Поплачь о нем, пока он живой

Дунгром быстро взглянул на Бьёрна. Тот кивнул.

— Как скажешь, княжна…

…Замелькали в бешеном темпе кусты, растущие у обочины дороги, да нижние ветки деревьев, только успевай уворачиваться! Бьёрн один раз не успел — тонкая ветка хлестнула его по здоровой половине лица, оставив кровавую отметину. Он процедил что-то явно бранное сквозь зубы, но не остановился. Его лошадь шла корпус в корпус с конем Любавы, а вот Гилрэд поотстал.

"Молодец, молодец, Гром… — шептала Любава, крепко прижавшись к шее коня и зорко наблюдая за дорогой впереди. Гром отлично знал местность, знал, куда и как бежать, знал, как рассчитать силы — ведь они чуть ли не каждый день носились здесь как угорелые. Любава правила к роднику, бившему недалеко от её любимого места в лесу — Скалы Предков. Уж увидев ее, Бьёрн точно не останется равнодушен. — Молодец, Гром… Ты у меня самый лучший…"

Ей так и не удалось хоть на несколько сантиметров уйти вперед: лошадь Бьёрна явно не собиралась отдавать первенство Грому, да и Бьёрн столь же не горел желанием оставаться позади. Они так и пришли к импровизированной финальной черте — бок о бок, копыто к копыту, ноздря в ноздрю. Наконец Любава натянула поводья, Гром остановился, а Бьёрн на полном скаку пролетел дальше.

— Бьёрн, стой! Там обрыв! — крикнула как могла громко Любава, приподнявшись в стремени.

Он успел натянуть поводья лишь в самый последний момент. Лошадь негодующе заржала и встала на дыбы, пританцовывая на задних ногах. Наконец Бьёрну удалось её успокоить. Он развернулся и поскакал к Любаве.

— А раньше нельзя было предупредить?! — набросился он на девушку. — Неужели это так сложно?!.. Да, Смолка, успокойся же ты!!

Бьёрн вовремя дернул за узду и зубы кобылы щелкнули в каком-то миллиметре от уха Грома. Кобыла обиженно фыркнула и отвернулась в другую сторону, мол, больно надо! Любава же ничего не ответила, гордо сверкнула глазами, спрыгнула с коня и подвела его к ручью, мимоходом шепнув — столь же обиженно, как только что отвернулась кобыла: "Смотреть внимательней надо, когда в незнакомом лесу едешь, наблюдать за тем, кто его знает". Впрочем, она чувствовала, что не всецело права, и от этого становилось ещё обиднее. Она присела рядом с конем, зачерпнула в пригоршню холодной чистой, невероятно вкусной воды и с удовольствием напилась. Улыбнулась и озорно глянула на стоявшего невдалеке Бьёрна.

— Хочу я тебе место одно показать, — произнесла она, прищурившись. — Пока Гилрэд не прискакал.

Угрюмый недовольно скривил губы.

— Ну? Да, и у меня к тебе будет одна просьба, — Бьёрн тоже подвел лошадь к ручью, подальше от Любавиного Грома. — Поставь своего коня в стойло подальше от моей кобылы. Мне нужна боевая лошадь, а не кормящая мать.

Смолка в ответ зло фыркнула в воду а Гром поднял голову и недобро посмотрел на Бьёрна. Любава перехватила этот взгляд, поднялась и успокаивающе погладила его по боку. Зеленые глаза её полыхнули.

— Если будешь так продолжать, Бьёрн, — тихо сказала она, — тебя не только лошадь слушаться перестанет.

— А ты больно умная, я смотрю! — огрызнулся он. — Тебе что за забота? Попросили — выполняй, пожалуйста! А все домыслы оставь при себе, мне они без надобности.

— Да уж на разум не жалуюсь! — Любава сдвинула брови, взяла коня под узду. И вот его она собиралась отвести на самое заветное место во всем лесу?! Не бывать этому! — В отличие от некоторых! Кобыла-то твоя живая, не машина бесчувственная, не механизм боевой, неужели не ясно? А впрочем, твое дело. Мой Гром будет стоять в своем стойле, твою кобылу на прежнее место поставим, куда батюшка велел. В конце концов, хозяйка здесь я.

