто иной, как сэр Исаак Ньютон), попросили предоставить им дополнительные сведения. Другой врач, Джакомо Пиларини (венецианец, родившийся в Греции и практиковавший в Москве, Смирне и многих других крупных городах), подтвердил, что такая методика и в самом деле применяется. В 1716 г. он сообщил, что прививки с успехом использовали на Балканах и Кавказе за много лет до того, как эта практика стала распространяться в христианских общинах Турции[45]. Статьи Тимони и Пиларини вышли в
Английская медицинская элита не снизошла и до того, чтобы обратить внимание на ту народную методику, которая буквально у нее под носом применялась для борьбы с оспой. В некоторых областях Шотландии и Уэльса с давних пор существовал деревенский обычай «покупки оспы»: селяне платили несколько пенсов за оспенные струпья, чтобы подержать их в руках или втереть детям в кожу. Возможно, идея состояла в том, что такой перенос болезни от одного человека к другому излечивает тех, кого затронул недуг.
В конечном счете ни доклады ученых, ни существующая практика не привели к запуску массовой прививочной кампании в Британии. Вместо этого катализатором стал пример решительной и хорошо информированной женщины, страстно убежденной в правоте своего дела и готовой ради него поставить на карту жизнь собственных детей. О прививке, которую сделали маленькой Мэри Монтегю, не писали в газетах, но благодаря светским связям и общественному положению ее матери весть об этом событии, конечно, быстро разлетелась по влиятельным лондонским кругам. Доктор Джеймс Кийт, один из врачей, наблюдавших за выздоровлением ребенка, тут же распорядился, чтобы процедуре подвергли его собственного шестилетнего сына Питера – во время эпидемии 1717 г. оспа унесла жизни двух старших братьев мальчика. Устроив так, чтобы ее дочь привили в Англии в присутствии почтенных свидетелей-медиков, леди Монтегю тем самым способствовала формированию серьезного отношения к «экзотическим» восточным обычаям, которые прежде считались просто научным курьезом. Ее личный поступок как матери приобрел общественное значение.
Для британских столичных элит прививки стали новой модой – именно на это и надеялась Мэри. Возя дочь по лондонским гостиным как живое доказательство успешного выздоровления и уверенности в сформировавшемся иммунитете (как мы сегодня выразились бы, она продвигала свою идею. Эпидемия оспы продолжала бушевать, что придавало дополнительную убедительность кампании, которую бесстрашная женщина проводила в одиночку. Хорас Уолпол, младший сын премьер-министра Роберта Уолпола, стал одним из первых аристократических младенцев, подвергнувшихся этой процедуре наряду с детьми австрийского посла, а также будущим романистом Генри Филдингом и его братом и сестрой[46]. В 1723 г. Мэри сообщала сестре, что «леди Бинг привила обоих своих детей… Полагаю, у них все обойдется вполне благополучно. …Весь город проделывает то же самое, и меня буквально разрывают на части, зазывая в гости, так что я принуждена сейчас на время укрыться в деревне».
Среди всех знатных семейств, быстро последовавших ее примеру, одно имело больше влияния, чем все остальные, вместе взятые, – речь идет о королевской семье. Благодаря своему происхождению, обаянию и остроумию Мэри обладала хорошими связями при дворе и часто посещала Сент-Джеймсский дворец. Там она играла в карты с королем Георгом I (этот принц из Ганноверской династии взошел на британский престол в 1714 г. после смерти королевы Анны) и присоединилась к кружку, центром которого была его невестка Каролина Ансбахская, принцесса Уэльская, интеллектуалка, отличавшаяся научным складом ума.
Анна, старшая дочь Каролины, едва избежала смерти от оспы примерно в то же самое время, когда маленькой Мэри Монтегю сделали прививку, поэтому неудивительно, что встревоженная мать Анны очень хотела защитить двух младших дочерей от этого недуга и узнать подробности, касающиеся новой процедуры. Поддерживаемые принцессой, несколько врачей (в том числе и сэр Ганс Слоун) подали королю петицию с просьбой разрешить провести прививочные испытания на осужденных узниках Ньюгейтской тюрьмы, с тем чтобы добровольцам, отобранным затем для участия в опытах, было даровано помилование. Монарх дал согласие.
