Вторая жизнь Арсения Коренева

— Уж вы бы, гражданин Пузанов, помолчали. Тоже мне, додумались, в 66 лет на 18-летней студентке скакать!

— Извините, но она совершеннолетняя, — краснея, пролепетал Пузанов.

— Я вообще-то о другом, — укоризненно покачала головой тётка. — Забыли, что у вас сердце слабое⁈

Тут она перевела взгляд на меня, топтавшегося рядом.

— Коренев, давайте за мной.

Мы двинулись по коридору, который заканчивался обычной деревянной дверью, крашеной светлой краской, причём даже местами облупившейся. Надо же, какая реалистичность!

Тётка толкнула дверь:

— Заходите.

Я вошёл, сопровождающая вошла следом. Это был довольно скудно обставленный кабинет, главным предметом мебели оказался массивный стол у дальней стены. Я не сильно разбираюсь в сортах дерева, но здесь, думаю, был использован дуб и, возможно, морёный. За этим-то столом и сидел довольно невзрачный тип в очках с круглой оправой, со своими нарукавниками напоминавший какого-нибудь английского клерка викторианской эпохи. Он ещё и пользовался гусиными перьями — два пера торчали из чернильницы, третьим он что-то корябал на листе желтоватой бумаги, похожей на пергамент. Ещё на столе в канделябре на четыре свечи горели три, одна куда-то запропастилась. Либо хозяин кабинета на свечах экономил.

— Коренева привела, — доложила ему тётка.

— Благодарю, Луиза Павловна, — кивнул тот.

Голос у хозяина кабинета был такой же невзрачный, как и он сам. Да ещё и слегка гнусавый. Судя по шмыганью покрасневшим носом, слезящимся глазам и лежавшему тут же на столе скомканному носовому платку, «клерк» страдал насморком. Надо же, какой реализм! Или он сам по себе такой артистичный?

— Присаживайтесь, я постараюсь вас долго не задерживать, — сказал он, когда дверь за Луизой Павловной закрылась.

— Да мне, собственно говоря, теперь и спешить некуда, у меня впереди целая вечность, — философски заметил я, усаживаясь на скрипнувший подо мной стул. — У меня даже анекдот есть в тему. Могу рассказать.

И видя, что «клерк» вроде бы не имеет ничего против, начинаю:

— В общем, попадает мужик в рай. Все хорошо: люди, еда, даже женщины. И спрашивает архангела: «А можно одним глазком на ад взглянуть?» Дают ему посмотреть, а там ровно всё то же самое, включая ландшафт, но люди почем-то плачут и страдают. «Почему все они такие несчастные?» — спрашивает удивленный мужик. «Да просто они думают, что в раю лучше».

— Рад, что у вас хватает самообладания шутить, — улыбается собеседник, шмыгая носом. — Но всё же не будем задерживать остальных. Если бы не просьба свыше — вы бы сейчас так и сидели в очереди.

Интересно, кто это там за меня так печётся? Уж не сам ли… Так-то я по жизни всегда был атеистом, даже когда атеистом стало быть немодно, когда даже Президенты и их камарилья на каждый праздник шастали в храм, но вот то, что происходило сейчас, серьёзно пошатнуло мои убеждения.

— В общем, Арсений Ильич, свыше вам было отмеряно прожить 92 года. Увы, в результате трагической случайности вы ушли из жизни в возрасте 70 лет. К сожалению, и мы иногда допускаем просчёты, не грешит тот, кто ничего не делает, — развёл он руки в стороны.

— Понимаю, — покивал я. — Но лишние 22 года оказались бы совсем не лишними… А может, я возрожусь в другом теле? Или идеи индусов у вас популярностью не пользуются?