Она отвернулась, показывая, что разговор окончен, мягко прошептала что-то ласковое и успокаивающее Грому, несильно привязала его к удобному выступу и, одарив Бьёрна таким взглядом, что ему бы впору было превратиться в кучку пепла, ушла на Скалу Предков одна.

Угрюмый вернул ей взгляд, похлопал лошадь по холке и, пригрозив: "Не лезь к коню, а то привяжу", уселся под дерево и стал дожидаться Гилрэда.

Едва Любаву скрыли ветки деревьев и кустарников, едва чаща сомкнулась за ней и спрятала от посторонних глаз, как девушка прижала ладони к лицу, всхлипнула и бросилась бежать, не замечая хлеставших ветвей. Она добежала до огромной, покрытой мхом и плющом скалы, прижалась к ней, упала на колени, захлебываясь в слезах и горе. Мысли, мысли — не слова выливались у нее; она просила защиты и помощи, просила спасти… Любава как будто выпала из реальности, забылась, ушла от всех проблем. Она бы могла просидеть здесь, наверное, вечность, но вдруг услышала какой-то странный звук и оглянулась.

Над ней стоял и смотрел умными и жалобными глазами Гром.

— Гром? — Любава удивилась: как он её здесь нашел? И как отвязался? Она улыбнулась. — Сбежал?

Гром покачал головой. Любава встала на ноги, вытерла слезы. "Погублена жизнь", — обреченно подумала она, села на коня и поехала обратно.

…Гилрэд появился на поляне, ведя своего коня в поводу.

— Ногу повредил, — с хитрой улыбкой объяснил он.

Бьёрн оглядел совершенно здорового коня и посоветовал:

— Да пошел ты!

Подозвал Смолку, рывком вскочил в седло и помчался прочь. Ему тоже не нравилась эта затея со свадьбой, но теперь отступать было уже некуда…

— А где княжна? — потерянно спросил Гилрэд, но тут за его спиной зашуршали кусты, и он резко развернулся, хватаясь за меч.

Любава удивленно вскинула брови и улыбнулась, глядя с коня на выдохнувшего с облегчением Гилрэда.

— Ого, на меня да с мечом? — озорно воскликнула она.

— Прости, княжна, не признал… — смутился парень, убирая оружие. — Привычка на каждый шорох подозрительный за меч хвататься…

— Вояки, — снова улыбнулась Любава, подождала, пока Гилрэд вскочит на своего коня, и они вместе поехали в сторону терема. Долгое время Любава молчала, слушая бесконечный говор Гилрэда, а потом, лукаво взглянув на него, спросила: — Скажи, Гилрэд, только по правде да по совести: что тебе Бьёрн обо мне говорит, когда вы вдвоем или на своем языке о чем-то толкуете, мне неизвестном?

Парень осекся и покраснел.

— Ничего интересного, княжна… — пробормотал он.

Любава глянула на него таким взглядом, который покорял даже непробиваемого Горыню, и вкрадчиво сказала:

— Лукавишь, Гилрэд… А по совести — по чести не скажешь ли? Бьёрн не узнает ничего.

— Не гоже, княжна, — опуская глаза, вздохнул тот. — Одно только скажу, что он, как и ты, я же вижу, свадьбы не жаждет, да и на язык остер…

— Обрадовал, — тоже вздохнула Любава. — Вижу, знаю, что не нужна я ему… Но замуж идти, толком не ведая, что о тебе твой суженый думает, — не слишком приятно, Гилрэд…

— Он острит все время, — понурился парень. — А что на уме у него, даже я не ведаю, друг его единственный… Он скрытный очень, недоверчивый… На то свои причины у него есть, не просто так все…

Любава не стала спрашивать, что это за причины: понимала, что ответа не дождется. Вздохнула. Жить одной семьей с Бьёрном, не зная о нем практически ничего, её отнюдь не радовало. Уж не говоря о том, что её вообще не радовала приближающаяся свадьба…