К так называемому королевскому эксперименту, сопровождавшемуся большой газетной шумихой, приступили в августе 1721 г. Его официальными покровителями стали Каролина и ее супруг, будущий король Георг II. Об этических соображениях никто не заботился. Для участия в опыте отобрали троих мужчин и двух женщин: все это были воры, осужденные за кражу различных товаров (в том числе париков, наличных денег и персидского шелка) и единодушно клявшиеся, что никогда не болели оспой. Мейтленд лично сделал каждому из них прививку в обе руки и в правую ногу под бдительным надзором Слоуна и личного врача короля. Третьей женщине внесли в ноздри растертые оспенные струпья в попытке воспроизвести альтернативную прививочную методику, применяемую в Китае. Свидетелями испытания стали 25 докторов, хирургов и аптекарей.
У пяти узников появились вполне ожидаемые пятна (в количестве нескольких дюжин у каждого) и легкая лихорадка. Они быстро выздоровели, хотя назальный метод оказался весьма некомфортным. У одного мужчины не появилось никаких симптомов. Как выяснилось, он солгал, чтобы получить свободу, а на самом деле уже болел оспой. Результаты эксперимента убедили Слоуна, что прививка порождает слабую форму оспы и не оказывает воздействия на тех, кто уже переболел ею естественным образом.
Оставалось проверить один важнейший факт: действительно ли мягкая форма болезни, искусственным путем вызываемая с помощью прививки, дает полный иммунитет к натуральной оспе? Существовал лишь один способ, позволявший удостовериться в этом: следовало подвергнуть воздействию натуральной оспы кого-то из привитых арестантов, поэтому Элизабет Харрисон, 19 лет, отправили выхаживать нескольких больных оспой, в том числе одного школьника, с которым ей приказали спать рядом на всем протяжении его болезни. Элизабет не заболела – Слоун и его коллеги-врачи получили нужное доказательство.
Принцесса Каролина продолжала размышлять о том, стоит ли ей прививать двух младших дочерей. Проведенные опыты не до конца убедили ее. Чтобы проверить действенность процедуры именно применительно к детям, она заплатила за еще одно клиническое испытание – на представителях группы, чьи тела, по сути, рассматривались как собственность государства: для эксперимента отобрали шесть юных сирот, содержавшихся в вестминстерском приходе Святого Иакова. Эти дети тоже успешно оправились после прививки, и
С благословения их деда Георга I и с разрешения парламента 11-летней принцессе Амелии и 9-летней принцессе Каролине наконец сделали прививку в апреле 1722 г. Процедуру осуществил королевский хирург Клод Амиан. Ему ассистировал Мейтленд под общим надзором Слоуна[48]. Здоровье девочек, как и в случае подопытных узников и сирот, вскоре восстановилось. Принц и принцесса Уэльские стали активно показывать их при дворе, где дети исполняли специально поставленные танцы, призванные продемонстрировать их цветущее здоровье[49]. Подобно Мэри Уортли-Монтегю (а через несколько десятилетий – и российской императрице Екатерине II), Каролина Ансбахская сознавала, что одних лишь научных фактов зачастую недостаточно для того, чтобы устранить сомнения в пользе прививок. Здесь играют важнейшую роль и другие соображения: связи между людьми, сила личного примера.
Члены королевского семейства, принадлежащего к Ганноверской династии, стали ярыми сторонниками и пропагандистами прививок против оспы и оставались таковыми на протяжении всего XVIII столетия. Георг I отправил Мейтленда в Ганновер, для того чтобы тот сделал прививку Фридриху, внуку короля. Кроме того, монарх написал своей дочери Софии Доротее, королеве Пруссии, рекомендуя эту процедуру[50].
Принцесса Каролина и будущий король Георг II продолжали прививать свою растущую семью. Позже Георг III и королева Шарлотта привили всех своих пятнадцать детей. Два их сына все же умерли, но монаршая чета продолжала неуклонно поддерживать прививочный метод, поощряя его распространение и за границей посредством английских врачей, таких как Томас Димсдейл.
Однако по мере того как принц и принцесса Уэльские все больше пропагандировали это революционное достижение медицины, уже набирало силу антипрививочное движение. Семейства, входящие в элиту, требовали прививок, и врачи спешили удовлетворить их запросы. Из-за этой спешки произошли две трагедии, о которых весьма широко сообщалось: четырехлетний сын одного английского графа, привитый Мейтлендом, умер вскоре после процедуры, а лакей, служивший в Хартфорде, скончался после того, как подхватил оспу от привитого ребенка, проживавшего в доме. Первый случай показывал, что сама процедура сопряжена с некоторым риском, второй же выявлял неприятную истину: привитые пациенты во время восстановления могут (несмотря на то, что они привиты) заражать окружающих натуральной оспой.