— Почему же, некоторые души получают возможность прожить несколько жизней, и не только человеческих, прежде чем окончательно определятся в райские кущи или кипящие котлы ада… Это я так образно выражаюсь, для вас более доходчиво, — на лице «клерка» появился намёк на улыбку, но он тут же снова стал серьёзен. — У вас же, Арсений Ильич, немного другая ситуация. Мы даём вам возможность ещё раз прожить вашу жизнь. Только не с момента появления на свет, а с 1976 года, когда вы окончили медицинский институт. Перед вами будут открыты все дороги, но, возможно, даже если вы захотите прожить точно такую же жизнь, что-то может пойти не так.

Он взял со стола носовой платок, смачно высморкался и, прежде чем я успел хоть что-то спросить, продолжил.

— И вот ещё что… В качестве, скажем так, компенсации за нашу оплошность в своей новой жизни вы приобретёте некоторые способности, которых у вас не было в жизни прошлой.

Вот тут я подобрался, словно гончая, почуявшая запах добычи.

— А можно об этом чуть подробнее?

— Всему своё время. А прежде чем мы попрощаемся, пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Он подвинул ко мне лист пергамента и чернильницу с торчавшим из неё пером, показывая обгрызенным ногтем, где нужно поставить подпись.

«Я, Коренев Арсений Ильич, даю своё согласие на предложение архангела Рафаила вернуть мне молодость, а также принимаю от него ДАР».

— Так вы…

— Ну да, архангел Рафаил — великий целитель всех живых существ. Я, конечно, мог бы показаться во всей своей красе, но увиденное может вас… хм… немного шокировать. На самом деле я выгляжу несколько иначе, нежели меня изображают иконописцы. Давайте, ставьте уже подпись.

Даже не кровью, а обычными чернилами, подумал я, делая росчерк пером. А спустя мгновение свет в моих глазах померк, и я почувствовал, что куда-то лечу.

Глава 1

— Сенька! Сенька, да что с тобой⁈ Сеня, очнись!

Я с трудом разлепил веки и тут же снова закрыл глаза, едва не ослепнув от яркого солнца. Откуда ему здесь взяться, по-настоящему летнему и жаркому, в конце декабря⁈ Мало того, спине было горячо, словно бы я лежал… Хм, на раскалённом песке, и возможно, это был пляж, так как я явственно слышал шум набегавшей волны, плеск воды вкупе с радостными детскими воплями, крики чаек и ещё доносившуюся откуда-то издалека из радиоприёмника или магнитофона песню ВИА «Весёлые ребята» под названием «Тебе, я знаю, всё равно». Ну и ещё взволнованные голоса совсем рядом, которые казались мне смутно знакомыми.

Я вновь попытался открыть глаза, но уже не так широко, как только что, и на этот раз сумел различить лица склонившихся надо мной людей. А в следующее мгновение снова зажмурился. Потому как то, что я увидел, в моём сознании никак не хотело укладываться.

А увидел я лица своих институтских товарищей… Мужественное, с голливудским прищуром Клинта Иствуда лицо Димки Петровского, который, думаю, вполне мог бы состояться и как актёр, чуть скуластое и веснушчатое рыжеволосого Олега Морозова, и серьёзное, с большими очками на чуть мясистом и крючковатом носу Марка Беленького. И все они с тревогой смотрели на меня.

На лечебном факультете Саратовского мединститута преимущественно обучались девушки, а если точнее, то в двух выпускных потоках учились 79 молодых людей и 103 представительницы прекрасной половины человечества — почему-то эти цифры намертво вклинились в мою память. Наша четвёрка сдружилась сразу, этому способствовал и тот факт, что нас заселили в одну комнату в общежитии мединститута. Все мы приехали из разных городов: я из Пензы, Димка из Тамбова, Олег из Красноармейска Саратовской области, а Марк из Липецка. Уже на первом курсе из нас получилась сплочённая команда, мы старались жить по принципу «один за всех, и все за одного». Нас даже называли в институте «четыре мушкетёра».