Весь оставшийся день Любава провела в своих покоях, выходя только чтобы поесть. Князь то и дело пытался её оттуда вытащить — видимо, хотел её снова столкнуть с Бьёрном, чтобы они хоть немного сблизились, но Любава не давалась и сидела у себя, заканчивая когда-то давно начатую вышивку. Но мысли её блуждали очень далеко от вышивания, и даже свою традиционную любимую песню она пела невнимательно, забывая слова и порядок куплетов. Наконец наступил долгожданный вечер, все затихло, все разошлись по своим покоям. И только Любава, встав среди ночи, тихим призраком прокралась вниз, во двор, а оттуда — в конюшню. Уходя, она давилась от смеха, представляя себе лицо Бьёрна, когда он увидит Смолку и Грома, стоявших в соседних стойлах…

— …Я не знаю, дяденька!!! Клянусь богами, не знаю!!!

— А кто должен знать?! Я, что ли?!

Кнут просвистел на этот раз не впустую, и мальчишка-конюх, взвыв от боли, попытался удрать от взбешенного Бьёрна, но кнут обвился вокруг его ноги и повалил на землю.

— Я, что ли, должен знать, кто лошадей по ночам переставляет?! Тем более, по-моему, ясно было сказано, к моей лошади никого не ставить!!!

— Ты что себе позволяешь!!! — крик остановил очередной замах кнута. Зеленые глаза обожгли адским пламенем, тонкие губы твердо сказали: — Бить некого?! На слабых отыгрываешься?! Не тронь, я сказала!!!

Мальчишка-конюх отполз к ногам Любавы и спрятался за нее. Кнут вновь свистнул в воздухе, но обвился не вокруг парнишки, а хлестнул по подставленной руке, натянулся, схваченный твердыми пальцами. Любава закусила губу от боли, зажмурилась, но тут же раскрыла глаза и твердо посмотрела на Бьёрна.

— Коли бьешь, так имей смелость бить того, кто может ответить! — крикнула она и с силой дернула кнут на себя. — Меня бей, я коня переставила!

От её рывка Бьёрн даже не шелохнулся, сам дернул так, что девушка, едва не упав, оказалась рядом с ним, со злостью прошипел:

— Что, теперь все будешь мне назло делать, дурой себя выставлять?!

— Сам ты себя дураком выставляешь! — с той же злостью, как змея, прошипела Любава. — Чурбан дубовый, бьешь, не разобравшись! Тоже мне, правитель! Дубина стоеросовая!

С этими словами она выпутала свою руку из кнута, развернулась, по обыкновению, хлестнув Бьёрна волосами по лицу, и подошла к несчастному конюху. Присела перед ним на корточки.

— Прости, что за меня досталось, — улыбнулась она. — Завтра-послезавтра можешь отдыхать, скажи, я велела. Беги.

Парнишка умчался — только ветер свистнул да пятки сверкнули. Любава встала и повернулась к Бьёрну.

— Дура, — сплюнул он, развернулся и пошел прочь, раздраженно отшвырнув кнут сторону.

— Чурка с глазами! — не осталась в долгу Любава и прошмыгнула в конюшню.

…Гилрэд украдкой посмотрел на Бьёрна и снова отвернулся. Вот уж правда не найдется на свете человека, с которым он бы не мог повздорить. Даже со своей невестой… Правда, была бы воля Бьёрна, он бы вообще не женился, да совет настоял… Гилрэд отвёл взгляд от друга (именно сначала друга, а потом уже короля) и посмотрел на дверь, в которую должны были ввести княжну. "Ну, чего же они мешкают? — заволновался парень. — Бьёрн, похоже, сейчас начнёт кипятиться…"

И именно в этот момент, когда Бьёрн уже был готов вспыхнуть как порох, двери открылись и в зал вошла Любава. Бедную девушку было не узнать. Куда подевалась озорная хохотушка, рыжая бестия, боевая и отчаянно гордая девчонка? Она была бледна как снег, зеленые глаза потускнели, словно их задернули пеленой, губы побелели и видимо дрожали. Она шла медленно, еле-еле переставляя ноги; под руки её вели отец и брат, и здесь эта обычная часть церемонии смотрелась так, как будто они её поддерживали, чтобы она не упала. Никто бы не удивился, если бы девушка пришла в таком состоянии на похороны; белый цвет её платья, венок из белых цветов выглядели скорее как траурные для человека, который хоть раз заглянул в её глаза. А в глазах её были — боль, страх и отчаяние, скорбь, ужас и печаль.