Уильям Вагстафф, врач больницы Святого Варфоломея и член Королевского научного общества, подчеркивал опасность случайного заражения в пространном открытом письме, опубликованном всего через несколько недель после завершения королевского эксперимента[51]. Как утверждал Вагстафф, привить пациента – это все равно что сознательно поджечь дом и из-за этого обратить в пепел всю округу, даже если первый дом в результате уцелеет. «Когда же не только привитые, но и заразившиеся от них умирают от сего недуга, всякому родителю пора задуматься над тем, что он делает, прививателю же нелишне осознать, что он в ответе за все последствия», – кипятился он.
Подобно всем своим современникам-медикам, он пытался осмыслить новую методику в понятиях классической гуморальной теории и предупреждал, что вещество из пустул, вводимое в кровь пациентов, невозможно должным образом вывести через кожу, а кроме того, заявлял, что до сих пор неизвестно, как рассчитывать дозу, необходимую для каждого конкретного пациента. Он подчеркивал, что «сей эксперимент все отдает на волю неопределенности» и не гарантирует, что иммунитет, который при этом якобы достигается, будет постоянным.
Как писал Вагстафф, врачи не должны слишком торопиться в своем одобрении практики, недостаточно подкрепленной рациональными доводами или фактами. Язвительно намекая на царственных родителей, становящихся законодателями светских обычаев, он отмечал, что «мода на прививку от оспы покамест торжествует, проникнув даже в самые блестящие семейства». Мэри Уортли-Монтегю догадалась ухватиться за мудрость турецких старух и начать распространять ее, но доктор Вагстафф, обуреваемый предрассудками, отвергал прививки как раз из-за того, что они происходят с Востока, где средоточием их применения являются женщины, а не мужчины. Он возмущенно писал: «Потомки, вероятно, едва ли сумеют поверить, что эксперимент, практикуемый лишь немногими несведущими женщинами из безграмотного народа, не склонного к размышлению, внезапно и притом на основании лишь шаткого опыта будет перенят одной из просвещеннейших стран мира и найдет себе путь даже в королевский дворец».
Еще один критик прививок, хирург Легард Спархем, клеймил их как «один из скандалов нашего времени», сравнимых с финансовым пузырем Компании Южных морей – печально знаменитым кризисом, причинами которого стали людская жадность и жульническое манипулирование рынком ценных бумаг[52]. Спархем, полагавший, что прививочный процесс вводит в кровоток «яд» и порождает опасно острую форму оспы, одним из первых высказал фундаментальное возражение, которое будут всегда выдвигать против классического прививочного метода и его преемницы вакцинации: зачем человеку сознательно подвергать свое здоровье непосредственному риску, чтобы противодействовать риску будущему, которого он, быть может, избегнет?
По словам Спархема, это как если бы человек, страдающий зубной болью, советовал другу вырвать здоровый зуб просто на всякий случай (вдруг тот когда-нибудь заболит) или как если бы солдат просил товарища пристрелить его, чтобы подготовить к возможной гибели в сражении. Он писал: «Легковерных бедняг, находящихся во вполне здоровом и благополучном состоянии, некоторые корыстные хитрецы искусными уловками убеждают переменить здоровое состояние на болезненное; променять ожидание возможной будущей болезни на неминуемую болезнь уже сегодня, под предлогом безопасности в грядущем».
Спархем вообще предпочитал не обходиться простыми фразами там, где можно было использовать цветистые. Помимо всего прочего он стал одним из первых критиков, описывавших прививку в понятиях «вероятности», «случая», – в более жесткой форме эта идея позже заняла центральное место в продвижении новой методики. С тяжеловесной иронией хирург писал: «Ведь всем известно, что природные склонности человека побуждают его безо всякой необходимости бросать жребий, рискуя собственной жизнью, ибо есть возможность случайно уцелеть. Сие достойно величайшего восхищения». В заключение он отпустил одно из первых в истории медицины язвительных замечаний в адрес врачей-первопроходцев, ответственных за прививки: «Мы пребываем в отчаянном положении, и эти господа, эти новые хирурги, любезно снабжают нас средствами для отправки на тот свет».