Только всё это было полвека назад. В 76-м мы закончили институт и нас разбросало кого куда. Я, к примеру, посещал кружок при кафедре госпитальной терапии, увлекся кардиологией и в итоге остался в клинической ординатуре на кафедре, которая базировалась в саратовской областной больнице. Петровского отправили в Ярославль, Беленького в Брянск, а вот Олегу в этом плане повезло — образовалась вакансия в райбольнице его родного Красноармейска. Понятно, что все трое отправились интернами — годовая интернатура была введена относительно недавно, в 69-м, и просуществовала в моей реальности до 2016 года.

Я же через три года был приглашён в Пензенскую областную больницу имени Бурденко. Ещё три года спустя распахнула свои двери новая клиническая больница имени Захарьина, куда меня сразу же пригласили в отделение кардиологии, которое я возглавил в 1983-м, будучи к тому времени кандидатом медицинских наук. А в 98-м вновь вернулся в областную, также руководителем отделения кардиологии, к тому времени уже в статусе доктора наук.

Судьба у всех нас сложилась по-разному. Морозов после интернатуры поступил в Ленинградскую Военно-медицинскую академию, а в 1981-м в звании капитана медицинской службы погиб в Афганистане. Марк Беленький после интернатуры вернулся в Липецк, стал известным анестезиологом, умер от онкологии в 2012-м. Так что из «мушкетёров» в живых на ноябрь 2023-го оставались только мы с Петровским.

В живых… Я вспомнил, как у меня, кардиолога с почти полувековым стажем, избили на Олимпийской аллее «гости» из Средней Азии, и как затем я оказался… Чёрт, это и правда было чистилище? Во всяком случае, воспоминания были довольно реалистичными. И этот архангел, заявивший, что произошла ошибка и они отправят меня почти на полсотни лет назад, да ещё снабдят какими-то способностями… Интересно, в чём они выражаются? Проявятся ли они в ближайшее время — или хотя бы когда-нибудь — или надеяться даже не стоит?

— Похоже, всё-таки тепловой удар, — услышал я голос Марка. — Давайте перенесём Арсения в тень, и нужно сделать ему влажный компресс на голову. Ещё попить хорошо бы дать воды, а у нас он только пиво.

— Тень вон, под «грибком», а носовой платок сейчас в Волге намочу. Он у меня чистый, — уточнил второй голос.

Это уже Димка говорил. Я открыл глаза и увидел, что вокруг понемногу собирается народ. На меня смотрели кто с любопытством, кто с сочувствием. Слышались советы, кто-то предлагал вызвать «скорую». Одна пожилая женщина негромко высказалась по поводу, что, мол, нечего пиво пить на пляже, ещё бы водку с собой принесли.

Я приподнялся на локтях. К шуму в ушах добавилось лёгкое головокружение, однако в целом я чувствовал себя сносно. Покосился на парочку со «Спидолой», из которой уже доносилась следующая песня в исполнении Магомаева про лучший город земли.

— Парни, не надо меня никуда тащить, вроде нормально себя чувствую.

— Ты уверен? — нахмурившись, спросил Беленький. — Просто так сознание не теряют. Всё же, думаю, стоит тебе перебраться в тень. Сам сможешь встать?

Ох уж этот его менторский тон, над которым мы всегда беззлобно посмеивались… На меня нахлынуло чувство какой-то непонятной тоски, смешанной с ностальгией, аж ком в горле встал, да ещё в носу защипало. Я сделал глубокий вдох, приводя себя в чувство.

— Смогу, чего же не смочь, — выдавил я из себя, как мне показалось, немного жалкую улыбку.

Вскоре я оказался под шляпкой покосившегося пляжного «грибка», по соседству с сидевшей на расстеленном покрывале бабушкой, которая в этот момент назидательным тоном что-то выговаривала девочке лет пяти, наверное, внучке, одетой в одни только красные трусики. На бабуле был допотопный купальник в виде сатинового бюстгальтера на пуговицах чёрного цвета, из которого вываливались дряблые груди, и таких же чёрных, семейных трусах типа унисекс.