Так уж случается, что когда вершатся государственные дела — о людях не думают. И король, соглашаясь на свадьбу в интересах королевства, почему-то никогда не думает о том, что его невеста не желает этой свадьбы с той же силой, что и он сам.

Зазвучал горн, появился священник. Любаву подвели к Бьёрну, и они встали рядом, как велел порядок. Девушка слушала торжественную речь, низко опустив голову; её всю трясло, все сильнее с приближением того места в речи, когда ей нужно было раз и навсегда ответить перед богами — выйдет ли она замуж за Бьёрна. "Как в омут бросили… — колотилось у нее в висках. Она едва слышно всхлипнула, но тут же себя одернула. — Но слез моих он не увидит. Не дождется. Никогда…" Девушка подняла голову и смело посмотрела на священника, уже ожидавшего от нее ответа.

"Коли уж прыгать в омут — так самой, без уговоров, толчков и помощи".

— Да, — звонко ответила она. Повернула голову и посмотрела в глаза Бьёрну. — Я выхожу замуж за Бьёрна и клянусь перед богами быть ему достойной женой и спутницей, хранить ему верность с сегодняшнего дня и до скончания времен.

…А дальше все пошло как в тумане. Любаве будто заложило уши, подернуло пеленой глаза, её оглушило и ослепило — она совершенно перестала воспринимать то, что происходит вокруг. Как сквозь воду она слышала клятву Бьёрна, поздравления; она даже не заметила, как ей надели ритуальный венец, означающий, что теперь она замужняя женщина. Она не заметила ни пира, ни начавшихся тут же сборов — ей предстояло ехать в королевство Бьёрна. Она очнулась только тогда, когда уже перед самым отъездом её обнял брат.

— Ну, счастья тебе да удачи, — произнес он. Любава улыбнулась, но грусть в глазах свела улыбку на нет.

— Счастья мне не будет, а удача не помешает, — сказала она. Похлопала его по плечу, взъерошила густые волосы. — Батюшку слушайся. Горыне от меня привет передай.

— Передам, — послушно кивнул брат и отошел. К Любаве подошел отец, обнял, поцеловал в лоб.

— Не забывай край родной, — сказал он.

— Как же забыть… — прошептала девушка. — Память хуже совести казнит…

Любава прижалась к отцу.

— Ну? — за спиной девушки возник Бьёрн, ведущий в поводу её Грома.

Гилрэд было тронул его за плечо, мол, дай попрощаться нормально, но Бьёрн отмахнулся от него, будто от назойливой мухи.

Любава как будто не услышала, прижалась ещё крепче к груди отца, потом отстранилась и, блеснув глазами, сказала:

— Ну, поеду, буду Родину заслонять, — затем повернулась к Бьёрну и почти прошипела: — А ты не нукай. Не лошадь.

Она забрала у него узду и отвела Грома подальше, о чем-то с ним пошепталась (объясняла, в чем дело и куда они едут, и ещё просила спокойнее относиться к Бьёрну — она прекрасно видела, как конь смотрит на него) и, сев в седло без всякой посторонней помощи, подъехала к Бьёрну.