Скептически настроенные медики-практики с их трактатами и брошюрами были не единственной группой, противостоявшей новомодной процедуре. Против нее выступали и некоторые представители духовенства, утверждавшие, что она бросает вызов воле Божьей. С амвона церкви Святого Андрея в лондонском Холборне преподобный Эдвард Мэсси клеймил прививки как греховную, дьявольскую практику, заявляя, что сам Сатана был первым прививателем, ибо именно он, как описано в Библии, терзал Иова чумными бубонами[53]. Господь насылает недуг «либо для испытания нашей веры, либо в наказание за наши грехи», утверждал проповедник, а значит, предотвращение заболеваний – вмешательство в божественный замысел. Если человек перестанет бояться небесного отмщения, страшно подумать, каким грехам он может предаться.
Мэсси настаивал: стремясь управлять болезнями, врачи, по сути, пытаются брать на себя роль Бога. Он писал: «Я не усовещусь наречь это деяниями дьявольскими, кои вершат те, кто тщится взять на себя власть, не основанную на законах природы или религии, пытаясь изгнать Провидение из мира и способствуя распространению порока и безнравственности».
Нападки на эффективность и нравственность прививок вызвали немедленную ответную реакцию со стороны тех, кто поддерживал новый метод. Джон Арбутнот, шотландский врач, математик и сатирик, ринулся на защиту прививок, выдав разгромное опровержение (по пунктам) тезисов Вудворда и Мэсси, которое тут же принялись обсуждать в кофейнях и трактирах Лондона[54]. В своем памфлете, опубликованном в сентябре 1722 г., он беспощадно обвинил обоих оппонентов в предубежденности и заявил, что антипрививочники (возможно, это было первым письменным употреблением данного термина, обозначающего предшественников современных антиваксеров) придерживаются «непостоянных и вечно меняющихся» мнений и потому очертя голову дискредитировали новую методику.
Арбутнот противодействовал им с помощью цифр: опираясь на «Лондонские ведомости смертности», он рассчитал, что от натуральной оспы умирает каждый десятый заразившийся, тогда как от прививки (по его оценкам) – лишь каждый сотый из привитых. Этот довод заложил основы важного принципа научного сравнения, однако Арбутнот не привел конкретных данных, которые подтверждали бы справедливость его оценки.
Как утверждал Арбутнот, прививка дает пациентам значительно более высокий шанс пережить оспу, чем если бы они заразились ею естественным путем, ибо, перед тем как подвергнуться прививке, можно выбрать оптимальные для нее обстоятельства: благоприятное время года; период, когда гуморы тела сбалансированны и находятся в «умеренном и прохладном состоянии»; возможность подготовиться к процедуре с помощью скромной диеты, без всяких «пьяных разгулов». Саму процедуру он рассматривал не как средство избежать оспы или отпугнуть ее, а скорее как метод, позволяющий человеку пройти через мягкую форму заболевания как можно более безопасно, с максимальным уровнем подготовки и контроля.
В ответ на жалобы Вудворда, что искусственно вызывать болезнь неправильно, Арбутнот замечал, что при многих стандартных медицинских процедурах (введении слабительного или рвотного, кровопускании, ампутации) врачи сами запускают естественный процесс – не только как средство исцеления, но и как средство профилактики. И потом, как можно совершить хоть какое-то медицинское открытие без экспериментирования? «Во всех этих материях человек обыкновенно руководствуется здравым смыслом и силою вероятия; ни в каких делах человеческих невозможна совершеннейшая определенность».
Еще быстрее он разделался с доводами преподобного Мэсси, который, похоже, «отринул божественное» и стал играть в доктора. Церковник не представил никаких доказательств, что порождение болезни ради благих целей не угодно Господу, к тому же (учитывая, что всякий, кто пока не заболел оспой, несет в себе «семена» этого потенциально летального недуга) долг врача – делать все, что с наибольшей вероятностью спасет пациента от опасности. Точно так же и само предпочтение прививки не является признаком недостаточной веры в Бога со стороны пациента. Как писал Арбутнот, если кто-то выпрыгнул из окна, опасаясь пожара, «это, вне всякого сомнения, нельзя счесть проявлением недоверия к Провидению, даже если он совершил сие еще до того, как к нему всерьез подступила опасность»: в конце концов, не исключено, что Господь в будущем все равно спасет его от огня независимо от его действий.