В тени я и впрямь почувствовал себя комфортнее, а тут ещё мне всё же на лоб положили смоченный в воде носовой платок. Парни перетащили сюда одежду, а заодно и банку с пивом, которую сейчас держал в руках Олег. Банка была трёхлитровой, на треть наполненная жидкостью тёмно-янтарного цвета. Пиво производства местного пивзавода. Не самое плохое, кстати. Помнится, продавалось в Саратове бутылочное пиво под названием «Саратовское» — так вот дрянь редкостная. А вот разливное ещё можно было пить.

В этот момент я и вспомнил, как полвека назад после сдачи госэкзаменов мы вчетвером отправились на Волгу отметить это дело, затарившись парой трёхлитровых банок местного пива и вяленой чехонью. Причём банки можно было купить прямо возле пивзавода, там ими постоянно торговали старушки. Отмывали банки из-под огурцов или что там в них раньше было, сок, может, какой, а потом торговали ими возле магазинчика у пивзавода. Втридорога драли за свою стеклотару, но покупатель всегда находился. Не всё же пиво в полиэтиленовые пакеты наливать.

А чехонь я обожал. Когда позже проездом или по делам оказывался в Саратове, то всегда закупался на «Центральном колхозном рынке», в народе его называли Сенной, по неофициальному названию площади. Это что же, Рафаил, как и обещал, отправил меня в этот самый день?

Банка, похоже, какое-то время стояла в воде, закопанной в прибрежный песочек, так как пиво было ещё относительно прохладным. Я сделал глоток… Уф, класс! И, даже не успев сообразить, что товарищам уже ничего не останется, нагло опорожнил банку.

— Пардон, братцы, не удержался, — изобразил я кота из «Шрека» — некогда любимого мультика внуков.

Парни заулыбались, а Димка похлопал меня по плечу:

— Да у нас же ещё вон банка в воде стоит. Ты же сам её ставил… Сейчас принесу.

Он метнулся к воде, а Олег сунул мне промасленный газетный свёрток:

— Чехонь будешь?

Из свёртка на меня соблазнительно пахнуло вяленой рыбой, я почувствовал, как рот моментально наполнился слюной. Вскоре я уже чистил рыбёшку, отрывая от хребта сочные, жирные кусочки солоноватого мяса, буквально таявшие во рту. А рядом стояла полная банка тёмно-янтарного саратовского пива, из которой мы отпивали по очереди — рыбу парни тоже не оставили без внимания.

Потянувшись к очередной рыбёшке, я зацепился взглядом за название газеты. Это была «Заря молодёжи» — орган Саратовского обкома ВЛКСМ. Дата стояла 16 июня 1976 года, среда.

— Свежая? — спросил я Марка, который обстоятельно разделывал чехонь.

— Кто? Рыба?

— Я про газету.

— А-а… Вчерашняя вроде… А что?

— Да нет, так просто.

Значит, сегодня 17-е июня, четверг. Ну да, последний экзамен, если память не изменяет, мы должны были сдать вчера, а завтра получить на руки дипломы и распределения на интернатуру и ординатуру.

Между тем Димка уже приник к новой банке, а потом она пошла по кругу. В это время мы как-то не переживали по поводу того, что можно чем-то заразиться, употребляя напитки из одной стеклопосуды. Вон и продавщицы кваса наливают в одни и те же стаканы и кружки, ополоснув их в фонтанчике, да и в автоматах с газированной водой та же ситуация, и никому в голову не приходило заморачиваться из-за такой ерунды.

Димка достал пачку сигарет «Плиска», на упаковке которой красовался всадник с копьём, щелчком выбил одну сигарету, и вскоре уже делал первую затяжку. Его примеру тут же последовал Олег, он курил тоже болгарские, только «Дерби». Мы с Марком, точно помню, курить за время учёбы так и не пристрастились, хотя я честно пробовал ещё в подростковом возрасте — не зашло.