Он окинул её ненавидящим взглядом, вскочил в седло, посмотрев уже мимо девушки. Она стала для него пустым местом, чем-то совершенно не достойным внимания. Дунгром, видевший эту сцену, только сокрушенно покачал головой…

…"Кончено… Кончено… Кончено… Кончено…" — стучали копыта Грома. Девушка прерывисто вздохнула. Посмотрела на заходящее, уже коснувшееся верхушек деревьев солнце, затем в спину едущего впереди Бьёрна. Закрыла и открыла глаза, смахивая подступающие слезы. "Не нужна я ему теперь… Никому я теперь не нужна… Одна в целом свете… При муже да не замужем…" — эти мысли донимали Любаву, в разных вариациях набрасывались на нее, вызывая уже задавленные слезы, так, что она уже даже устала от жалости к себе. Любава выпрямилась в седле, сузила глаза. "Надо что-то делать. Не годится сидеть сложа руки да себя жалобить и слезу точить. Хватит!" — приказала она себе. Внимательно огляделась вокруг. Бьёрн и его спутники ехали впереди нее, позади — несколько повозок с её приданым, вещами и так далее, рядом с ними — по стражнику с обеих сторон. Завершал кортеж ещё один стражник. "Они вернутся с закатом домой, батюшка приказывал", — припомнила Любава. Ещё были кучера, но их можно было в расчет не брать…

Для чего — не брать? Любава сдвинула брови. Для чего?

"Боги… — подумала девушка, от страха, пробравшего её до глубины души, её сердце заколотилось быстро и неровно, словно задрожало. — Боги… Неужели я решусь…"

Но сегодня — первая ночь… Первая брачная ночь с Бьёрном… На ночь они станут лагерем, и он… "Мама… — подумала и одними губами прошептала Любава. — Нет…" Значит, иного выхода не остается…

Только бежать.

…Дунгром с Гилрэдом о чем-то яро спорили у костра, Бьёрн, пройдя мимо, сердечно посоветовал им заткнуться, но они не вняли, и он, плюнув, ушел в свою палатку. Ругаться он был почему-то не настроен. Остальные обозники только заканчивали ужин, переговаривались, пересмеивались…

Вдруг где-то недалеко послышался топот копыт, что-то лихо пронеслось мимо него в чащу, махнув длинным плащом, и унеслось в лес. Бьёрн оглянулся назад, откуда послышались крики.

— Княжна! — расслышал он чьи-то крики. — Княжна сбежала!

Бьёрн, ругаясь, побежал к своей лошади, плюхнул ей на спину седло, затянул подпругу и вскочил ей на спину.

— Оставайтесь здесь! — крикнул он Гилрэду и поскакал за девушкой.

В лесу было темно, практически ничего не видно, хорошо хоть, деревья росли не слишком близко, лошадь ещё могла развернуться. Бьёрн нагнулся к самой гриве, перемежая ругательства с мольбами: "Лишь бы догнать дуру неразумную, где же таких делают?!.."

Наконец впереди, меж деревьями, замелькало белое платье княжны.

"Ну же, Смолка, давай, ещё чуть-чуть осталось…"

"Гром, ну пожалуйста, ну побыстрее, прошу, скорее!" — шептала Любава, все время подгоняя коня. Гром мчался в незнакомой местности на всех парах, девушка боялась, что он попадет в какую-нибудь канаву в темноте и повредит ногу, поэтому не выжимала из него все силы, давала время оглядеться. Но вдруг сзади она услышала топот копыт и крики, оглянулась — и увидела среди деревьев мчащегося всадника. "Леший бы его побрал… — рыкнула Любава. — Гром, ещё быстрее, ещё!" И конь послушался, ускорил бег до предела. "Я в белом, видна, как на ладони… — с досадой думала девушка. — И лес незнакомый, темный, чужой, не спрячешься… Боги, спасите, укройте, молю…"

"Вот леший! — Бьёрн со злостью скрипнул зубами. — Вожжа, что ли, этому коню под хвост попала?!" Смолка все никак не могла догнать Любавиного Грома, хотя совсем недавно шла с ним вровень без больших усилий. Но догонять с таким отрывом совершенно другое дело…

Они скакали уже довольно долго, бока лошади начали тяжело вздыматься. Бьёрн тихо ругнулся, но все же не остановил Смолку, Гром тоже начал сдавать…

"Ну Смолка, ну пожалуйста…" И, как ни странно, лошадь нашла в себе силы поднажать и все же догнала Грома, пошла с ним корпус в корпус, как недавно. Бьёрн протянул руку и схватил поводья Грома, заставляя коня остановиться, попутно тормозя и Смолку плохо слушающейся правой рукой, но она привычная, поймет…