Уже в первые месяцы после монаршей прививки в общественной мысли Британии пролегли четкие рубежи. Началась ожесточенная «война брошюр»: сторонники и противники новой методики находили и громко оглашали аргументы, которые будут еще долго задействоваться – не только в XVIII в., но и позже. Появление прививки от оспы, первой в мире медицинской профилактической процедуры, уже успело пошатнуть устоявшиеся представления и резко разделить мнения.
Пока в обществе бушевали споры, недуг продолжал свирепствовать. Его жертвами стало невиданное множество людей.
Новость о медицинском достижении, ставшем настоящей революцией в науке, просачивалась из британской столицы через газеты и брошюры, однако у нас нет свидетельств того, что это как-либо изменило практику Джона Димсдейла, совершавшего обходы домов в Эссексе (рядом с ним обучался докторскому ремеслу его юный сын Томас). Он продолжал лечить жертв оспы, как и других своих больных, с помощью методик традиционной гуморальной медицины, полагаясь на кровопускание, слабительные и рвотные, дабы восстановить равновесие в организме и изгнать недуг.
В 1730 г. в возрасте 55 лет Джон Димсдейл скончался. Практику унаследовал Роберт, старший из его сыновей, доживших до того времени. Восемнадцатилетнего Томаса отправили в Лондон завершать обучение медицине. В отличие от деда, сидевшего в тюрьме за «врачевание без лицензии», и от отца Томас имел возможность осваивать профессию хирурга в условиях больницы Святого Фомы в Саутуарке. В начале XVIII в. это заведение существенно расширялось, а кроме того, само медицинское обучение в нем подверглось заметной формализации: на смену неорганизованному процессу, когда студенты обучались на хирургов бессистемно, пришли строгие правила, контролировавшие поступление и ограничивавшие число обучающихся у каждого практикующего врача. Кроме того, появилась возможность посещать лекции и занятия по вскрытию, которые проводили видные специалисты, работавшие в больнице.
Как позже писал Томас, он проходил обучение у «м-ра Джошуа Симондса, весьма сведущего анатома, в ту пору подвизавшегося в качестве одного из хирургов в больнице Святого Фомы и читавшего лекции по анатомии в тамошнем анатомическом театре; вскоре после того, как я стал у него обучаться, он избран был анатомическим демонстратором хирургического зала»[55]. Анатомия была наиболее престижным курсом в этой больнице; обучавшиеся ей получали лучшие практические навыки. Студенты набивались в зал, чтобы посмотреть, как светила медицины умело вскрывают трупы. Когда Симондс умер, юный доктор-квакер записался на дальнейшее обучение к его преемнику и к трем врачам «почтенной репутации, чью практику я ежедневно имел счастье посещать». Все это сильно отличалось от домашних визитов к больным Тейдон-Гарнона. Томас проходил обучение практическому врачебному делу в профессиональной среде, у лучших из лучших.
Но во время обучения Томаса семью Димсдейл потрясла трагедия – увы, слишком типичная для того времени. Сюзанна, старшая сестра Томаса, вышедшая замуж и проживавшая в Хартфордшире, в 24 года умерла от оспы и преждевременных родов. «Мое дорогое дитя… покинуло сей мир 20 февраля 1732 г. от оспы и ожидания разрешения от бремени, а новорожденный сын ее умер спустя несколько дней после нее и погребен был в ее могиле в Бишопс-Стортфорде», – писала в дневнике ее мать[56]. Итак, подобно Мэри Уортли-Монтегю Томас вошел в число тех, кто потерял брата или сестру из-за «пятнистого чудовища». Стремление дать сдачи смертельному недугу до конца жизни имело для него и личный характер.
Через два года его обучение завершилось, и в возрасте всего 22 лет Томас обзавелся собственной хирургической практикой. В то время это был молодой человек приятной наружности, с открытым и серьезным лицом и ямочкой на подбородке. Он начал карьеру не в Эссексе, а в Хартфорде, где унаследовал недвижимость и медицинскую практику от сэра Джона Димсдейла, бездетного кузена своего отца. Следуя квакерской традиции, Друзья, проживавшие в предыдущем месте богослужения новоприбывшего, составили рукописное рекомендательное свидетельство для хартфордского собрания квакерского общества за подписью шести свидетелей. Документ датирован 29 мая 1734 г. В нем сообщается, в частности, что
…во время жительства среди нас разговор его всегда был приличен и никогда не затрагивал никаких персон по части возможного брака, согласно представлению оных же персон. Таким образом, мы рекомендуем его вашему заботливому попечению и руководству, ибо он происходит от достойных родителей. Мы питаем надежду и желание, что он и впредь будет сохранять столь же смиренное состояние, идя по пути Истины[57].