Запивая пивом чехонь, я глядел на раскинувшуюся перед мной гладь Волги с парившими над ней чайками и с одиноким парусом какой-то небольшой яхты, слушал на радостный гомон малышни, под присмотром взрослых копавшейся в прибрежном песке с ведёрками и лопатками… Хорошо! От шума в ушах и лёгкого головокружения не осталось и следа. Я чувствовал себя полным сил, готовым буквально горы свернуть, так, как не чувствовал себя уже лет тридцать. Если даже это сон, включая чистилище — то сон положительный во всех отношениях. А может, я всё-таки умер, и теперь это мой личный рай? Ну или что там после смерти бывает…

А теперь вот очнулся хрен знает где… Хотя почему хрен знает — очень даже понятно, где. Пляж «Городские пески» располагался на острове, рядом с возведённым несколько лет назад мостом через Волгу. Мост соединял Саратов и Энгельс, на остров с него можно было спуститься по лестнице, прямо к пляжу. Островок быстро стал популярным местом отдыха у саратовцев и жителей Энгельса, да и десятилетия спустя здесь летом будут собираться толпы отдыхающих. Наведывался я в Саратов впоследствии неоднократно, и на пляж этот как-то заглядывал. Жаль, загадят его со временем, но пока песочек был относительно чистым, если не считать мелкого мусора и обрывков газет — никаких пластиковых бутылок тут не имелось и в помине[1]. Да и в остальном тут за чистотой следили, хотя «беспризорный» фантик от конфеты «Гулливер» всё-таки попался мне на глаза.

Пляж выглядел весьма натурально, как и песок, на котором я сидел. Снова вспомнилось место, куда я попал перед тем, как оказаться здесь. На самом деле это было или всего лишь посмертные видения? Если последнее, то очень уж реалистично получилось. А то, что я сейчас наблюдаю? Это тоже видения? Если даже так, то и хрен с ним, буду воспринимать как реальность.

— Ну как, смотрю, полегчало? — спросил Петровский.

— Ох, и впрямь полегчало, — не сумел сдержать я улыбки. — Я даже, пожалуй, искупался бы, а то вон после прохладного пивка пот малость прошиб.

— Ты что, тебе сейчас нужен покой…

— Покой нам только снится, — беспечно отмахнулся я.

Я встал и решительно направился в сторону берега. И чем ближе к кромке воды, тем больше ускорял шаг, а в итоге с разбегу влетел в набегавшую волну и поплыл, делая мощные гребки, аккурат в сторону моста, соединявшего Саратов и Энгельс. Плавать я умел и любил, на разных соревнованиях за институт брал призовые места, да и впоследствии летом едва ли не каждые выходные старался проводить у воды, а в остальное время года ходил в бассейн. Сейчас же молодое тело было просто переполнено силой и энергией, так что я уверенно проплыл кролем метров двести, прежде чем остановиться и оглянуться назад. Димка и Олег плыли за мной на небольшом отдалении, причём Петровский уходил в отрыв. А Марк Беленький остался на берегу, стоял у кучки наших вещей под грибком, глядя в нашу сторону, зачем-то прикрыв глаза козырьком ладони, хотя и находился в тени.

Я лёг на спину, лениво покачиваясь на волнах, и закрыл глаза. Кайф! Так здорово я себя не чувствовал целую вечность. Если это сон, то пусть он никогда не кончается. Или хотя бы продлится подольше.

— Ну ты и рванул! Похоже, Сеня, ты у нас в полном порядке.

Парни наконец доплыли до меня, первым, судя по голосу, Димка. Я открыл глаза, повернул голову, стараясь чтобы вода не залилась в ухо. Олег отстал от Петровского не сильно.