— Совсем сдурела?! — с искренним интересом поинтересовался он. — Можешь не отнекиваться, я все равно не поверю!!! — и вдруг рявкнул на и так испуганную девушку: — Жить надоело?! Совсем весь ум в косу ушел?! То-то я смотрю, длинная, а ум, видать, наоборот, короткий!!! Чего ты удумала, бестолочь несчастная?! В лесу сгинуть захотела?! Думать сначала надо, а потом делать, али тебя не учили?! Или думать на самом деле нечем?!

Хрясь! Любава воспользовалась моментом, когда они оказались очень близко друг к другу, и влепила ему пощечину, вгоняя слова обратно в глотку. Бьёрн выпустил повод Грома, конь встал на дыбы, и Любава едва удержалась на разъяренном скакуне: Гром чувствовал, что что-то угрожает его хозяйке, и был намерен её защищать.

— Да лучше уж в лесу сгинуть, чем жить с тобой! — выкрикнула девушка, натянула повод. — Дубина бесчувственная! Думаешь, я кукла бездумная, сума, которую можно взять и унести с собой, и она тебе слова не пикнет? Не бывать этому!!!

— Ну конечно, кому нужен криворукий урод со шрамом во все лицо? — с неожиданной горечью хмыкнул Бьёрн, потирая ушибленную щеку, но быстро опомнился и продолжил уже в своей обычной манере: — Хочу тебе рассказать, «душа-девица», о твоем положении в моем замке. Официально ты считаешься моей женой, но мне совершенно наплевать, чем ты будешь заниматься на самом деле. Можешь спать с кем хочешь, хоть с Гилрэдом, детей ему рожать, мне и наследники, и твоя верность и преданность, что собаке пятая нога, ясно? Только чтобы слухов никаких не ходило, а на остальное мне, честно, плевать! Шмоток, украшений тебе вдосталь будет, что ещё?!

— Чурка ты дубовая! — с возмущением крикнула Любава. — Ты думаешь, женщину только шмотки да украшения интересуют? Да что б ты знал! Ты, похоже, женщину настоящую впервые в глаза увидел! — Любава ослабила повод, Гром встал спокойно. Посмотрела на Бьёрна потемневшими глазами. — Ты меня купил, как товар на базаре, вот тебе и дела до меня нет. Так что ж ты погнался-то за мной? Отпусти меня, ведь тебе на меня наплевать! Я и за тридевять земель твоей женой буду, перед богами сочетались! Что до верности, так меня воспитали в чести, и честь свою и клятвы я привыкла хранить и держать.

— И что, женой мне и в самом деле хочешь быть? — Бьёрн сложил руки на груди и рассмеялся. — Я тебя не пойму! То отпусти ее, то верность она хранить будет! А погнался, потому что имя свое позорить не хочу! Что бы обо мне сказали, если бы я жену даже до дома не довез? И не видать мне военного союза с твоим отцом, как своих ушей. Тебе ясно? Я даю тебе свободу, деньги, уважение людей, прошу только не позорить, что тебе ещё надо, что?!

— Истукан ты… — вдруг прошептала Любава и, наклонившись, легла на шею коня. Она вдруг безумно устала, страшно, безумно устала от этого спора, от этой погони, от всего, что произошло за последнее время. Ей захотелось заснуть, просто лечь и заснуть, крепко-крепко, так, чтобы не проснуться больше никогда… — Я перед богами в верности клялась, не перед тобой. Клятву боги держать велят… Свобода, деньги, уважение… Зачем мне это все, зачем, Бьёрн? Тебе не понять… И мне не объяснить… Это надо чувствовать… а ты… не умеешь…

— Ну не умею, и что? — с каким-то ожесточением спросил Бьёрн. — Потому что не всем, как тебе, и любви и радости в достатке было! Не любишь же меня, так зачем на клятве настаиваешь? Я тебя не неволю со мной миловаться! Ты возвращаешься или мне тебя силой тащить придется?!