За последующие пять лет молодой хирург неплохо расширил практику, вполне удовлетворяя ожиданиям, налагаемым на него верой, в которую был погружен с рождения. Но в 1739 г. он совершит нечто абсолютно неожиданное, отвратившее его (по крайней мере, на время) от пуританских Друзей. Он женится на «посторонней».
Доктор Джеймс Джурин, секретарь Королевского научного общества
2. Смертельная лотерея
Билет выпадает всякому, и каждый год многие принуждены вытянуть Смерть.
Солнечный свет щедро лился в стрельчатые окна лондонской церкви Сент-Бенет-Полс-Уорф, где Томас Димсдейл венчался с Мэри Брэсси, единственной дочерью члена парламента от Хартфорда. Было 13 июля 1739 г. Церковь, выстроенная по проекту знаменитого Кристофера Рена из кирпича цвета бычьей крови и портлендского известняка, стоит ровно посередине между берегом Темзы и прославленным шедевром Рена – собором Святого Павла в самом сердце британской столицы. В храме новобрачные произнесли свои обеты перед англиканским священником, явно бросая вызов традиционному для квакеров отказу от священства в пользу «внутреннего света», сияющего внутри каждого человека. Брак занесли в приходскую книгу, а Друзья в своих, как всегда, весьма скрупулезных записях не преминули отметить, что они осуждают Томаса за выбор жены, не принадлежащей к их сообществу, и что они предпринимали усилия, чтобы он одумался и раскаялся.
С социальной точки зрения этот брак был вполне приемлемым – и даже выгодным – для амбициозного молодого хирурга. Натаниэль Брэсси, отец Мэри, банкир и политик, был сыном богатого банкира-квакера, хотя сам и не принадлежал к числу Друзей; ее мать Бития была дочерью сэра Джона Фрайера, баронета, купца и видного прихожанина пресвитерианской церкви. Однако квакерам Хартфорда брак с «посторонней» виделся «неблагопристойной практикой», которая бросает вызов чистоте их религиозного сообщества и на которую нельзя закрывать глаза. Двум местным членам Общества Друзей, Джону Прайору и Томасу Граббу, поручили нанести визит Томасу и в домашней обстановке «попытаться воззвать к его благоразумию», дабы он осознал свой проступок[59]. Они послушно посетили его, однако в записях Хартфордского собрания указано: хотя он был готов вежливо выслушать их, усилия посетителей не увенчались успехом. «По-видимому, в настоящее время он не расположен услышать Истину», – отмечается в этих записях. «Отступнику» был нанесен еще один визит, но и он оказался неудачным. Впрочем, настойчивые Друзья решили, «проявляя… известную снисходительность к нему», дать ему еще один шанс признать свой проступок.
В ходе третьего визита, уже в 1741 г., Томас известил Прайора и Грабба, что ему больше нечего предложить собранию, и члены сообщества в конце концов оставили надежду «образумить его и добиться, чтобы он признал вышеописанный проступок». Против доктора было составлено особое свидетельство, где указывалось, что он женился на человеке, «не принадлежащем к нашему религиозному Обществу, вопреки Доброму Порядку и дисциплине, утвердившимся между Друзьями», к тому же остался глух к неоднократным увещеваниям, призывавшим его принести извинения. Собрание сочло его деяния «несогласными с той Истиной, которую он открыто исповедовал вместе с нами как с людским сообществом» и провозгласило: «Мы не можем придерживаться единства с ним как с членом нашего Религиозного Общества, пока он не проникнется искренней скорбью касательно вышесказанного проступка». Свидетельство зачитали вслух, а в 1742 г. доставили Томасу. Молодой человек, воспитывавшийся как ревностный квакер, имевший происхождение, которое уходило к самым истокам общества, теперь был «отрешен» от нее (характерный квакерский термин).