— Не похоже на тепловой удар, — продолжал между тем товарищ. — После теплового удара так не плавают. Притворялся, что ли?

— Да нет, правда сознание потерял, — словно бы оправдываясь, ответил я. — А когда очнулся, быстро в себя пришёл. Может и правда это не тепловой удар был, а что-то другое.

— Я бы на твоём месте проверился, вдруг у тебя в мозгу какое-нибудь новообразование появилось и так дало о себе знать, — высказался доплывший до нас Морозов.

— Типун тебе на язык, — покосился на него Димка. — Хотя да, провериться не мешало бы. Что, может, обратно к берегу? Мы же хотели в чебуречную ещё зайти, а я уже проголодался как собака. Одной чехонью сыт не будешь, от неё ещё больше аппетит разыгрался.

В тот же момент у меня в животе заурчало — так отреагировал мой молодой организм на упоминание чебуречной. Я помнил кафе «Чебуреки», в которое мы любили студентами захаживать. Оно располагалось на улице Братиславской. Правда, когда мы поступали в институт, улица ещё называлась Вольской. Только три года назад в честь города-побратима Братиславы она получила новое название. Впрочем, в 91-м Братиславская снова стала Вольской. Вернее, станет… Чебуреки там готовили сочные, и стоили они, если память не изменяет, 12 копеек за штуку. Для вечно голодного и вечно нищего студента неплохой вариант.

Впрочем, не такими уж и нищими мы были. Не сильно рассчитывая на родственников, помогавших нам по мере сил — Морозову, например, из деревни постоянно присылали домашние сало, колбасу, всякие закрутки, которые мы тут же съедали — вся наша четвёрка ещё и пусть нечасто, но разгружала вечерами, а то и ночами вагоны на товарной станции «Саратов-2». Даже Марк Беленький пахал наравне со всеми, так что, несмотря на его неказистый вид, который подчёркивали вечные очки, парнем он был жилистым, а в борьбе на руках с ним мог соперничать далеко не каждый.

Так вот на разгрузке вагонов мы имели примерно по 10–15 рублей за вагон. Если какие-нибудь арбузы или ещё что-то, удобное в разгрузке — платили меньше, а если, к примеру, приходили вагоны с цементом в многослойных бумажных мешках, то по высшей планке. Ну и в больнице подрабатывали: на первых курсах санитарами, зарабатывая мойкой полов в отделениях, кормёжкой лежачих больных, помогая менять под ними постельное бельё, выносом мусора, а с третьего курса — медбратьями, иногда оставаясь на ночные дежурства.

Так что на эти вот тёмно-коричневые, расклешённые по нынешней моде от бедра брюки, бежевый батник (попросту рубашка) в тонкую красную полосочку, и полуботинки на платформе и с мощным каблуком, делавшие меня при моём среднем 177-сантиметровом росте выше на 3 сантиметра, я заработал честным физическим трудом. Помню, помимо обычных штанов (не считая трико с кедами для уроков физкультуры) и запаса рубашек имелась у меня ещё модная чёрная водолазка, должна лежать сейчас в комнате общежития.

Надо было на джинсы копить, они сейчас как раз набирают популярность в стране Советов, куда более удобная одежда в обиходе. А клёши через пару лет начнут отходить в прошлое. Да и ботинки… В такую погоду в них ходить — это что-то. По идее сандалии бы натянуть, а лучше лёгкие кроссовки, но в СССР с кроссовками беда. Свои появятся лет через пять, не раньше, а импортные можно купить только у фарцовщиков. Если ты, конечно, не сын дипломата или капитана сухогруза, ходящего в загранплавание. Или не спортсмен, благодаря высоким спортивным результатам имеющий возможность выезжать за границу.

Парни были одеты примерно так же, разве что Марк носил обычные брюки и ботинки. Всё-таки для него медицина была на первом месте, а всё остальное он считал несущественным. Ну, кроме, наверное, нашей дружбы, которую мы сумели пронести с первого курса до… В общем, исходя из того временного отрезка, в который я попал, с первого по шестой.

Ещё у меня были солнцезащитные очки, что я обнаружил, разбирая свою одежду. Да-да, помню, как купил их этой весной за пятёрку с рук у студента с хирургического факультета. Батя у него занимал хорошую должность, будучи заместителем директора Саратовского жирового комбината, в составе различных делегаций выезжал за границу, откуда регулярно привозил какой-нибудь дефицит. Эти очки с наклейкой «Ray-Bans» были привезены из Венгрии, но я отнюдь не был уверен и в той жизни, и сейчас, прожив ещё почти полвека, что это не подделка, а настоящая «фирма́».

Тем не менее, в этих очках, в батничке, расклешённых брюках и полуботинках на платформе я выглядел модным парнем. Сейчас, с высоты прожитых лет, всё это выглядело наивно и смешно. Ну хоть волосы до плеч не отпустил. Да особо и не отпустишь с военной кафедрой. Полковник Смирнов считал, что будущему медику не пристало выглядеть, как какому-то «хыппи». Опять же, длинные волосы под шапочку убирать замучаешься. Девчонки вон как мучились зачастую, пытаясь прибрать свои кудри. Так что в институт мы одевались куда как более скромно, предпочитая обычные брюки и пиджак, да и рубашку скромных оттенков, ну или водолазку.

А пошарив по карманам брюк, помимо нескольких купюр и горстки мелочи обнаружил наручные часы «Командирские». То-то у меня на левом запястье виднелась незагорелая полоска кожи. Это были те самые, знаменитые «Командирские», Чистопольского часового завода. Мне же их мама подарила, когда я поступил в ВУЗ. Сумела урвать в «Военторге» ещё зимой, за 45 рублей, и хранила, спрятав от меня, ждала, пока поступлю. А вот если бы не поступил? Наверное, всё равно бы подарила. Они меня сопровождали по жизни почти тридцать лет, пока окончательно не вышли из строя, после чего пылились в серванте.

Мама… Как же я по тебе соскучился! Ничего, скоро увижу. Насколько я помнил, в Пензу я должен попасть буквально на днях, после того, как получу направление в клиническую ординатуру в саратовской областной больнице, к которой приступлю в августе. До этого в Саратове можно не появляться. В принципе, расстояние-то между городами всего ничего, чуть больше двухсот километров по трассе, так что я иногда наведывался домой и на выходные, не говоря уже про летние и зимние каникулы. Для мамы радость, да и мне хорошо: всегда накормят вкусным борщом и любимыми пирожками с капустой и яйцом. С собой обратно тоже прихватывал, угощал друзей.

А вот отец ушёл рано, когда мне было 15. Он всю жизнь проработал врачом на «скорой», вернее, все свои 43 года, пока однажды в их «буханку» не влетел гружёный щебёнкой «МАЗ». Погибли водитель и мой отец, а ехавшая с ними фельдшер на всю жизнь осталась инвалидом. Водитель грузовика был трезв, просто торопился на объект, и не справился с управлением.

— Банки куда денем? — выводит меня из грустных воспоминаний голос Морозова. — Не тащить же их с собой.

В прошлый раз мы их, кажется, тут и оставили. Память меня не подвела.

— Да вон давай у кустиков поставим, — предложил Беленький с несвойственной представителям его национальности расточительностью. — Может, кому пригодятся.

Хм, а ведь такую банку можно было сдать, кажется, за 40 копеек. Две банки — 80 копеек. Это же почти два литра пива! Но Марк и впрямь почти ничем не походил на потомка Авраама, во всяком случае в его характере черт, присущих людям этой национальности, я не замечал на протяжении многих лет, благо что время от времени мы пересекались.

— Мальчики, вы банки выбросить хотите? — услышали мы голос бабушки из-под «грибка». — Отдайте лучше мне.