Чтобы бросить вызов догматам своего религиозного сообщества, проживающего в маленьком ярмарочном городке, от Томаса Димсдейла требовались нешуточная храбрость и известное упрямство: он наверняка понимал, что тем самым, скорее всего, навлечет на себя и неодобрение собственной семьи. Однако после того, как он путем кропотливых умозаключений приходил к какому-то выводу, он не склонен был менять свое мнение. Он любил Мэри Брэсси и, коль скоро женитьба на ней требовала от него предстать перед священником, готов был смириться с последствиями – и, быть может, даже приветствовать их. «Отрешение» позволило ему уйти от строгих ограничений Общества Друзей, дало ему возможность спокойно следовать своим медицинским целям и накапливать богатство (он ценил деньги больше, чем сам готов был себе признаться).
Новобрачные не могли предвидеть, что жертва Томаса купит им лишь краткие несколько лет счастья. В феврале 1744 г., меньше чем через пять лет бездетного брака, Мэри умерла. Томас пришел в отчаяние. Овдовев в 32 года, чувствуя себя совершенно потерянным без женщины, ради которой он оставил свою веру, Томас обратился за советом к другу-квакеру – доктору Джону Фозергиллу, талантливому врачу, уроженцу Йоркшира, начавшему обучение в больнице Святого Фомы, как раз когда Томас завершал там собственные штудии. Фозергилл уже тогда являлся влиятельной фигурой в медицинских и квакерских кругах Лондона, и его покровительство впоследствии перевернуло жизнь Томаса. Он практично предложил другу отвлечься, убеждая безутешного молодого вдовца присоединиться к своей кампании по сбору средств для английской армии, сражающейся с якобитами – шотландскими мятежниками, стремившимися свергнуть короля Георга II, принадлежавшего к Ганноверской династии, и вновь отдать британский престол католикам Стюартам[60].
Основная часть британских войск завязла на континенте (в континентальной Европе шла нескончаемая война), и шотландцы под предводительством Молодого Претендента – принца Карла Эдварда Стюарта сумели в конце 1745 г. пробиться на юг, в Англию, достигнув Дерби в ходе марша на столицу. Для защиты королевской стороны спешно формировались добровольческие части, однако скудные припасы и слишком легкая одежда мешали им сражаться в условиях необычно суровой зимы. Пацифистские принципы квакеров запрещали им воевать за свою страну или финансировать закупку оружия, поэтому они решили вместо этого собирать деньги на то, чтобы обеспечить каждого солдата (за короля билось около 10 000 человек) двубортным шерстяным камзолом и брюками[61]. Это было практическое дело, на которое Томас мог с чистой совестью жертвовать средства.
Неподходящее обмундирование оказалось не единственной проблемой, терзавшей английские войска, пока те пытались остановить продвижение «красавчика принца Чарли» и его мятежников-якобитов, – серьезные опасения вызывала нехватка врачей и хирургов, которые могли бы лечить больных и раненых бойцов. Томасу наконец выпал шанс не только оказывать благотворительную денежную поддержку, но и помогать в качестве специалиста. Обязанности более не удерживали его в Хартфорде. По-прежнему скорбя об умершей жене, «совершенно отойдя от дел», он снова обратился за советом к Фозергиллу и вызвался бесплатно поработать армейским врачом в английских войсках[62]. Он отправился на север, чтобы присоединиться к королевской армии под командованием принца Уильяма Августа, герцога Камберлендского, в ланкаширском Престоне. Оттуда он вместе с войсками двинулся к Карлайлу. Гарнизон Карлайла сдался, когда шотландцы ретировались на другую сторону шотландско-английской границы.
С облегчением осознав, что теперь он «нашел себе истинно полезное занятие», Томас вернулся домой в Хартфорд, где его встретило новое и неожиданное счастье. В июне 1746 г., всего через два месяца после того, как якобитскую армию в сражении при Каллодене жестоко и окончательно разбили британские силы, он женился второй раз, снова выбрав себе жену, не принадлежащую к его собственному религиозному сообществу. Он обменялся брачными обетами с Энн Айлс, кузиной его первой жены, в часовне больницы Аска в лондонском Хокстоне – довольно красивого здания с колоннами, принадлежавшего Почтенной компании галантерейщиков (одной из самых старых купеческих гильдий столицы). Томас Димсдейл, квакер и чужак, ныне стал человеком, принятым в хорошем лондонском обществе. Энн, родившаяся в деревне Роксфорд неподалеку от Хартфорда, имела 9000 фунтов приданого – сумму столь значительную по тем временам, что ее семья даже составила брачный договор, описывавший, что должно произойти с этими средствами, если брак обернется не так, как намечалось.
После периода траура, проведенного в добровольном изгнании из местного квакерского сообщества, Томас распрощался с одиночеством. Несмотря на настороженное отношение родителей жены, его второй брак продлится более 32 лет. У супругов родилось семеро детей, переживших младенчество. После смерти Энн Томас писал: «Мы оба полагали наш союз самым счастливым, какой только может быть». Он объяснил это «приязненною и покорною натурою» жены и «ее нежною заботою»: «Я всем сердцем отдаю себе отчет, что у меня имелись недостатки, однако любовь моя была весьма велика»[63]. Кроме того, он обеспечил себе финансовую безопасность, что уняло тревогу о деньгах, вечно снедавшую его даже во времена профессионального процветания. От бедности и тюрьмы его отделяло всего два поколения, к тому же Томас родился диссентером, но он знал, что деньги закрепляют за ним высокое положение в мире. Состояние Энн прибавилось к немалому наследству, которое он получил от отцовского кузена Джона Димсдейла. Более того, это наследство еще больше увеличилось после того, как в 1745 г. скончалась кавалерственная дама Сюзанна Димсдейл{8}, вдова Джона. Завещание Сюзанны, где упоминаются «все мои экипажи, коляски, дилижансы, лошади, предметы сельского хозяйства, скот», отражает не только транспортные условия того времени – оно показывает, что преуспевающий английский врач, такой как Джон Димсдейл, мог в то время нажить неплохое состояние[64].
За какие-то несколько лет Томас узнал и любовь, и потери; он дважды продемонстрировал готовность следовать зову сердца и разума наперекор своему добродетельному, но налагающему слишком строгие ограничения религиозному сообществу. Он обзавелся успешной медицинской практикой, но готов был отказаться от комфортной жизни в ярмарочном городке ради того, чтобы лечить больных и раненых в ходе нелегкого зимнего конфликта. Сохраняя квакерский пацифизм, он тем не менее стал непосредственным свидетелем реалий войны и той политики, которая за ней стоит. Кроме того, примерно в это же время Томас начал применять в своей практике новую процедуру, которая стала настолько важным прорывом в медицине, что он тут же воспылал надеждой на ее повсеместное распространение. Речь идет о прививании оспы.
К тому времени, когда Томас Димсдейл начал прививать пациентов в Хартфорде и за его пределами, яростная «война брошюр» в Британии, связанная с этим методом, сменилась широким его одобрением – во всяком случае, в медицинских кругах. Шум вокруг кампании, проведенной Мэри Уортли-Монтегю, и последующего королевского эксперимента породил острый интерес к проблеме профилактического лечения и ожесточенные дискуссии по ее поводу, однако сами по себе примеры высокопоставленных особ не помогли урегулировать этот вопрос. Истории о принцессах, ворах и сиротах уступили место статистике, сыгравшей важнейшую роль в принятии обществом прививочного метода.
Вскоре после того, как в августе 1721 г. были привиты узники Ньюгейтской тюрьмы, газетные сообщения об этом опыте дошли до Томаса Неттлтона, врача, получившего образование в прогрессивном Утрехтском университете и работавшего теперь в Галифаксе (в своем родном Западном райдинге Йоркшира{9}), известном производством шерсти. Эпидемия оспы вовсю бушевала в этом городке и в окрестных деревушках, прячущихся среди холмов. Недуг без разбора уносил и детей, и взрослых. Неттлтон часто посещал безнадежно больных, «случаи коих были столь ужасны, что не позволяли дать им никакого облегчения», и это побудило его принять радикальное решение – лично испытать новую методику, «которая обещает благополучно провести множество лиц через сие жестокое поветрие с немалою легкостию и весьма безопасно»[65].
Используя в качестве инструкции описания прививок в Турции, опубликованные за несколько лет до этого в журнале Королевского научного общества, он произвел по одному надрезу на руке и противолежащей ноге своего первого пациента и внес туда по две-три капли гноя, взятые у больного оспой. К его полному восторгу, процедура сработала, «превзойдя все ожидания». Испытуемый пациент оправился после прививки, и Неттлтон привил свыше 40 местных жителей, используя собственную импровизированную методику. Никто не умер; серьезных побочных эффектов было мало. На каждом шагу он встречал зримые подтверждения свирепости натуральной оспы. Так, он отмечал, что привил девочку «из семьи, где перед сим одного за другим похоронили трех детей, скончавшихся от оспы».
Поделиться книгой: